Текст книги "Учитель моего сына (СИ)"
Автор книги: Инна Инфинити
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 38. Лучик надежды
После полицейских приезжает координатор из поисково-спасательного отряда. Представляется Мироном и начинает задавать вопросы по существу: во что был одет Леша, какие особые приметы, в какие места любит ходить. Он не спрашивает ни про атмосферу в семье, ни про мои взаимоотношения с ребенком. Потому что это не поможет его найти. Все вопросы Мирона касаются только примет Леши и потенциальных мест, в которые он мог отправиться.
Комнату сына Мирон тоже осматривает. Не обнаружив ничего подозрительного, берет у меня несколько фотографий сына и собирается уходить.
– Мы уже организовали штаб по поиску вашего ребёнка. Приступаем к работе прямо сейчас. С вашим опером я на связи. Когда он получит записи с уличных камер, мы их тоже просмотрим. Искать будем круглосуточно и везде. Если вы вспомните что-то важное, дайте знать. Я тоже буду постоянно держать вас в курсе поисков.
– Спасибо большое, – едва шевелю губами.
Костя уходит вместе с Мироном. Он поедет в штаб поисково-спасательного отряда и тоже будет принимать участие в поисках. А утром отправится разговаривать с Серёжей Самохваловым и другими учениками класса, которые потенциально могут быть в курсе местонахождения Леши.
Я остаюсь ждать в квартире. Со мной Женя. Костя попросил его присмотреть за мной. А ожидание – это самое тяжелое. Я не знаю, куда себя приткнуть, чем себя занять. Иду в комнату сына, падаю на кресло, подтягиваю под себя ноги. Смотрю вокруг. Здесь все Лешкины вещи. Недоеденная пачка печенья на столе. Грязная кружка у кровати. Кажется, что сын куда-то отлучился и сейчас вернётся домой.
Только бы он вернулся… Только бы вернулся…
– Может, ляжешь поспишь? – Женя приваливается к дверному косяку.
– Я не хочу спать. А ты? Тебе не надо утром на работу?
Четыре ночи. Мне даже неудобно перед Женей, что он вынужден торчать со мной.
– У меня сегодня нет операций. А завтра у меня начинается отпуск.
– Поедешь куда-нибудь?
– Нет, займусь ремонтом в квартире. Рабочие напортачили, наверное, придется менять бригаду. Надо новых искать, – зевает. – Если б знал, что ремонт будет отнимать столько сил и времени, то не начинал бы его. Даже отпуск пришлось взять.
– У Кости хороший ремонт в квартире. Пригласи его бригаду.
– Да Костя пока свою квартиру отремонтировал, три бригады сменил, – машет рукой. – Последние, кто ему доделывали, до января заняты. А я не могу столько ждать. Сделать тебе чай? Или кофе?
Слегка улыбаюсь:
– Лучше кофе.
Женя уходит на кухню. Слушаю его возню и хлопанье дверц шкафчиков. Минут через десять он возвращается с двумя кружками кофе: для себя и для меня. Садится на пол у кровати сына, делает глоток кофе.
Рассматриваю его. Красивый молодой мужчина. Шатен с карими глазами. Костя говорил, что с Женей они были одноклассниками. Значит, Жене тоже тридцать один год. Не знаю, есть ли у врачей градация по возрасту, но, мне кажется, Женя рано стал заведующим хирургическим отделением. Хотя вот у нас, журналистов, возраст не имеет значения. Можно стать начальником отдела в двадцать лет и руководить пятидесятилетними подчиненными. В журналистике не важно, сколько тебе лет, главное – чтобы ты хорошо выполнял свою работу. У молодых это получается даже лучше, чем у возрастных.
У Жени нет обручального кольца на пальце, да и судя по тому, что он сидит со мной, а не торопится домой, серьезных отношений, наверное, тоже нет.
– Ты хирург, да? – спрашиваю, чтобы не молчать, хотя мне и так известен ответ.
– Да, – Женя отрывается от рассматривания потолка и поворачивает лицо на меня.
– Что оперируешь?
– Все.
– И много у тебя операций?
– Нет, я же зав отделением. Я оперирую только очень сложные случаи или очень крутых пациентов, которым корона на голове не позволяет, чтобы им делал операцию обычный хирург.
