Текст книги "Доза (СИ)"
Автор книги: KrisssTina V
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)
Теперь это не имело значения. Его семья, вместе с принципами, понятиями, с фамильными драгоценностями, библиотекой и красотой шла на дно, и он бы не удивился, если бы, вернувшись домой, обнаружил Малфой Мэнор, погрузившийся в бездну.
– Гарри! Гарри! Гарри! – шумела гостиная.
Симус усадил его на плечи и таскал повсюду. Конструкция была неустойчивой, так что все, кто попадался им на пути, быстро убегали, чтобы не оказаться раздавленными.
– На восьмой минуте! – завопил Дин, поднимая кубок. Гермиона искренне надеялась, что в нем был тыквенный сок или вода, а не что-то алкогольное, потому что выяснять у нее не было ни желания, ни сил. – На восьмой! Гарри, ты уничтожил их!
Рон, что стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки, прокашлялся с улыбкой.
– На минуточку, кое-кто отбил каждый мяч.
– А кое-кто забил каждый мяч, – проворковала Джинни и потянула Симуса за локоть, намекая, что надо бы Гарри спустить на землю.
Если бы эти двое начали целоваться в ту же секунду, как только ноги Гарри коснулись пола, никто бы не удивился, но, слава Мерлину, они не стали этого делать. Зато оба покраснели до корней волос.
– Ребята, это было так круто! – завопил Невилл, подудел в свисток, и все снова зашумели. – Школа давно не видела такого разгромного и, что главное, быстрого финала.
– Интересно, а как там слизеринцы?
– Наверное, пеной исходят! Видели лицо Монтегю? Позеленел, как садовый гном после бабулиных удобрений. Я думала, он Малфоя прибьет на месте.
– Ничего смешного, вроде бы Малфою стало плохо.
– Если бы стало плохо – игру бы остановили, так ведь, Гарри?
Дальше Гермиона не слушала. Она присела на ступеньках перед спальнями девочек и прислонилась лбом к перилам. Слабость накрыла ее и не покидала. Она не хотела оставаться одна, поэтому продолжала сидеть так, в производимом шуме, в поле зрения людей, которых бесконечно любила.
Для нее больше не было зеленых и красных, Слизерина и Гриффиндора. Все смешалось в грязно-коричневую массу, и ей нестерпимо хотелось расплакаться, только вот никто не заметил бы. А плакать одной и прятать в себе невыносимую, острую боль так надоело. Хотелось закричать, что все плохо, почему они не видят происходящего? Неужели несколько мячей в воздухе и шайка ненавидящих друг друга спортсменов, перекидывающих эти мячи – это все, что их интересует?
Она прикрыла глаза. Под веками запекся бурой кровью образ раздавленного страхом Малфоя. Гермиона никогда прежде не видела, чтобы кого-то так сильно сковывало ужасом. Паника не давала ему дышать, играть, летать, говорить. Он не видел никого вокруг и готов был позволить избить себя, так что… Нет, не было ничего хорошего в такой победе. Она верила в то, что Гарри не захотел бы кубок, если бы знал, каким путем он ему достался.
Она посмотрела на друзей. Теперь на плечах у Симуса сидел Рон, а Гарри и Джинни делали вид, что не переплели пальцы за спинкой дивана. Гермиона улыбнулась, рассматривая их изрисованные лица, широкие улыбки, взъерошенные макушки и абсолютное счастье в глазах.
Аккуратно, шаг за шагом, она выбралась из гостиной и прикрыла за собой дверь. Полная Дама осуждающе посмотрела на нее, заявляя, что собирается спать и будить себя позже уже не позволит. Гермиона лишь отмахнулась от нее.
Комната была белой, как бумажные листы. Стены, полы, потолок, постель – все было белым, но в этом не было больничной приторности, наоборот. Драко почувствовал себя счастливым, открыв глаза.
Он сел. Мягкий матрас даже не скрипнул под ним. Кучка пуха от подушки взмыла в потолок и перышки начали опускаться на него, щекоча лоб, нос, ладони.
– Проснулся? – горячие руки обвили за шею.
Драко улыбнулся. Ему нравилось смотреть на полоску солнечного света, распластавшуюся по полу. Щека коснулась щеки, локон волос показался в поле зрения, и Драко поймал его, скрутив в пружинку.
