Текст книги "Я тебе изменил. Прости (СИ)"

Автор книги: Инна Инфинити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Я хочу остаться с женой, – настойчиво прошу. Нет, не прошу: безапелляционно утверждаю.

– