Текст книги "Ненормальный практик 9 (СИ)"

Автор книги: Извращённый отшельник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Тишина.

Корнелия смотрит на меня, не моргая. Я на неё. Между нами всего-то три метра комнаты, и при этом одновременно целых девять лет.

Дистанцию можно преодолеть в мгновение. А вот девять лет куда более сложная задачка. Что-что, а прыгать во времени не умею, да и слава Богу.

Корнелия. Помню её двадцативосьмилеткой. Яростной, опасной, чуток безумной. Женщиной, заманившей меня в свой особняк, дабы убить ради развлечения. И стоило ей получить отпор, так влюбилась. Потом гналась за мной через полстраны, соврала про нашу ночь, выторговала обещание жениться. Взбалмошная девица. Возможно, я бы и не пришёл, если бы не увидел как в Долине Костей она смотрела в лицо смерти, сражаясь. Гордая львица с изюминкой, пожалуй, так можно охарактеризовать её. Она даже может быть милой, что забавно. Вернее, была. В общем, скучно мне с ней никогда не было. И с мечом в бой пойдёт, и с ножом в платье сыграет в прятки. Для Ненормального Практика самое-то, не заскучаю. А надоест, или я ей надоем, так разбежимся, делов-то? Вот только сейчас передо мной – другая женщина. Может, не совсем, но отшлифованная временем, как осколок стекла водой. Чего стоит один взгляд. Такой суровый, даже не смотря на то, что она сейчас явно готова разреветься, но терпит. Жёсткость в скулах. Прямая осанка, достойная королевы. Она стала больше. Не в размерах конечно же, в масштабе личности. Аура архимагистра. Вся такая серьёзная, деловая. Замечаю родовое кольцо на её среднем пальце. Вот как, значит стала главой Романовых-Распутиных. Ясно теперь, откуда такая жёсткость. Обстоятельства вынудили быть сильной.

И я.

Стою перед ней – восемнадцатилетний пацан. Такой же, как и был бродяга-бродягой. Будто вчера убежал из этого города, а сегодня вернулся.

Переступаю порог. Закрываю за собой дверь.

– Не против? – киваю на кресло напротив.

Она не ответила. Просто продолжала смотреть. Фиолетовые глаза, как два колодца без дна. Ну, раз молчит, значит не против, так что присаживаюсь.

Между нами столик. Две чашки. Остывший чай.

– Корнелия.

Имя. Просто имя. Но стоило его произнести, что-то в её лице дрогнуло. Еле заметно. Как рябь на воде от упавшего листа. И тут же разгладилось.

– Девять лет, – повторяет она. Голос ровный. Спокойный. Выдрессированный на светских приёмах и переговорах. Идеальный, как лёд на реке – сверху гладкий, а под ним чёрная вода и течение, способное утащить на дно. – Все эти девять лет я ждала объяснений. Не оправданий. Объяснений. Почему?

Киваю.

– Понимаю. Для этого я и пришёл. Начнём по порядку?

Она медленно моргает, мол хорошо.

Собственно я и приступил:

– После боя с Андерсоном в Долине Костей под личиной наёмника Воробья, как ты наверняка поняла после того перфоманса с воздушным поцелуем, я был разрушен физически. Раны, перегрузка, тело отказывало. Мой человек занёс меня в пещеру в стороне от места битвы, и я прилёг, чтобы восстановиться. Думал отключусь на неделю, может две. – Умолкаю. Смотрю ей в глаза серьёзнее некуда. – Но проснулся три недели назад. Девять лет спячки. Восстановление прошло успешно, однако забрало время. Всё это время.

Никаких оправданий. Ни «пойми меня». Ни «я не хотел». Она заслужила факты.

Корнелия действительно повзрослела, слушала молча. Её прекрасное бледное лицо не изменилось, ни на миллиметр. Только чуть расширились зрачки. А пальцы на подлокотнике кресла вжались. Поняла, что это не был осознанный уход с моей стороны. Не предательство. Не бегство. Не другая женщина. Сон. Просто сон, который длился вечность.

– Дальше, – сказала она.

Не «бедный ты мой». Не «как это ужасно». Просто – говори дальше, потому что ей нужна вся картина. Целиком.