– Да. А ты?
– Я давно не сплю. Любовалась тобой.
Драко рассмеялся. Чувство счастья, переполнявшее его, разгорелось и стало расширяться, как воздушный шар. Он боялся, что сейчас его разорвет изнутри от этого ощущения.
Он выкрутился, опрокидывая горячее ото сна тело, укладывая его под себя. Уперся ладонями в подушку, навис сверху.
Грейнджер. Она была такой же, как на уроках – лохматой и свежей, словно только что выбралась из ванны с лепестками. Она была… Простой, без излишеств и острых граней. Она была как сотни других, но в то же время – единственной такой. Улыбнувшись, она потянулась к его губам. Драко застыл на секунду, дразня ее. Ладонь проехалась по бедру, под длинную футболку. На ней не было трусиков, и пальцы скользнули внутрь – легко, не встречая препятствий. Грейнджер выгнулась, ахнула, ноги ее раздвинулись, а рот приоткрылся.
Драко залюбовался ею. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это слишком. Так хорошо в его жизни не бывает, но Драко отмел ее с легкостью, ни о чем не жалея.
Он вошел в нее плавно, одним медленным толчком. Внутри все заклокотало, удовольствие впилось в его кожу, а пальцы Грейнджер впились в его плечи. Она сжала его с силой, и на секунду Драко подумал, что не выдержит долго. Она была такой жаркой, скользкой под ним и совершенно открытой. В ее ясном взгляде не было ни капли неправильных эмоций – только чистая страсть, растекающаяся шоколадом, и нежность, в которой она топила его, пока он двигался, рывками вырывая стоны из ее губ.
– Пусть это не заканчивается, – прошептала она.
Драко наклонился, чтобы собрать капельки с ее рта.
– Хорошо.
– Нет, ты не понимаешь, – она взяла его лицо в ладони, на мгновение Драко застыл. Выражение ее лица вмиг стало измученным, она словно молила его, но не могла произнести вслух все, чего желала. – Пусть это никогда не заканчивается.
Он хотел ей ответить – убедить, что он лучше вырвет себе легкие, чем будет дышать каким-то другим запахом, трогать какое-то другое тело, целовать какие-то другие губы… Но не успел. Со стороны балкона что-то щелкнуло. Драко отвернулся. Грейнджер подалась вперед, ее губы скользнули по его горлу к плечам, пальцы зарылись в волосы.
– Постой, – он мягко отстранил ее.
Грейнджер снова впилась в него – на этот раз злее, агрессивнее. Она забилась под ним, сминая простыни, ее голова начала трястись, а тело – выгибаться, но уже не от удовольствия.
– Нет, нет, никогда, ты же пообещал.
– Я только посмотрю, что там… Мне нужно… Только посмотреть.
Он встал. Грейнджер вопила и плакала, она выкрикивала его имя, но Драко не оборачивался. Он чувствовал холод, скользнувший по голым ступням – балкон оказался открытым, а за ним – чернота.
Во рту стало сухо и приторно. Он отодвинул занавеску – чернота, такая густая, что нельзя было различить что-либо, поманила его, потянула, и вскоре белые стены, потолок, теплая постель вместе с обнаженной Грейнджер, все расплылось, словно кто-то плеснул водой на уже готовую картину.
Драко обернулся. Дверь захлопнулась, и чернота засосала его, как в трясину.
Долгое время он стоял, всматриваясь в ночь – непроглядную и сырую. Снова дул ветер, как на матче. Только на этот раз он был пронизывающим до костей и холодным, как зимой. Драко обнял себя руками.
– Эй, – позвал он и сделал шаг вперед.
Под ногами смялся газон. Драко прищурился, оглядываясь. Кое-где из черноты стали выплывать очертания, и вскоре, присмотревшись, он узнал это место. Стадион. Взмывающие ввысь трибуны, кольца и ограждения, раздевалки и разметка. Перед глазами проплыл, подгоняемый ветром, пустой пакет, Драко потянулся, чтобы поймать его, но его ослепило. Прямо напротив загорелся фонарь – ярко, как будто мог один осветить все поле.