– Крутых пациентов? – удивляюсь. – А такие есть?
– В нашей больнице таких большинство.
– И что же это за крутые пациенты?
– Депутаты всякие, чиновники, судьи. И прочие жители Рублевки.
– А обычных людей у вас нет?
– Есть, но жителей Рублевки больше.
– А срочные внеплановые операции у вас бывают? – продолжаю любопытничать. – На скорой привозят кого-нибудь?
– Да, но не всех подряд. К нам везут в основном когда происходят какие-то масштабные ЧП, типа терактов, авиакатастроф, больших пожаров, сильных автомобильных аварий. С аппендицитом и поножовщиной к нам не везут.
– И ты оперируешь экстренных в очень тяжелом состоянии?
– Да.
– Вот ты сейчас не спишь, а вдруг завтра какое-то ЧП, и к тебе привезут пострадавших в тяжелом состоянии? Надо будет делать срочную операцию, а ты не отдохнул.
Женя смеется.
– Будем надеяться, что завтра никаких ЧП не произойдёт.
Мы делаем по глотку кофе и замолкаем. Я чувствую мертвецкую усталость, как будто таскала тяжелые камни. Ноют мышцы спины, сосет под ложечкой. А еще болят глаза. Кожа лица неприятно стянута: я не смыла вчерашний макияж, а только размазала его слезами.
Тревога за сына не дает спокойно дышать. На улице глубокая ночь, минусовая температура, снег. Где же Леша? Ему холодно? Он голодный? У меня сердце не на месте. Только бы не случилось страшного! Непоправимого!
Это я виновата. Ну зачем я так категорично выгнала Антона? Ну побыл бы он несколько дней в моей квартире. А я могла бы пожить эти дни у Кости. И сын был бы доволен, и я бы провела время с любимым.
– Ну если думать логически, – голос Жени прерывает поток самобичевания в моей голове, – то твой сын скорее всего именно сбежал из дома, а не просто пропал.
Недоуменно на него гляжу. Я сейчас не очень способна на какие-то умозаключения.
– Ну, учитывая ссору накануне, – продолжает, – твой сын не потерялся, его не похитили. Он именно сбежал. Сам и умышленно. Если он сбегал умышленно, то скорее всего подготовился. Как минимум, взял деньги.
– Я не перевела ему на карманные расходы на этой неделе.
– У него могли быть накопления. У него есть копилка?
– Да. Вон та чёрная шкатулка, – указываю пальцем на мебельную стенку.
Женя поднимается на ноги и подходит к ней. Берет с полки деревянную шкатулку и открывает.
– Пусто.
Удивленно гляжу на Лешкину копилку. Я переводила ему деньги на карманные расходы каждую неделю. Если он не успевал потратить, то снимал с карты и клал в шкатулку. Не знаю, сколько там было. Но за год могло прилично накопиться.
– Он не тратил их?
– Не знаю. Я не спрашивала у Леши, планирует ли он что-то покупать на эти накопления. Но самостоятельных крупных покупок у него не было. Я бы знала.
– Тогда вполне вероятно, что он забрал деньги, когда решил сбежать из дома.
Если это так, тогда мне чуточку легче. У Леши хотя бы есть деньги купить себе еду. Откладываю в сторону кружку кофе, начинаю взволнованно ёрзать на кресле.
– Он не мог договориться о побеге с твоим бывшим мужем? Очевидно, побег Леши связан именно с отцом.
– Вряд ли они договаривались о таком. Во-первых, Антон сидит в обезьяннике. По крайней мере менты обещали, что повезут его именно туда. Во-вторых, на самом деле Лёша не нужен Антону.
– Надо дождаться информации о твоем бывшем муже. Если по какой-то причине он не в обезьяннике, тогда Лёша точно с ним.
Это было бы идеально. Антон хоть и мудак полнейший, но не даст Леше умереть от голода и холода. Может, Антона все же не посадили в обезьянник, и сейчас Лёша с ним? На накопленные сыном деньги сняли номер в гостинице, гуляют по Москве.
В груди загорается лучик надежды.