– Когда проснулся, узнал у путников сколько прошло времени. С минуту постоял в шоке. Потом обдумал свой маршрут. Решил первым делом двинуться в Британию и закончить дела. Месть за семью. Я – последний наследник угасшего клана Северовых. Слышала про таких? – она кивает, при чём без удивления, отчего становится сразу понятно, она уже в курсе обо мне, что ж, это упрощает рассказ. – В общем, я провёл в Лондоне около пяти дней.

– Предателей нашёл?

– Нашёл. Убил всех до кого смог добраться.

Она кивает. Для неё месть была естественным делом. Романовы-Распутины тоже не прощают предательства.

– Чем ещё занимался в Лондоне?

– Да всем по-маленьку. Столкнулся с местными Лордами. Они охотились на меня. Ничего нового. В процессе завалил Лорда немцев, ну, он сам виноват, устроил террор на столичной арене. Пытался убить британскую королеву.

– Изабеллу, – колюче произнесла Корнелия, при чём так, будто сейчас вынет нож.

– Да. Я её спас, как раз-таки от немца. А после случайно вытащил меч из камня.

– Случайно, – повторила она без интонации.

– Нуждался в оружии. Опёрся спиной на какой-то камень. Увидел рукоять. Дёрнул. Ну и вышло, что вышло.

– Ты вытащил Экскалибур… случайно.

– Я не знал, что это он.

– А потом вернул обратно.

– Мне не нужна чужая корона.

Тишина. Она явно всё переваривает. Складывает факты, ищет несостыковки.

– Так. – она чуть откинулась в кресле. – А теперь расскажи мне про неё.

– Про кого?

– А их много? – вскидывает бровь Корнелия. – Я про ту девку, что таскалась с тобой в Лондоне. Мои люди сообщили, что некий молодой человек исчез с арены после того, как вернул Меч в камень. Исчез в столбе света. С девицей под боком. – Она чуть наклонила голову. – Молоденькой. Пепельноволосой. Которая при всех называла его «Хозяин» и «мой господин». Прямо на глазах у пятидесяти тысяч зрителей.

Значит ей и это доложили. Тем мне проще.

– Ты её прекрасно знаешь. Аннабель Винтерхолл. Бывший генерал Британии, что сражалась с нами. Архимагистр второй ступени. Девять лет назад, я подчинил её. Теперь она служит мне.

Думаю, лучше не уточнять, что в служение входит и кровать, и война, и верность, и вещи, которым я не могу дать название.

Корнелия не моргает.

– Аннабель значит. Вот как. Она с тобой?

– Да. Со мной. В данный момент ждёт в таверне.

Я не прятал этого. Не смягчал. Не подбирал слов. Корнелия – та женщина, что предпочтёт удар правды, чем лживую сладость.

Снова тишина.

Длинная. Тяжёлая.

– Знаешь, что самое страшное, Александр? – тихо произносит Корнелия.

Молча жду.

– Не ожидание. К нему привыкаешь, притираешься, как к старой ране, болит, но ходишь. Самое страшное – это надежда. – Её голос не дрогнул. Ни разу. Но стал тише. Тоньше. Как натянутая до предела струна. – Каждый вечер я ждала. Заваривала две чашки. Садилась к окну. И думала: может, сегодня. Может, сегодня он придёт. Может, сегодня дверь откроется, и он будет стоять тут. Со своей вечной наглой улыбкой. – Она сглотнула. В фиолетовых глазах влага. – Девять лет, Александр. Иногда я думала, может ты умер? Погиб. И я больше не увижу ни тебя, ни твоих глаз. Жить в неведении, даже не зная, в порядке ли ты – хуже смерти. Я уже была готова на то, чтобы ты был с другой, бросил меня, лишь бы жив.

Мне нечего было ответить. Не сейчас. Пусть выговорится. Любые слова сейчас как горсть песка, брошенная в океан – ничтожны по сравнению с её пережитыми чувствами.

– А потом, – продолжает она, и вот тут в её голосе проступил холодный, отточенный клинок, – буквально вчера на банкете в Константиновском дворце юная девочка в алом мундире встала перед всем Петербургом. Перед нашим императором. Перед всем высшим светом. Передо мной. – Фиолетовые глаза впились в мои. – И назвала тебя «моим». Перед всем миром, представляешь.

Удар.

Не физический. От физического я бы уклонился. От этого – некуда.

Изабелла. Значит заявила права? Публично? При Корнелии. При всех. Вот тебе и Кнопка, Саня. Утёрла тебе нос.