Драко прищурился, глаза защипало от накатившихся слез. Он прикрыл лицо ладонью, а когда открыл их вновь – увидел ее.
Она стояла посреди поля – в длинном черном платье, сапогах с острыми носами, в волосах ее блестела заколка. Драко узнал эту заколку – он видел ее миллион раз у себя дома, она была серебряной, с большими изумрудами, составленными в виде розы.
– Мама? – он шагнул навстречу. Думал что мама пойдет тоже, что они встретятся, упадут друг к другу в объятия, но она продолжала стоять.
Ему пришлось ускорить шаг. Ветер хлестал по его лицу, горло горело от боли, песок забивался в глаза. Шаг за шагом, он приближался к маме, а она словно отдалялась от него. Чем быстрее он шел, тем дальше она была, и, в конце концов, он побежал. Под ногами хрустнуло что-то, ступни опалило болью, но он бежал и бежал, не чувствуя ничего кроме бесконечного желания приблизиться к ней.
– Мама!
Он давно не видел ее. Он много месяцев не оставался с ней наедине, не говорил с ней, не спрашивал, как же его жизнь превратилась в подобный ужас. А ведь она могла бы сказать хоть что-то. Она могла бы дать совет, послушать, стереть кровь с его рук.
– Мама!
Когда он упал, споткнувшись о брошенную метлу, она словно увидела его. Драко встал на колени, и мама, она оказалась так близко, прямо перед ним, добрая и красивая, только немного грустная.
– Ты упал! – воскликнула она и села рядом, взяла его лицо в ладони.
– Ничего страшного, – вымученная улыбка коснулась его губ. У него болели ноги и душа. Душа – особенно. Разорванная в клочья, она болталась из стороны в сторону, как флаги факультетов на ветру.
– Нет, на матче. Ты упал. Я видела.
– Нет. Нет, мам, я не упал. Я здесь.
– Ты упал.
Ее голос дрогнул, а потом стал холодным. Похожим на отцовский. Драко вздрогнул, как от пощечины. Ему показалось, что сейчас его начнут отчитывать. И он даже зажмурился, но пальцы мамы заскользили по его лицу: очертили брови и уголки губ, дотронулись до век и исчезли.
И ему пришло в голову, что падением она считает их с Грейнджер разговор. Как он прижимал ее к себе и просил не плакать. Как она обнимала его за пояс и не хотела отрываться, словно уйди он – и ее мир поблекнет.
Мама видела их? Ей кто-то сказал? Откуда она знает?
Драко открыл рот, чтобы спросить, но из груди вырвался задушенный всхлип.
– Это ничего, – сказала мама, погладив его по волосам. – Ты дружишь только с хорошими ребятами, правда?
Драко кивнул. Мама улыбнулась – на этот раз искренне, как улыбалась ему на каникулах, когда он спускался к завтраку.
– Будь осторожен, сынок. Будь осторожен.
Наконец, возможность говорить вернулась, и Драко прошипел:
– Что?
– Будь осторожен с людьми. Будь внимателен. Иначе ты можешь снова упасть.
Она улыбнулась еще раз. Драко заметил, что кожа ее стала сухой, кое-где появились морщины, а уголки губ больше не изгибались так легко и красиво.
Больше она ничего не сказала. Встала и пошла, не оглядываясь, а Драко все пытался подняться на ноги, но земля тянула его вниз, пока он, наконец, не захлебнулся воздухом.
Проснуться удалось не сразу. Какое-то время его бросало из одного сна в другой, но ни один из них больше не был таким четким, реалистичным и пугающим.
Драко встал, вокруг стояла темнота, и с соседней кровати раздавался храп Гойла. Забини в комнате отсутствовал.
Он нашел на тумбочке Блейза стакан воды и осушил его, но жажда никуда не исчезла. Сны, налипшие на кожу, все еще окружали его. Он как будто пытался вырваться из водоворота, видел лицо Грейнджер, мамы, Кэти Белл, которая недавно вернулась в школу. Он думал, что следовало бы поговорить с ней. Просто поговорить, и тогда станет ясно, помнит ли она что-то, хотя…
Какая разница? Какая, к хренам собачьим, вообще разница, если все уже решено и кончено?