Глава 39. Поиски
Антон сидит в обезьяннике и ни сном, ни духом про исчезновение Леши. Это мне говорит наш полицейский. Опер или следак, не знаю точно, кто он. Да и не важно. Полицейский лично допрашивал моего бывшего мужа. Заверил, что спрашивал со всей строгостью. Антон был изумлён пропажей ребенка. По словам полицейского, испугался и забеспокоился. Также опер сказал, что за время нахождения Антона в обезьяннике его никто не искал, никто не пытался с ним увидеться и никто не звонил в отделение полиции с вопросами про него. А поместили бывшего мужа в обезьянник сразу, как увезли от меня. Выпустят в день отъезда из Москвы, аккурат к поезду.
Таким образом, основная версия, что Лёша сбежал, потому что вступил в сговор с Антоном, исключается.
Я терзаюсь неизвестностью. Не ем, не сплю, не хожу на работу. Костя тоже не ведет уроки в школе, а целыми днями пропадает на поисках Леши. Вместе с волонтерами поисково-спасательного отряда проверяет подъезды, подвалы, заброшенные стройки. Костя допросил всех одноклассников Лешки и родителей. Никто не в курсе, где мой сын. Даже его лучший друг Серёжа Самохвалов.
Полиция получает записи с городских камер видеонаблюдения. Как оказалось, они есть не везде. А там, где есть, не всегда работают. Полицейским удалось установить, что после школы Лёша пошел домой. Камера у подъезда засняла, как сын вошёл, а через полчаса вышел. Это косвенно доказывает, что Лёша забрал деньги для побега. Мы с Костей хорошо проверяем вещи сына. Костя замечает, что ребенок выложил учебники и тетради, по которым у него в тот день были уроки в школе. Я обнаруживаю, что сын забрал с собой некоторые тёплые вещи.
Далее городские камеры сняли, как Лёша идёт по тротуару в сторону метро. Однако Женя предположил, что сын не стал спускаться в подземку, точно зная, что там ведётся видеонаблюдение. Так оно и оказалось. Камеры подземки сына не засекли. Лешин след потерялся там, где городская камера нашего района вышла из строя, и больше сына на записях не видно. Оперативники проверили ноутбук Леши. Чего-либо подозрительного не нашли.
Дни идут. Леши нет. Его телефон выключен. Никто не знает, где он. Телеканалы нашего медиахолдинга запускают объявление о пропаже моего сына. Газета печатает его фотографию. Люди звонят в редакцию, говорят, что видели похожего мальчика то во Владивостоке, то в Сургуте, то в Калининграде. Но Лёша не мог туда отправиться. Он вообще не мог никуда отправиться, потому что не взял с собой свидетельство о рождении. Лёша находится в Москве, максимум в ближайшем Подмосковье, и все силы брошены на то, чтобы найти его здесь.
Меня нервирует Курятник. Я на грани того, чтобы выйти из этого чата. Поначалу меня там все жалеют, а потом начинаются странные заявления. Я вообще не понимаю, как можно отпускать такие комментарии в адрес человека, у которого исчез ребенок. Первой начинает Оля из родительского комитета. Костя пресёк на корню ее попытки «помочь» в поисках Леши. А потом глава родительского комитета, очевидно, заподозрила, что между мной и классным руководителем что-то есть.
«А почему поисками пропавшего ребенка занимается классный руководитель? Разве это входит в его обязанности? Или у него личная заинтересованность?».
Если это не намёк на мои с Костей близкие отношения, то я не знаю, что.
Далее голос подала мама главной отличницы класса:
«Я тоже не понимаю, почему Константин Сергеевич вместо того, чтобы выполнять работу учителя, выполняет работу полиции. Он вообще-то должен вести математику детям. Вместо него нашему классу поставили преподавать Зою Александровну. А вы сами помните, как она преподавала в прошлом году».
Мама отличницы весь прошлый год была недовольна Зоей Александровной и писала на неё жалобы. Якобы она плохо рассказывает материал и предвзято относится к ее дочке.
Написала в Курятник и другая мамаша:
«КС вероятно испугался за свою шкуру. В общем-то как и директриса. Она тоже вон как впряглась. Конечно, а то как минимум потеряют свои места».
Я не знаю, кем надо быть, чтобы писать такое в общий чат, да еще зная, что я читаю. Я перестаю заходить в Курятник. Там копятся сообщения, но я их не открываю.