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что любое слово сейчас прозвучит как оправдание.

Корнелия смотрит. Ждёт. Не ответа, по типу «я тут не при чём». Не объяснения, как так вышло, а моей позиции. Она хочет знать не «почему», а «что дальше».

Что ж, дам ей то, что она заслужила. Правду. Всю и целиком.

– Изабелла считает меня «своим» по праву Меча. Помимо этого, я спас ей жизнь. Она молода, сильна, упряма. Но, давай учтём, что я не обязан контролировать её действия. – всё это говорю ровно, без тени смущения и добавляю. – Фрея и Ингрид, кстати, тоже здесь, в Петербурге. И обе по-своему важны для меня. Что до Аннабель, она всегда будет рядом. Такова моя жизнь, Корнелия. Грязная, нелепая, запутанная. Не хочу делать вид, что она другая.

Вот так. Всё на столе. Все карты вскрыты. Бывший генерал-любовница, юная королева Британии с претензиями, две северянки с незакрытыми гештальтами. Полный набор.

Тишина.

Самая длинная в моей жизни. Длиннее, чем девять лет спячки.

Корнелия медленно откинулась в кресле.

– В нашем мире, – произносит она тоном, от которого даже я ощутил холодок, – сильный практик берёт столько жён, сколько может удержать. Это не новость для меня. Мой дед имел троих, прадед – пятерых. – Пауза. – Вопрос не в том, сколько у тебя женщин, Александр. – Она наклонила голову. Волосы скользнули по плечу. – Вопрос в том – к кому ты пришёл первым.

Вот он момент, тот самый женский намёк, по типу «кто я для тебя?». И я мог бы соврать. Мог бы сказать красивое «к тебе», и это было бы полуправдой. Потому что да, она – первая, к кому я пришёл ночью, один, через крышу. Но не первая, к кому я поехал. Но врать я не люблю, только не близким.

– Я заехал к Белому Клыку по дороге, – говорю как есть. – Фреи и Ингрид не было.

Она безотрывно смотрела мне в глаза.

– Но первая дверь, в которую я постучал ночью, твоя, Корнелия. Не Фреи. Не Ингрид. Не чья-то ещё. Потому что обещал.

Да, с опозданием в девять лет, с целым обозом проблем за спиной, с пустыми карманами. Но пришёл.

Корнелия не шевельнулась. Смотрела. Молчала. Лёд не тает так быстро. Но трещина появилась, показывая что под ледяной бронёй живое, горячее, бьющееся сердце.

Она медленно потянулась к фарфоровому чайнику. Наклонила. Тёмная струйка полилась в пустую чашку. Чай давно остыл, но разве это важно?

Поставила чашку передо мной и с только ей понятным облегчением произнесла:

– С возвращением.

Беру ту. Фарфор холодный. Чай – горький, перезаваренный. Она что, реально перезаваривала его девять лет⁈ Делаю глоток. Худший чай в моей жизни. Но почему ж пью его и пью? До конца, до последней капли. В груди странное чувство горечи вперемешку с чем-то приятным. Чёрт побери, она ждала девять лет. Для столь красивой девушки с такими возможностями, уверен, это было непростое испытание.

Опускаю испитую чашку. Смотрю на Корнелию и лезу в карман.

Она в непонятках приподнимает бровь.

Достаю маленький мешочек. Развязываю. И вынимаю кольцо.

Не золотое. Не с бриллиантом. Простое, серебряное. В моём стиле, да. Такое же обычное, как и я. Прикупил его ещё в Лондоне, когда гулял на ярмарке. Не знаю, почему, но именно оно приглянулось среди сотен вычурных.

– Корнелия, – блин, почему мой голос стал НАСТОЛЬКО торжественным. – Я опоздал на девять лет. И ты должна знать, я не буду идеальным мужем. Я сплю годами, постоянно влипаю в неприятности. У меня куча минусов. – смотрю в её распахнутые фиолетовые замершие глаза. – Но я пришёл. Как и обещал.

Мир замер. Лунный свет ночи и тот, казалось, перестал светить.

Корнелия смотрит на кольцо. На меня. И впервые за всю эту ночь, за все девять лет, её броня даёт трещину. По бледной щеке скользит слеза, следом вторая. Говорят Романовы-Распутины не плачут, врут всё.

Она протягивает руку, тем самым дав своё согласие.