С Драко покончено. Что бы ему ни снилось – теплое тело Грейнджер в его руках или мама, умоляющая его быть осторожным. Это больше никогда ничего не изменит.
– Ты зачем встал?
Драко не заметил, когда именно Блейз появился в дверях. Он прокашлялся и вернулся к своей кровати. Мысли путались, ноги все еще дрожали, и он словно бы чувствовал запекшуюся кровь у себя на ступнях, но ее не было.
«Это всего лишь сон», – сказал он себе, но чувство смыкающейся над его головой черноты не покидало. Его как будто закапывали живьем. Давила тяжелая, плотная земля и крышка гроба.
– Выспался.
Забини посмотрел на пустой стакан. Взмахнув палочкой, снова наполнил его водой и сел. Драко смог разглядеть трещинку у него над губой и расплывающийся под глазом синяк.
– Послушай, если ты волнуешься насчет парней – забей. Монтегю больше слова тебе не скажет, а у остальных претензий и не было.
Драко хмыкнул.
– Это никак не связано с твоим разукрашенным лицом?
– Неважно.
Важно, блять, важно!
Как ты можешь быть так добр ко мне? Ко мне – к тому, кто не зовет тебя по имени и готов был отдать годы дружбы за крошечную дозу, которой хватило на одну ночь? Как?
Малфой помотал головой.
Потом улыбнулся, и слова сами вырвались у него изо рта.
– Вряд ли я достоин твоей дружбы, Забини.
Блейз почти рассмеялся тоже, но тут же зашипел от боли, прижав ладонью кровоточащую губу.
– Тебя, блять, никто не спрашивает, достоин я или нет, Малфой.
И вдруг… Стало так спокойно. Исчезательный шкаф, Пэнси, Снейп, Дамблдор, куча недоделанных дел. Они выстраивались в цепочку у Драко в голове, и он понятия не имел, как выпутается из всего этого, но была одна вещь, которую он понял, услышав смех Блейза.
Он никогда не заставит его рисковать собой.
Ни ради себя, ни ради Грейнджер. Это будет его, Драко, подарок ему. Даже если последний. Даже если их пути разойдутся или Драко просто… просто исчезнет, сотрется с лица земли. Блейз больше не впутается ни в одно дерьмо по его вине. Никогда.
Он схватил мантию и набросил ее на пижаму. Волшебная палочка нашлась под подушкой.
Забини вскочил.
– Куда ты идешь?
Драко похлопал его по плечу.
– Ложись спать, Забини.
Наверное, нужно было увидеть бледную, голую, горящую от возбуждения Грейнджер во сне, чтобы собрать по кусочкам план ее спасения. Он не был гениальным. Он был ужасным, непродуманным и требующим кучи доработок, но у него не было на это времени. Со дня на день Беллатриса свяжется с ним, и все будет кончено. Кон-че-но.
Забини не должен был помогать ему с Грейнджер, потому что не должен был рисковать из-за той, на которую ему плевать.
Драко был нужен тот, кому не плевать.
Все оказалось проще некуда. Мысли в голове успокоились, паника отступила, и теперь он был готов. Если отбросить панический ужас и чувство безысходности, закрыть глаза и подумать, то можно найти крючки и зацепки, можно обнаружить, что есть дыры и просветы, нужно только тщательно их искать.
Он постучал в дверь трижды, и через секунду она отворилась. Крам стоял перед ним одетый, как будто даже не ложился спать, и глаза его при виде Драко расширились.
– Однажды Дурмстранговец всегда Дурмстранговец? – спросил Малфой, посмотрев ему прямо в лицо.
Крам нахмурился.
– Что? Почему ты не спишь? Ты хорошо себя чувствуешь, Драко?
Эта его показная правильность, маленький словарный запас, добродушная улыбка и полный нейтралитет в том, что касалось работы. Никаких любимчиков даже среди друзей. Никакой предвзятости во время игры. Кого-то это подкупало, Малфоя это раздражало, а Грейнджер смотрела на него сияющим взглядом.
Но речь не об этом.
– Мне не нужна переигровка матча, – сказал Драко.
Крам прикрыл за собой дверь и оперся спиной о стену.
– Тогда чего ты хочешь?
– Ты не хороший парень, ведь я прав?
– Не понимаю.
– Ты можешь сколько угодно ломать себя ради нее, водить ее на пикники и втираться в доверие к ее друзьям, но ты – воспитанник Каркарова. Если будет нужно, ты перегрызешь ради нее глотку.
Наконец, до Крама будто дошло, и взгляд его стал прямым. Он никогда не смотрел на них так во время тренировок. Вся его сущность, то, что в нем взращивали годами в Дурмстранге, все это выползало наружу сейчас, в темноте коридора, пока Малфой сверлил его взглядом.
– Ты хочешь, чтобы я кого-то убил? Ради Гермионы?
Драко склонил голову набок. Что-то циничное, злое поднималось от живота к горлу, и это наполняло его такой энергией, что, казалось, если он закричит – все окна в замке разлетятся на миллион осколков.
– Да.
Крам помотал головой, будто не веря.
– И кого же?
Драко проглотил рвущийся наружу крик.
Все сходилось. Как детская картинка, как страницы старого фолианта. Страницы нумеровались в голове сами по себе, оставалось сложить их в стопку и, наконец, прочесть.
– Меня, – ответил он.
Лицо Крама застыло, превратившись в маску. Несколько мгновений он смотрел на Драко, не моргая, после чего открыл дверь в комнату и отступил на шаг.
– Мне нужны подробности.
Драко послушно шагнул внутрь.
Гермиона вспомнила свое первое патрулирование в Хогвартсе. Со значком на груди, с гордо вздернутым подбородком она шагала по коридорам, а Рон семенил следом и ворчал на новые порядки. Его не устраивало, что они должны обходить школу вместе со слизеринцами, Гермиона была полностью с ним согласна, но не горела желанием это обсуждать.
– Трудности закаляют, – сказала она тогда и, кажется, даже поверила в собственные слова.
Сейчас же она шла по коридору и не видела перед собой ничего.
Месяцы, как страницы календаря, пробежали перед глазами и исчезли. Гермиона не листала этот календарь, не вчитывалась в строчки, но все равно в ее памяти отложились многие моменты. Страшные моменты. Прекрасные моменты.
Как долго еще Хогвартс будет таким? Год? Пять лет? А, быть может, неделю? Как долго он будет помнить, что Гермиона Грейнджер была старостой девочек от факультета Гриффиндора, что у нее были отличные оценки, и она с лучшими друзьями много раз боролась здесь со злом. Останется ли от Хогвартса хоть что-то, когда начнется война, а в том, что она начнется, можно было не сомневаться.
Она провела ладонью по щербатой стене. Прижалась к ней, стараясь прислушаться. В Хогвартсе у стен есть уши. Они слышали, как она звала на помощь, когда Малфой сбросил ее с башни? Слышали, как в Пэнси вселилось нечто, что теперь давит ее изнутри? Могут ли они рассказать это другим ребятам, что придут в школу десятью годами позже?
Она думала о Малфое. О том, что случилось утром. По школе еще разлетался смех и крик, разговоры и слухи. И будут разлетаться, пока Хогвартс-экспресс не увезет их отсюда. Любопытство заставляет учеников болтать и слушать, придумывать свои версии и расширять чужие. Что скажут о Малфое завтра за завтраком? И будет ли он достаточно силен, чтобы выслушать все это?
Гермиона тряхнула головой. Мысли о Малфое налипали на нее, как колючки чертополоха. Он был потерянным, ясный суровый взгляд смазался и потемнел. Как бы сильно она не ненавидела его временами, ей бы не хотелось больше видеть его таким. Наверное, он приснится ей ночью – с этой испариной на лбу, потрескавшимися губами и безумным видом. Его горячие руки, отбрасывающие ее ладони. Он пытался отпихнуть ее, но, в конце концов, она победила.
Она победила в битве над Малфоем, ему пришлось говорить с ней, обнимать ее, слушать ее рассуждения.
Эта мысль размазала по губам Гермионы рассеянную улыбку. Ей было стыдно, что она улыбалась, потому что ничего хорошего в утренней ситуации не было, да и в будущем ничего светлого не предвиделось. Но она позволила себе маленькую вольность – просто порадоваться одному моменту.