На четвёртый день поисков я в агонии. Несколько раз теряю сознание, меня приводит в чувство Женя. Пока Костя пропадает на поисках Леши, его лучший друг присматривает за мной. Признаться честно, если бы не Женя, я бы уже свалилась с ног и больше не встала. А мне ещё надо где-то находить силы, чтобы утешать маму. Она бесконечно ревет в трубку и причитает. А потом вовсе покупает билет на поезд в Москву и говорит, что едет к нам помогать искать Лешку.
Пять дней о Леше нет ни весточки. Фотография сына помимо больниц уже разослана в морги. Я похожа на тень самой себя.
– Найдётся, обязательно найдётся, – Женя поддерживает меня как может. При этом сам тоже осунулся, потому что четыре дня не спит вместе со мной.
– А если нет? – гляжу в одну точку и еле шевелю языком.
– Слушай, я тут подумал… – замолкает в неуверенности.
– Что подумал?
– Да, наверно, бредовая мысль.
– В прошлый раз с деньгами ты угадал, – оживляюсь. У Жени вообще очень здравые идеи во всем, что касается поисков Леши. – И с метро угадал. Какая у тебя сейчас догадка?
Женя сомневается, говорить ли.
Глава 40. Папа хороший
Леша
Раз так, значит, я поеду жить к папе. Мама, конечно, ни за что в жизни не отпустит. Посадит под десять замков, прикуёт к батарее, но не отпустит. Для нее папа это урод и маргинал, которого нужно обходить стороной. Она боится, что папа будет плохо на меня влиять. Что, мол, я нахватаюсь его привычек и стану таким же плохим, как он.
А папа хороший! Папа научит меня водить машину, мы будем ходить на рыбалку и на охоту. А еще папа умеет играть на гитаре. И папа не будет заставлять меня читать дурацкие книги. А у мамы с бабушкой прям пунктик какой-то на тему книг. Зачем они вообще нужны? Какой от них толк?
Да, у папы нет столько денег, сколько у мамы. Папа не купит мне новый телефон и новую приставку. Ну и что? Да, я люблю приставку, но вместо приставки я бы лучше на рыбалку сходил. А вместо нового телефона я бы лучше порулил машину. И шмотки эти брендовые, которые мама в огромном количестве покупает, тоже не нужны мне. Я же не девчонка, чтоб каждый день красоваться в новой одежде. Меня одежда вообще не парит. Одни джинсы есть и хватит.
Прихожу со школы домой, выкладываю из рюкзака учебники с тетрадями, беру немного тёплых вещей и деньги из копилки. Буду добираться перекладными. Как-нибудь доеду, не пропаду. Только нельзя запалиться, а то меня вернут к маме. Ей я потом сам от папы позвоню и скажу, что буду жить с ним. У папы был обратный билет на самолёт через пять дней. Может, он раньше вернётся, раз полицейские увезли его от нас? Надеюсь.
Вот зачем мама его выгнала? Что он такого плохого сделал? Очень обидно, что мама не понимает, что папа хороший.
Выхожу из дома и иду пешком прямо по тротуару. В метро спускаться нельзя, там точно есть камеры. Выключаю телефон и вытаскиваю сим-карту. А то ещё вычислят мой маршрут. А мне надо добраться до папиного дома.
Решаю не идти по широкой дороге с большим количеством машин. Сворачиваю к пятиэтажкам. Их вроде сносить собираются, значит, камер быть не должно. Иду дворами старых пятиэтажек и на свое везение встречаю желтую машину такси.
– Здрасьте, а вы работаете? – спрашиваю водителя.
– Да, но через мобильное приложение.
– А без него нельзя? У меня телефон чёт тупит, не могу вызвать.
– Ну можно и без него. Куда ехать?
– В Подольск в Подмосковье.
Водитель кривится.
– Ну пожалуйста! Я тороплюсь на соревнования, – вру. – На электричке уже не успеваю.
– Ладно, – нехотя соглашается.
– Спасибо! Только у меня оплата наличными, ничего?
– Так даже лучше.
Я сажусь на заднее сиденье.
– А куда именно в Подольск?
– Ой, я точно улицу не знаю. Давайте в центр города, а там я сам добегу.