– Ты опоздал на девять лет, Александр Северов, – её голос наконец дрогнул. Совсем чуть-чуть. По-женски. – Значит, будешь наверстывать.

– Наверстаю, не переживай, жёнушка.

И надеваю ей на палец кольцо.

Вот и всё, Воробей, долетался. Сказал слово девять лет назад, а его, как говорится, не поймаешь, чай не Воробей. Такой вот каламбур. Но теперь даже интересно, как мы уживемся…

Глава 4

Мы говорили, говорили и говорили. Обо всём. Куда подробнее о моей поездке в Британию. О том, что я постоянно попадаю в задницу, и Аннабель тут точно не при чём. Затем Корнелия рассказывала о своих прожитых девяти годах. О встречах с Фреей и Ингрид. О тренировках. О войне, что ещё длилась после моего ухода. О мире. О кучи брачных предложений, что ей делали. О ссорах с матерью на этой почве. О поисках Потеряева Потеряшкина Потеряшковича – то бишь меня. За окном уже светало, а мы всё болтали и болтали. Даже странно, обычно с меня не вытянешь больше трёх предложений, а я тут душу изливаю как у психотерапевта, при чём бесплатно. Никогда у них не был. Уверен, Корнелия неплохо бы так вписалась в современное общество в данной специальности. Конечно, я не жаловался на жизнь, больше с юмором, иногда она даже улыбалась.

Чай выпили. Она заварила новый, в новом чайнике, за что я мысленно поблагодарил всех Богов, иначе не выдержал бы испить ещё чайник чифира или чем был тот девятилетний отвар.

– Раз мы всё выяснили, – улыбнулась Корнелия, но как-то суховато, видать что-то задумала, – Нам нужно поговорить теперь не как мужчина и женщина, а как главы родов.

Так и думал. Предчувствие снова отработало свою зпшку.

– Что ж, давай поговорим. Только вот, в должность главы я всё ещё не вступил, но, думаю, последний наследник тебя тоже устроит.

Она кивает:

– Верно. И будучи наследником ты должен прекрасно понимать, что сделал, придя сюда. Одно дело – ты вручил мне обручальное кольцо, и я его приняла. Но ты, при этом, пришёл в дом Романовых-Распутиных. Одного из четырёх великих кланов. Если тебя кто-то видел, к полудню весь Петербург будет знать.

– И?

– И для двора это далеко не любовный роман, милый, а политический союз. Романовы-Распутины и Северовы. Против кого? Вот что спросят. Северовы и Империя… ты знаешь эту историю. Ваш клан не получил помощи во время осады, а несколько лет назад вашу землю поделили, половина ушла Империи. И тут, наследник возвращается, а первое, что делает – идёт к главе великого клана.

А она – молодец. Даже жаль, что меня никто не видел, было бы занятно щекотнуть нервы местным аристократам, да и императору.

Вслух, естественно, произнёс совсем другое. Скажем так, сделал свой ход в сторону своей суженной:

– Корнелия.

– Да?

– Помнишь, что я говорил тебе тогда, до Долины? Что если ты выйдешь из клана, мы сможем пожениться без последствий. Без политики. Просто ты и я.

Она сглатывает. Попалась.

– Помню.

– А ты стала главой.

– Стала.

– Выходит, не дождалась? – говорю это легко, шутливо. Но мы оба знаем, что это не шутка.

Корнелия скрещивает руки. Смотрит на меня так, что хочется одновременно обнять её и щёлкнуть по носу.

– Не дождалась, – повторяет она. – Дядя умер. Кто-то должен был взять управление. Мать не могла. Осталась только я. Ты предложил мне выбор девять лет назад и исчез. Жизнь подставила под другой.

Киваю. Всё справедливо. Глупо было бы обижаться. Натура у меня такая, могу уколоть, чтобы не только я ощущал себя виноватым, особенно, когда есть за что. Да, я простой человек со своими неприятными чертами.

– Но теперь ты ведь можешь выйти, – пожимаю плечами. – передать руководство клана. Назначить преемника. Это не так сложно.

– И на кого я его оставлю?

Её голос стал тише. Хрупче. Что-то назревает.

– На больную мать?

И тишина.

Вот в чём дело. Загвоздка в этом.

– Наталья больна?

Корнелия отвернулась к окну.