Она дошла до лестницы и шагнула вниз. Ступеньки хрустнули под ногами. Гермиона подумала, что сейчас ей снова предстоит прокатиться, но лестница продолжала крепко стоять на месте. И вдруг что-то привлекло внимание Гермионы, что-то внизу. Этажом ниже, освещаемый только серебристым светом луны, лежал человек. Он свернулся клубочком, словно замерз или спал. Черная мантия накрывала его, подобно одеялу.
Гермиона ускорила шаг и приблизилась. Последняя ступенька бесшумно исчезла из-под подошвы.
– Извините, – осторожно позвала она. Во рту пересохло от нервов. – Кто здесь? Здесь нельзя находиться после отбоя. Я староста.
Человек не шевельнулся. Гермиона огляделась. Тревога собралась у нее в животе и поднялась к горлу. Она потянулась за палочкой, крепко сжала ее, вытянув перед собой.
Подошла совсем близко, осторожно присела, чтобы коснуться плеча рукой.
Ничего.
Гермиона набрала воздуха в легкие.
Беспомощный крик застыл у нее в груди, когда она перевернула тело.
Черные волосы, пухлый рот, приоткрытый в застывшей просьбе, и главное – глаза. Большие, испуганные и остекленевшие, застывшие навсегда.
Это была Пэнси. Она была мертва.
====== Глава 26 ======
Гермиона никогда прежде не слышала в Хогвартсе такой тишины. Она была осязаемой, густой и тяжелой, давила на плечи и грудь, больно впивалась в ребра. Сквозь эту тишину невозможно было пробиться и внутри что-то с силой сжимало оледеневшие органы.
Гермиона никогда прежде не видела, как плачут слизеринки, за исключением Пэнси, а теперь… Они плакали из-за нее. Не все, только студентки старших курсов, но их слезы были настоящими. Под небом, что грозилось вот-вот обрушить на их головы тонны воды, они впервые, пожалуй, на памяти Гермионы, выглядели такими хрупкими и живыми.
Гарри взял ее руку в свою и крепко сжал пальцы. Гермиона сделала маленький вдох, сжала в ответ. Левое плечо прижималось к горячему плечу Рона, но холод все равно забирался ей под кожу, он сковывал все тело и, казалось, она в жизни так сильно не мерзла.
Слизеринцы стояли в стороне от остальных. Они были, как черная стена, непоколебимая и крепкая – никто не шевелился, только грудь Дафны сотрясалась в безмолвных рыданиях.
– Ты в порядке? – прошептал ей Гарри.
Гермиона вдохнула полной грудью. В воздухе ощутимо пахло грозой.
– Нет. Я могла спасти ее.
Ей было больно об этом говорить. И скорее всего это не было правдой на сто процентов, но сейчас эмоции в ней бушевали так сильно, что она готова была найти свою вину везде, даже там, где ее не было.
Профессор Дамблдор, стоя на узеньком помосте, говорил речь. Голос его, усиленный заклинанием, разносился по окрестностям замка, долетал, наверное, даже до Запретного леса и не было шанса прослушать хоть слово.
– Нет, не могла, – настаивал Гарри. – Ты пыталась, но мы оба знаем, что ты не смогла бы. Это черная магия. Сильная магия. Ты безупречна в заклинаниях, Гермиона, но ты ничего не знаешь о таком.
А ей хотелось бы знать. Нет, не так. Она должна была знать.
Все шесть лет в школе она наивно полагала, что черная магия ее не коснется и обращаться к ней ей не следует. А нужно было. Если бы она уделила этому время, а не зацикливалась на учебниках по нумерологии, травологии и зельеварению, то, возможно, смогла бы сделать хоть что-то.
А ведь она искала средство. В какой-то момент она была уверена, что вот-вот приблизится к разгадке, но опоздала. Возможно, будь у нее больше времени, прояви она больше упрямства… Черт побери.
Она чувствовала на себе взгляд Рона и совесть придавливала ее к полу. Он ведь ничего не знал. Целый год он купался в неведении и непонимании, и если Гарри было известно хоть что-то, то Рон не имел никакого понятия о том, что происходит. Она лгала ему в глаза весь год и продолжала называть себя его другом.
Но сейчас он ни о чем не спрашивал, ничего не говорил. Просто прижимался к ней плотнее и внимательно смотрел на директора.