Водитель забивает в навигатор подмосковный Подольск и трогается с места. Вопросов не задаёт. В Москве таксисты натренированы молчать за рулем. Ну и я выгляжу постарше, на подростка точно тяну. А подростки уже везде без родителей ходят и ездят. Так что, думаю, проблем не возникнет. Так и буду ехать: из одного города в соседний на такси или автобусах. Чтобы не было лишних вопросов и подозрений, нужно передвигаться на короткие дистанции. Сейчас из Москвы в Подольск. Потом из Подольска в Серпухов. Затем из Серпухова в Тулу. Ну и так далее. За несколько дней доберусь. В других городах такси дешевым будет, так что денег, что накопил, мне хватит доехать.
Мама, конечно, сильно расстроится. Вздыхаю. Я люблю маму, она хорошая. Но и папа тоже хороший и его я тоже люблю. А мама не хочет с ним быть и все время говорит про папу плохо. А папа про маму никогда плохо не говорил. Я бы хотел, чтобы папа и мама были вместе. Как было бы здорово, думаю с тоской. Мы бы втроем куда-нибудь ходили, путешествовали. Мы бы вместе отмечали Новый год. Папа бы приносил домой большую пушистую елку, а мы с мамой наряжали бы ее.
За мечтами о дружной семье я не успеваю заметить, как доезжаю до Подольска.
– Здесь подойдёт? – спрашивает таксист, остановив где-то в центре города.
– Да, спасибо.
Таксист называет цену, я расплачиваюсь и выхожу из машины. Водитель тут же разворачивается и уезжает обратно, а я бреду по тротуару. Захожу в магазин, покупаю несколько пирожков, один съедаю, а остальные убираю в рюкзак. На парковке у какого-то здания стоят несколько свободных машин такси.
– Здравствуйте, в Серпухов отвезете? – спрашиваю у одного из водителей. – В центр города.
– Да, садитесь.
Этот таксист тоже не задаёт никаких вопросов. Мне же лучше. За окном почти стемнело. Надо где-то переночевать. Блин, об этом я не подумал. Ну да ладно, что-нибудь придумаю. Еще не очень поздно, думаю, доеду из Серпухова в Тулу и там найду, где ночь перекантоваться. Еще мне будет нужен интернет, чтобы проложить свой дальнейший маршрут. Симку из телефона я вытащил, так что если включу телефон, скорее всего не запалюсь. А утром в городе найду где-нибудь вай-фай и посмотрю карту.
Мама, наверное, будет переживать, что я пропал. Каждый раз, когда думаю о родительнице, сердце больно щемит. Мама же поймет, что я решил переехать к папе? Не обидится? Не будет заставлять меня ехать обратно к ней? С мамой тоже хорошо жить, но я хочу с папой. Я хочу ходить с папой на рыбалку, хочу ремонтировать с ним машину, хочу играть с ним в футбол.
Я просто хочу, чтобы у меня был папа!
Я не хочу новый телефон. Я не хочу игровую приставку. Я не хочу новые дорогие вещи.
Я хочу папу!
А мама сама добровольно никогда меня к папе не отпустит. Она боится, будто папа будет подавать мне плохой пример, и я начну пить алкоголь и заниматься плохими делами. Глупости какие. Папа не пьет алкоголь и не занимается плохими делами. Папа хороший.
Побыстрее бы добраться до папиного дома, чтобы позвонить маме и сказать, что со мной все в порядке.
Глава 41. Трудный путь
Леша
Из Серпухова я так же на такси еду в Тулу и на этом городе пока решаю остановиться. Передвигаться ночью может быть опасно. Надо найти, где переночевать. О гостиницах речи быть не может, тогда меня сразу вычислят. Вокзалы тоже не подходят. В круглосуточных кафе заподозрят, почему ребенок ночью один. Остается найти мало-мальски теплый подъезд.
Выбираю более-менее приличный на вид дом и стою у подъезда, ожидая, когда кто-нибудь выйдет или зайдёт. Через несколько минут дверь открывается, и выходит молодая девушка с коляской. Придерживаю ей дверь, она благодарит меня, и я проскальзываю внутрь. Тепло. Уже хорошо. Консьержки нет. Отлично. Поднимаюсь на лифте на последний этаж, а с него ещё есть лестница наверх. Взбегаю вверх по ступенькам. Здесь выход на крышу, но он закрыт решеткой. Прекрасно, тут и переночую. Не думаю, что этой ночью кому-то понадобится идти на крышу.
Снимаю рюкзак, сажусь на ступеньки, вытягиваю по ним вниз ноги. Приваливаюсь головой к стене и прикрываю глаза. Усталость сильная. В груди шевелится тревога за маму. Она уже пару часов, как должна была вернуться с работы. Обнаружила, что меня нет дома, и наверняка начала паниковать. Вздыхаю. Если бы мама понимала, как сильно мне нужен папа, то, может, и не дошло бы до такого. Но она не понимает. Или не хочет понимать. Ладно. Чем быстрее я доберусь до папиного дома, тем быстрее позвоню матери и сообщу, что остаюсь жить у отца.
Я засыпаю на ступеньках лестницы. Несколько раз за ночь вздрагиваю от того, что затекает то шея, то копчик. Утром просыпаюсь от громкого хлопка двери одной из квартир на последнем этаже. Пора двигаться дальше.
Нахожу в центре города кафе с вай-фаем, заказываю завтрак и на свой страх и риск включаю телефон. По идее без симки в мобильнике меня не могут вычислить, но кто его знает, до чего дошли технологии. Подключившись к интернету, открываю карту и смотрю, какие дальше города на моем пути. Выписываю себе примерный маршрут. Выйдя из кафе, нахожу таксиста и прошу отвезти меня на автовокзал в городке в Тульской области. В этом городке я сажусь на автобус и еду в соседний городок.
Так я провожу в пути целый день. То такси, то автобусы, то маршрутки. Несколько раз пользуюсь электричками. И никому нет дела до мальчика, который едет один. То ли потому что я выгляжу старше своих 11 лет, то ли потому что люди в принципе безразличны. Но ни разу ни один таксист, ни один водитель автобуса ничего лишнего у меня не спрашивает. Да, я передвигаюсь на короткие дистанции. Максимум сорок километров. Возможно, если бы я назвал таксисту город на расстоянии триста-четыреста километров, то это вызвало бы подозрение. А так… Пацану надо в соседнее село. Ничего удивительного.
И все же дорога оказывается тяжелее, чем я думал. Приближается декабрь, очень холодно. Вторую ночь я встречаю в совсем маленьком городе с частными домами. Мне с трудом удаётся отыскать одну пятиэтажку, а подъезд в ней открыт нараспашку и очень холодный. Я не сплю всю ночь и еле дотягиваю до утра, чтоб найти такси и отогреться по дороге в соседний город.
Только одно утешает меня этой ночью. Я представляю, как мы с папой будем вместе жить. Очень хочется пойти летом в поход в лес. Взять с собой палатку, удочки. Ловить рыбу, готовить ее на костре. Я бы еще в горы сходить хотел. Никогда не был в горах.
К середине третьего дня я почти преодолеваю весь путь. Остается всего триста пятьдесят километров. Но я еле стою на ногах, потому что я совершенно точно заболел. Покупаю в аптеке жаропонижающий порошок, высыпаю его в рот и запиваю водой. Горло болит так, что еле проглатываю. Я скорее всего не успею добраться к папе домой до конца дня. Но и ночевать в подъезде я не смогу. С такой слабостью и с такой температурой я не протяну до утра.
Иду ва-банк и называю таксисту город в ста километрах. Он слегка удивляется, сомневается везти ли так далеко. Но соглашается. Через полчаса езды, спрашивает, к кому я еду. И это первый таксист, который задает мне такой вопрос.
– Домой, – отвечаю отчасти правду.
– А был где? – любопытничает, глядя на меня в зеркало дальнего вида.
– У бабушки, – вру.
– Ты случайно не заболел?
– Неважно себя чувствую.
– Ой, не зарази меня, а то у меня трое детей, – беспокоится.
– А вы быстрее меня везите.
Таксист чуть прибавляет газу. Я опускаюсь головой на окно и прикрываю глаза. Вздрагиваю от толчка в плечо.
– Приехали, – говорит таксист. – Куда именно тебя тут везти?
– Мы в центре? – тру глаза.
– Да.
– Спасибо, тут выйду. Мне в магазин зайти надо, папа попросил продуктов купить.