– Всё случилось пять лет назад. Эфирное истощение узлов. Прогрессирующее. Необратимое. – всё это она произносит ровно, как зачитывает медицинский отчёт. Но пальцы на скрещённых руках побелели. Переживает за мать, это ж очевидно. – Ты наверняка знаешь, что наш клан специализируется на эфирной медицине? Романовы-Распутины – лучшие целители Империи. Мать была личной лекаркой императрицы. Лечила неизлечимое. А теперь… – Корнелия сглотнула. – Мы испробовали всё. Все существующие методики. Приглашали специалистов из Европы, даже Китая. Каждый разводил руками. Организм разрушается. Медленно. Но неотвратимо.

Н-да. Вот тебе и новость, как ведром ледяной воды на голову. Герцогиня Наталья Романова-Распутина, которая когда-то на балу заключила со мной пари: если Корнелия не выйдет из рода ради нашей свадьбы – стану её слугой на два года. Я тогда посмеялся. Она – нет. У неё вообще было своеобразное чувство юмора. Или его полное отсутствие, хрен разберёшь.

И теперь она умирает.

Смотрю на Корнелию. Бедняжка девять лет ждала жениха, стала архимагистром, возглавила клан, и при этом каждый день наблюдала, как её мать угасает. Боги. Сколько ещё она несла на своих плечах, пока я мирно дрых в пещере?

– Давай я осмотрю её.

Корнелия грустно усмехнулась. Не дабы обидеть меня или проявить снисхождение. Именно грустно. Как человек, которому предлагают зонтик во время наводнения.

– Милый, – произносит она мягко, – наш клан – лучшие эфирные медики на континенте. Мать лично лечила болезни, от которых отказывались академические лечебницы. Как думаешь, не испробовали ли мы все существующие способы?

Я не ответил. Просто смотрю на неё. Без улыбки. Без наглости. Молча. И приподнимаю бровь.

Корнелия осеклась. Вновь всмотрелась в моё юное лицо, без единой морщины, без седого волоса, без тени усталости, что точно должна была так или иначе отпечататься на человеке, прожившем столько. Всё это выходило за рамки всего, что знает этот мир. При её вопросе о том, как так вышло? Просто отшутился, но, естественно, в недалёком будущем всё ей объясню.

– Ты… – начала она и вздохнула: – Ты ведь знаешь что-то. Что-то, чего не знают наши медики. Чего не знает никто. Не зря же тебя прозвали Ненормальным Практиком, – и в её голосе, впервые за всю ночь, прозвучала надежда. Та самая, неубиваемая. Только теперь – не за себя. За мать.

– Веди уже. Попробую разобраться с твоей мамой.

Больше никаких доводов о том, что это НЕВОЗМОЖНО. Корнелия просто повела меня по коридору третьего этажа. Хуже ведь уже не будет, верно? Её мать скоро итак отправится к праотцам, да праматерям. Так что моё вмешательство, по сути, ничего для неё не изменит. Хотя бы поздороваюсь с тёщей. Врачом я никогда не был, какие-то особые целительные техники не изучал, только своего мира. В этом же – просто надеялся на силу регенерации. Понимаю, с лечением Натальи не справились гуру эфирной медицины, но всё же, стоит попробовать парочку моих способов. Вот и иду за Корнелией, чувствуя, что могу только сильнее её расстроить, если не смогу помочь. Но постараюсь. А там будь, что будет. Я ж не волшебник, ё-моё.

Мимо мелькает тёмное дерево, портреты, и чем ближе подходим к дальней комнате, сгущается горьковатый запах эфира. Не больничных препаратов. Скорее, алхимическая варка. Небось, в особняке и лаборатория есть.

– Предупреждаю, она не такая, как ты помнишь, – предупреждает Корнелия, не оборачиваясь. – Но если подашь вид, что жалеешь её, она тебя уничтожит. Словесно. Даже сейчас. Так что будь готов.

– Не переживай, Корнелия, я помню твою мать. Жалость – последнее, что она вызывает.

Подходим к двери.

Корнелия постучала. Из комнаты раздался голос, куда тише, чем я помнил, хрипловатый, но с той же стервозной интонацией:

– Если это завтрак, оставь за дверью. Если очередной «доктор», скажи, что я уже умерла. Если это ты, Корнелия, то входи, но учти, я не в настроении. Особенно в такую рань.

– Я. И я не одна, – Корнелия открыла дверь, и вошла первой.