– Мисс Паркинсон была отличной ученицей, прекрасной старостой и хорошим другом, – паузы, которые профессор расставлял между предложениями, были слишком громкими, они оглушали своей тишиной. Гермиона сделала маленький вдох и тошнота снова напала на нее, ударяя с размаху. – На наших глазах она становилась сильной волшебницей, которая могла бы вместе с нами противостоять злу. Но зло сделало это с ней раньше.
Шепот волной прошелестел по толпе. Студенты боялись, не понимали, злились и отказывались верить. Черная магия в Хогвартсе означала, что директор не справляется со своими обязанностями, к тому же семья Пэнси уже связалась с Министерством, чтобы доложить о произошедшем.
Гермиону восхитило то, как стойко держался Дамблдор, учитывая обстоятельства. Гарри выпустил ее пальцы, и Гермиона вытерла вспотевшую ладонь о мантию.
Она боялась закрывать глаза – под веками отпечатался образ лежащей на полу мертвой Пэнси. Их одноклассницы. Старосты девочек. Язвительной, капризной, наглой, но жизнерадостной девушки, которая умела ходить на высоких каблуках и устраивала грандиозные праздники в школе. Девушки, которая плакала у нее на глазах, умирая от любви, засыхая от ревности, погибая от невозможности стать желанной для одного-единственного человека.
Гермиона закрыла ладонью рот и попыталась приглушить рвотный позыв. У нее было такое чувство, будто рот ее наполнился кровью. Проглотить ее она не могла, выплюнуть – тоже, и все давилась этим отвратительным вкусом, не понимая, откуда он взялся.
Потом повернулась и поискала Малфоя взглядом. Светлая макушка обнаружилась сразу – он стоял у стены, рядом с Блейзом и Гойлом, выражение его лица невозможно было разглядеть, но девушка была уверена, что Малфой не показывает никаких эмоций. Лицо белое и каменное, взгляд – пустой и холодный. Спина прямая, подбородок вздернут, одна рука прячется в кармане и явно сжимает палочку.
«Посмотри на меня, – думала, приказывала, молила она, но Малфой не шелохнулся. – Скажи мне, что все хорошо».
Она не понимала, когда это стало так важно. После игры что-то перевернулось между ними. Как будто невидимые клешни на пару минут содрали с Малфоя его привычную броню и оставили голое тело. Он обнимал ее. Он делился с нею своим страхом – смело, отчаянно, без лишних слов. Больше всего на свете она боялась, что он снова оттолкнет ее сейчас, когда они так нужны друг другу. И дело не в гребаных чувствах, к черту их. Им просто нужно было справиться со всем этим вместе.
Вместе. Так нелепо было произносить это слово по отношению к ней и Малфою, даже если не вслух, а лишь мысленно.
Что-то происходило. Не только в его голове, но и вокруг него. Что-то происходило, и это что-то медленно, шаг за шагом двигалось к своему завершению. Плохое предчувствие, что резало Гермиону без ножа уже не одну неделю, теперь усилилось во стократ и больше не было возможности избавиться от него.
Все закончилось довольно быстро. Палочки, вздернутые в небо, сотни бледно-серых огоньков, напоминающих вселенной, что была такая девочка, Пэнси Паркинсон, которую дети теперь провожали в путь. Просто огоньки, но все они словно стали единым целым, когда столкнулись в небе.
Гарри догнал Гермиону и Рона у дверей, когда все возвращались в замок с улицы.
Он дождался, когда их перестанут окружать люди, и глубоко вдохнул.
– Я уйду сегодня вечером, – прошептал он, внимательно следя за реакцией.
Рон потоптался на месте.
– С директором?
– Да.
Гермиона потерла глаза. Голова разболелась, а одежда, изрядно потрепанная за день, прилипла к телу. Было уже так поздно. Наверное, перевалило за полночь или наоборот, скоро забрезжит рассвет. Она потерялась во времени. За последние часы произошло так много событий.
– Мерлин, почему сегодня?
– Думаю, он боится того, что за ним придут… Ну, знаешь, учитывая обстоятельства.
Ей невыносимо было осознавать, что им приходится считать смерть Пэнси «обстоятельствами». Потому что на самом деле ее убили. Ее убили, они с Гарри это знают, Малфой это знает, но они не могут ничего сделать сейчас.