Побыстрее расплачиваюсь и буквально вываливаюсь из машины, потому что высокая температура сносит меня с ног. Четыре часа дня, осталось двести пятьдесят километров. Меня знобит, зубы отбивают чечётку. Возле универмага стоят три таксиста, и ни один не соглашается ехать за сто километров. У меня почти час уходит на то, чтобы найти сговорчивого водителя. Благо, деньги еще есть. Как хорошо, что я копил и никуда не тратил. Иначе просто не добрался бы.
Мужчина лет, наверное, шестидесяти на раздолбанной «Волге» соглашается отвезти меня, куда говорю. В машине воняет бензином, одно окно сзади закрывается не до конца и дует мне в шею. Я чувствую себя паршиво, как никогда.
– Срочные новости! – звучит из тихо работающего радио. – Разыскивается мальчик, Самсонов Алексей Антонович, одиннадцать лет, ушел из дома несколько дней назад и не вернулся. Одет в чёрную куртку, чёрную шапку…
Меня пронизывает ледяным животным ужасом. О Господи, меня что, по радио ищут? Блин, надо быстрее доехать, встретиться с папой и вместе с ним позвонить маме. Она себе, наверное, места не находит. Плачет сильно, переживает.
Она же поймет, что у меня не было другого выхода? Ведь по-хорошему она бы ни за что не отпустила меня жить к отцу.
– Надо же, какой маленький пропал, – качает головой таксист, впервые заговорив со мной. А я от страха быть узнанным вжимаюсь в сиденье. Только бы не узнал меня по приметам, названным ведущим радио! – У меня в детстве одноклассник пропал, но мы постарше были, лет тринадцать. Нашли потом мертвым в лесу.
– Ммм, ясно, – отвечаю, чтоб поддержать для видимости разговор.
– Но он заблудился в лесу. За грибами пошел и заблудился. А этот в Москве потерялся, сказали. Как в Москве можно потеряться? Там же везде камеры, указатели, люди. Это в лесу никого, кроме животных, а в большом городе как можно заблудиться?
Таксист продолжает причитать дальше, пока по радио не начинается новый блок новостей, на этот раз про политику. Тогда водитель наконец-то переключается с меня на политическую ситуацию в стране и мире. А я облегченно выдыхаю. Не узнал во мне пропавшего мальчика.
Я и так еле в сознании нахожусь, а еще и факт того, что меня так сильно разыскивают, добивает. Очень страшно за маму – хоть сейчас ей звони. Но решаю все же добраться до места назначения.
Таксист привозит меня в центр города, я расплачиваюсь с ним и выхожу из «Волги». Остался последний бросок. Последние сто пятьдесят километров. Девять вечера, я едва не теряю сознание. Жаропонижающие порошки больше не помогают.
У сетевого супермаркета стоят несколько машин такси. Подхожу к молодому таксисту. За эти несколько дней я сделал вывод, что молодые водители более безразличны, чем пожилые. Те, что в возрасте, нет-нет, да поглядывали на меня в зеркало, могли что-нибудь спросить. Молодые же включали музыку погромче и мчали вперед, полностью игнорируя мое присутствие.
Предлагаю таксисту большую сумму за то, чтобы отвёз меня в мой родной город. Он сразу соглашается, даже толком не взглянув на меня. Как я и ожидаю, включает музыку и молча едет вперед. На улице темно, в салоне тоже. Так что водитель даже не видит моего лица.
Я почти расслабляюсь, насколько это возможно с высокой температурой, когда на полпути таксиста тормозят гаишники. И это первые гаишники за все дни моей дороги к папе. Они встречались на трассе, но никогда не останавливали таксистов, что меня везли. Водитель съезжает на обочину, достаёт из козырька документы и выходит из машины. Я чувствую, как по позвоночнику стекает горячая капля пота. Нет-нет-нет! Мне же осталось совсем чуть-чуть! Каких-то семьдесят километров!
Водителя нет минут десять. Я весь извожусь. Уже решаю выскочить из машины и добежать по дороге пешком. Я, правда, не совсем в состоянии ходить, но я не могу проколоться, почти пройдя такой огромный путь.
Таксист возвращается в машину и заводит мотор.
– Все хорошо? – сиплю.
– Да, выписали штраф. Я немного превысил. Ничего страшного.
Водитель трогается, а у меня камень с души падает. Засыпаю в себя еще один пакетик жаропонижающего. До конца дороги я считаю минуты. Просто не верю, что осталось совсем чуть-чуть. Шестьдесят километров. Пятьдесят. Сорок. Я очень плохо себя чувствую, мысли бессвязные, как кисель, но считать километры получается. Сердце пускается вскачь галопом, когда остается совсем чуть-чуть.