Захожу за ней. Комната довольно милая, светлая, зря думал, что тут нечто кровавого барокко или ещё какой-то чуши, так любимой богатыми аристо. Книжные полки вдоль стен, письменный стол, кресло у окна. На подоконниках – рядами склянки с эфирными составами, явно её собственные разработки. Значит, даже при смерти продолжает работать. Разумеется, что ещё должен делать гений медицины, доживающий последние деньки. Уважаю. Любимое дело всегда высекает в нас – людях, столь странных созданиях, крохотную искру жизни, растягивая ту на год-другой. Тело ломается, а душа, зараза такая, всё поёт.

Сама Наталья, вернее, то, что осталось от той горячей женщины с бального вечера, сидела в кресле. В строгом тёмно-сером платье с высоким воротником, седые волосы убраны. Потому что Романовы-Распутины не валяются в постели в халатах, даже если умирают. Но её вид…

Корнелия не преувеличивала.

Пятьдесят шесть лет, а выглядела на все восемьдесят. Отнюдь не элегантная, а болезненная худоба. Кожа, когда-то фарфоровая, стала серой, как гнилое дерево. Скулы торчат. Руки на подлокотниках совсем истончали, с проступающими чёрными венами, ещё и тремор. Аура, которая помнилась мне плотной и давящей, как морозная ночь, сейчас едва мерцала, как свеча на сквозняке. Только дунь, и погаснет. Ей, действительно, осталось немного. Месяц? Пара недель?

Но вот глаза.

Глаза были те же. Фиолетовые, осознанные, острые как скальпель. Глаза хищницы. Больной, прикованной к креслу, но всё ещё способной откусить руку, если сунешься слишком близко.

Она подняла взгляд на дочь. Потом и на меня. Прищурилась. Несколько секунд изучала. И её брови медленно поползли вверх. Левая рука, лежавшая на подлокотнике, затряслась сильнее прежнего. Единственный признак шока, который она была не в силах удержать.

– Нет, – раздался её хриплый голос. – Не может быть.

– Может, – и улыбаюсь ей.

– Мальчишка? Как? Ты… Это же ты… – и взглянула на дочь. – К-Корнелия, это же он? Я не брежу?

– Он самый. – кивает та.

Наталья снова зыркнула на меня не веря:

– Ты разве не мёртв?

– Был. Там сказали, им такие засранцы не нужны, и вернули.

Наталья не улыбалась. Да и какие шутки в её-то состоянии? Иногда я такой придурок. Она медленно перевела взгляд на Корнелию. Взглянула на её руку. Прямиком на кольцо. Обратно на меня. И на её измождённом лице проступило нечто. Было ли это радостью за дочь? Вряд ли. Как бывшая глава рода, она разучилась радоваться открыто. Скорее, просто получила удовлетворение. Как шахматистка, чья фигура, считавшаяся потерянной, вдруг вернулась на доску. Вот только слишком поздно.

– Значит, ты сделал ей предложение, – устало произносит она. – Спустя девять лет.

– Верно.

– Наглый мальчишка, как вообще посмел вернуться? Прийти к нам в дом.

– Мама, – нахмурилась Корнелия,

– Что «мама»? – фыркнула Наталья, продолжая бурить меня туманным взглядом, похоже, у неё и со зрением проблемы. Кольцо увидела, ведь Корнелия стояла подле, а вот мою морду не разглядела, тогда б точно были вопросы. Тем временем, Наталья продолжала изливать на меня ведро помоев, для удобства чуть откинулась в кресле, что далось ей с усилием, вон как вся сжалась от боли, но голос не дрогнул. – Ты хоть можешь представить сколько моя дочь ждала тебя? Скольких хороших молодей отвадила? Сколько я выслушивала в свой адрес от всего высшего света, а? Нет. Я не могу одобрить ваш брак, даже не рассчитывай на это, подлец.

Во завелась. Мне-то ладно, как-то всё равно, а Корнелия вон как сжалась.

Наталья тем временем с профессиональным прищуром лекаря, пыталась разглядеть меня, но не выходило.

– Ну что вы, маменька, никакого одобрения я и не прошу. Так, зашёл поздороваться.

– Не называй меня маменькой.

– А девять лет назад не возражали, – и ухмыляюсь. Да, странный подход, но с этой женщиной только так.

– Девять лет назад я была здорова и могла дать тебе пощёчину. Сейчас боюсь, рука отвалится на полдороги. – Она произнесла это буднично, без жалости к себе. Без драмы. – Так что наслаждайся моей беспомощностью, пока можешь.

– Вы и беспомощная? – хмыкаю. – Вещи из разных вселенных, маменька.

– Льстец, – фыркает она. И тут же надрывно закашлялась. Корнелия шагнула к ней, но Наталья остановила её жестом. Прокашлялась. Вытерла губы платком. – Так. Всё. Хватит любезностей. Ты пришёл не целоваться, а поздороваться. Поздоровались, можешь уходить. – пауза, её старческие глаза вдруг блеснули. – Или всё же целоваться? Как в прошлый раз? – и ухмыльнулась беззубой улыбкой. Жуть.

– Мама! – Корнелия побледнела.

– Что? Он не рассказал тебе, как скрепил наше пари? – Наталья посмотрела на неё с абсолютно невинным видом. – Поцелуем. В губы. Глубоким. С языком. Твой женишок, милая, целовал свою будущую тёщу как последнюю шлю…

– МАМА.

– Ладно, ладно, – Наталья отмахнулась трясущейся рукой и снова повернулась ко мне. – Итак, зятёк. Зачем ты здесь? Как видишь, мне конец. Если встанешь на колено, извинишься, как следует, так и быть, можешь быть рядом с Корнелией какое-то время, пока она не одумается и не увидит, какой ты убогий.

– Ох, столько комплиментов, маменька, смотрите, могу и завестись.

– Александр! – фыркает Корнелия уже на меня.

Подмигиваю ей. Ну хоть сейчас мой придурошный юмор зашёл, вон как бабка Наташка лыбится дёснами. Сам же серьёзнее говорю:

– У вас эфирное истощение узлов. Прогрессирующее. Необратимое. Всё верно?

– По мнению всех существующих специалистов, – кивает та с горькой иронией. – а я, между прочим, лучший из них. И да, как и все, тоже развела руками. Впервые в жизни. Неприятное ощущение. Не рекомендую.

Молча смотрю на неё, уже без нахальной улыбки, без наглости.

– Выйди, Корнелия. И прикажи – никому не входить.

– Что? – Корнелия тут же напряглась.

– Мне нужно осмотреть её. Без свидетелей. И без вопросов. Возможно, попробовать кое-какой способ.

Наталья молчала. Уставилась на меня. В глазах лучшего медика Империи проворачиваются шестерёнки.

– Что ты задумал? – произнесла она тихо.

– Кое-что интересное, – смотрю в её фиолетовые больные глаза. – Боишься?

– Наглый, как и всегда, – фыркает та.

– Какой есть.

Корнелия же произносит:

– Александр, ты уверен? Это не убьёт её?

– Хуже точно не будет, доверься мне.

Корнелия посмотрела на мать. На меня. И кивнула. После чего вышла, закрыв дверь.

Мы остались вдвоём. Я и герцогиня.

Щёлкаю пальцами.

Воздух в комнате вмиг загустел – просто поставил контурный барьер тишины. Ни звука внутрь, ни звука наружу. Ну и, бонусом – блокировка входа. Даже если архимагистр начнёт ломиться в дверь, будет минут пять форы. Достаточно, чтобы закончить процедуру.

Наталья усмехнулась.

– Контур тишины? Неплохо. Хотя структура странная, я таких не…

Я же подхожу к ней, легко подхватываю, весила она сейчас килограммов сорок, не больше.

– ОЙ! – герцогиня вцепилась мне в ворот. Глаза распахнулись. – Ты что удумал, мальчишка⁈ Верни меня на место! Немед…

– Тише, девочка, – перебиваю её спокойно, укладывая на кушетку у стены. – Если хочешь жить.

– Д-девочка⁈ – она задохнулась от возмущения. – Да как ты! Я тебе в матери! В БАБКИ!

Кладу палец на её тонкие губы.

– Тихо. Сейчас ты – не герцогиня, даже не мать моей невесты и тем более – не лучший лекарь Империи. Просто пациентка доктора Александра Северова. А я не терплю говорливых девиц на своём столе. Даже тех, кому малость за пятьдесят.

Эх, её взгляд фиолетовых глаз я запомню навсегда. Сухие губы под моим пальцем шевельнулись, ну точно готовилась выплеснуть ядовитую тираду, способную отравить целый город. Но всё же мой взгляд, то, КАК я на неё смотрел, без тени шутки, без наглой ухмылки, с абсолютной уверенностью, всё это в купе заставило её замолчать. Она сглотнула. Откинулась на кушетку. И только прошипела:

– Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, что носил меня на руках…

– Могила, маменька.

– Не называй меня…

– Лежать. Молча. Это приказ.

Она умолкла, при чём впервые на моей памяти. Что ж, и хорошо. По сути, терять ей нечего. Так что скорее из любопытства или откровенной скуки решила подыграть мне и дать шанс.

Лежит смирно, и на том спасибо. Сам же стою рядом. Закрываю глаза. Выдох. Всё! Готов к очередной ненормальной работёнке! Поднимаю ладони над её тощим телом и приступаю плести контур. Пасы как у ткача. Медленные, точные, выверенные. Воздух меж ладонями и её телом густеет, наполняется золотистым свечением. Главное – не убить её своим эфиром. Аккуратнее, нежнее, воздушнее. Уверен, она ощущает дискомфорт, даже от такого минимального эфирного воздействия. Но терпит. Заинтересовалась? Вероятно. Гении такие гении – готовы и собственную руку отрубить, лишь бы получить ответ на сокровенное. Через пару секунд слой за слоем сформировал контурную схему. Тонкая-тонкая, ажурная, как паутина из чистого света. Развернул её над герцогиней, повторяя очертания её тела, и подключаю к её эфирной системе. Узел за узлом. Канал за каналом. Добиваюсь полной синхронизации. Работёнка ювелирная. Надеюсь, она не скажет что-то типа: Саша, ты – ювелир. Боже. Иначе я засмеюсь в голос и всё рухнет, а бабушенция точно отъедет на Небеса вне очереди. Так, успокоиться. В этом мире никто не в курсе о том Сане. Только я.

Наталья, спасибо небесам, уставилась на проекцию. Глаза лучшего медика Империи расширились настолько, что я всерьёз забеспокоился, не выпадут ли.

– Что… – шепчет она. – Что это за техника? Что за контур?

– Контур-проекция с полной синхронизацией эфирной системы практика, – отвечаю, не отвлекаясь от схемы. – Можешь не напрягать память, в учебниках нет. Моя наработка.

– Твоя⁈ Но эта структура… я никогда… двойное сопряжение через резонанс⁈ Это теоретически невоз…

– Лежать. Молча.

– Прости…

Вот, уже слышится в её голосе капелька уважения. Покажи женщине то, чего она хочет, и она в твоём подчинении. Кому – сапожки. Кому – неизведанный контур. Так и живём.

Наталья замолкла, но фиолетовые жадные глаза гения-медика продолжали бегать по контурной схеме, впитывая каждую деталь. Лекарь до мозга костей, что с неё взять, даже на смертном одре конспектирует.

Сам же провожу полное сканирование её организма. Внимательно. Методично. Докапываясь до каждого миллиметра. Рассматриваю каждый узел, каждый канал, каждую мельчайшую структуру её эфирной системы. И то, что увидел, было интересно.

– Так, – произношу обыденным тоном. – Всё не так плохо, как я думал.

– Не так плохо⁈ – прошипела она. – Пять лет мне все говорят, что я умираю, а ты…

– Тихо. Слушай и учись, герцогиня. Я – не лучший медик в ваших краях, но неплохой контурщик. Не знаю, может тебе повезло, что у тебя такой грамотный зять, но поблагодаришь позже. Для начала смотри вот сюда, – тычу на точку проекции, что пульсирует тёмно-багровым. – Видишь? У тебя эфириумные наросты. Целая колония сформировалась в предузелье шестого узла.

Наталья прищурилась. Вгляделась. И побледнела, что при её нынешней серости кожи казалось невозможным.

– Я… видела уплотнение в этой зоне, но интерпретировала это как дегенеративное изменение ткани…

– Вот только это не дегенерация, а кристаллизация. Наросты перекрыли канал, – провожу рукой вдоль проекции. – Из-за этого нарушился поток эфира к шестому узлу. А шестой потянул за собой седьмой. И дальше – каскадом. Нарушение циркуляции по всей нижней ветви. Вот почему все ваши медики разводили руками – они лечили симптомы, а причина – здесь. В предузелье. Скорее всего, стандартная диагностика сюда не добирается.