Она выхватила в толпе взгляд Снейпа. Он был горячий и черный, Гермиону прошибло дрожью подступающего отвращения.
Он это сделал. Он впустил в нее сущность, и теперь Пэнси была мертва.
– Гарри, – торопливо произнесла Гермиона, поворачиваясь к другу. – Гарри, послушай, у меня плохое предчувствие. Сначала Пэнси, с которой что-то сделали, потом вы с Дамблдором покидаете школу. Слишком много шума, и Хогвартс остается без защиты. Это как-то неправильно.
– Эй, – он мягко и совсем невесело улыбнулся. – Ничего плохого не произойдет, пока здесь есть ты.
– Я не способна ни на что, как показала практика.
– Не смей так говорить! – воскликнул Рон.
– Это правда. Я всегда думала, что я сильная, ведь мы столько прошли, но на самом деле… На самом деле мы просто дети, Гарри! Мы дети, и мы не должны так сильно бояться, мы не должны все делать сами, не должны!
Гарри прижал ее к себе и зашептал в лоб:
– Все будет хорошо. Никто не знает, что Дамблдор покидает школу.
– Мы не можем знать, кому он сказал.
– Послушай меня. Я сделаю все возможное, чтобы вернуться быстрее. А вы присмотрите за Снейпом и Малфоем. Думаю, если они и замышляют что-то, то вы это заметите.
Она посмотрела в его глаза. Такие темные в свете этих огоньков, что все еще горели в вечернем небе. Потом кивнула и опустила взгляд. Возможно, Гарри прав. Скорее всего, ничего не произойдет, она просто напугана.
Рон потрепал ее по плечу.
Все как будто перевернулось с ног на голову. Какой она пришла в школу в этом году? Сильной, уверенной в себе, с еще чуть больше задранным носом, потому что ее назначили старостой. Она хотела доказать всем, что нет ничего, что сбило бы ее с пути. Но сбилась. Оступилась. Заблудилась так сильно, что не знала, за что схватиться, чтобы как-то привести мысли в порядок.
Сейчас она чувствовала себя разбитой и жалкой.
В начале года все было просто – Рон встречался с Лавандой, а она ревновала. Малфой цеплял ее, а она ненавидела. Гарри бился за их жизни, выполняя поручения Дамблдора, не спал ночами, тренировался и умудрился стать лучшим на зельях, но все это было будто не год, а десятилетие назад.
Она больше не была уверена в их будущем.
– Все будет хорошо, – повторил Гарри, прощаясь с ними у лестницы. Их пути расходились на сегодня. Он собирался подняться в кабинет директора, а Рон и Гермиона должны были обдумать свои дальнейшие действия.
«Я должна рассказать ему все, – думала она, глядя как Гарри поднимается по ступенькам наверх, как его спина в слишком огромной толстовке скрывается за поворотом. – Рассказать им обоим».
Это было так сложно.
Рон смотрел на нее, словно ждал, когда она наконец заговорит. Это было неизбежно, и слов так не хватало. Ей хотелось провалиться сквозь землю за эту ложь, что рекой лилась из ее рта весь год, а теперь… Если она ничего не объяснит, то, наверное, потеряет его навсегда.
– Рон, ты должен пообещать мне кое-что, – произнесла она, когда людей вокруг почти не осталось. – Не ищи Снейпа. Не следи за ним, он опасен, пообещай не искать его, дай мне сначала поговорить с Малфоем.
– Что ты знаешь?
– Я все расскажу, но позже.
Она видела, как тает его доверие к ней, будто снежинки на солнце, но ничего не могла с этим поделать.
– Ладно, – неохотно кивнул он. – Тогда мы пойдем к Малфою вместе.
– Нет, я должна поговорить с ним одна.
– Почему?
– Я не могу объяснить сейчас.
– Ты не можешь объяснить? Или ты не хочешь? Что происходит, Гермиона?
– Рон, пожалуйста.
Слезы снова собирались в уголках глаз, и ей пришлось приложить все усилия чтобы побороть их.
Рон вгляделся в ее лицо, а потом сухо произнес:
– Ты лжешь мне. С каких это пор мы лжем друг другу?