– Так, мы въезжаем в город. Куда тут? – обращается ко мне водитель.
Жадно глотаю воздух.
– Прямо по центральной дороге, – хриплю из-за больного горла. – Потом покажу, куда свернуть. Держитесь правее.
Я просто не верю, что вижу в окно свой родной город, в котором родился и вырос. Он не Москва, конечно, но тоже хороший. Я люблю его. Показываю водителю путь до папиного дома. Когда таксист тормозит у ворот, мое сердце колотится в районе глотки.
Я это сделал!
Я ЭТО СДЕЛАЛ!!!!!!!
Отдаю водителю последние деньги и жду, когда он скроется за поворотом. Потом, по-прежнему не веря собственным глазам, оглядываю папин дом. Двенадцать ночи. Свет нигде не горит. Папа еще не приехал? Или спит? Хоть бы последнее.
Громко колочу в калитку, а никто не открывает. Тогда решаю перелезть через хиленький забор. Если бы не слабость и температура, мне бы легко это удалось. А так я еле вскарабкиваюсь и, пелезнув, падаю в сугроб. Собираю в кулак все оставшиеся силы, чтобы подняться на ноги и добрести до двери в дом. Стучу в дверь. Нет никого. Значит, папа еще не приехал? Блин…
Не долго думая, разбиваю окно возле двери и залезаю в дом. Ничего страшного, починим его, когда папа вернётся. А сейчас мне жизненно необходимо встретиться с кроватью.
Дойдя до дивана, падаю на него в куртке и ботинках и тут же выключаюсь.
***
Не знаю, сколько проходит времени: дней или часов. Я в бреду и полузабытье. Но как-то стаскиваю с себя обувь, куртку. Получается доходить до туалета и крана с водой. Но потом снова падаю на диван и выключаюсь.
Прихожу в себя, когда в уши врезается громкий мат:
– Какого хуя, блядь!?
Подскакиваю на диване, тру глаза. Это папин голос. Потом слышатся шаги. Отец возникает на пороге в комнату. Глядим друг на друга изумленно.
– Лешка!? А ты что тут делаешь?
– Папа! – бросаюсь к нему и обнимаю. – Папа!
Из глаз брызжут слезы, как будто я сопливая девчонка. Я захлёбываюсь своим рассказом вперемешку со слезами. Вываливаю на папу, как ехал к нему тысячи километров, как заболел в пути. Он смотрит на меня, округлив глаза.
– Папа, папа! Мы же будем вместе жить? На рыбалку ходить будем? А в поход в лес пойдём с палаткой? А ты научишь меня водить машину? Папа, папа…
– Ты на хуя это сделал!? – перебивает мой поток вопросов.
Я резко осекаюсь. Если на протяжении всего моего рассказа папа выглядел изумленным, то теперь он очень злой.
– Я к тебе…
– Ты, блядь, в своем уме вообще? – снова обрывает меня. – На хуя ты приперся? Еще и окно мне разбил! Я где, блядь, деньги возьму, чтоб его сделать? Я все, что у меня было, к тебе в Москву, блядь, прокатал. Ты говорил, что Светка нормально меня примет. Ты на хуя напиздел мне, мелкий ты говнюк? Я на хуя в Москву поперся? Чтоб в обезьяннике там пять дней проторчать и деньги просрать?
Не знаю, есть ли у меня в данный момент температура, на ногах не очень уверенно стою. Испуганно пячусь от папы назад, но обо что-то спотыкаюсь и падаю на пол. Отец грозно надвигается на меня, глядя сверху вниз.
– Ты знаешь, что тебя, блядь, ищут по всей стране? Ты на хуя ко мне приперся? Чтоб меня вообще посадили из-за тебя? Ты зачем мне проблем добавляешь? Думаешь, у меня их мало?
– Пап, да я ж с тобой жить хочу… – лепечу обескураженно.
Ничего не понимаю. Папа не рад тому, что я приехал? Но ведь по телефону папа был не против вместе жить. Правда, речь шла, что мы будем жить в Москве вместе с мамой в нашей квартире, но раз мама не хочет…
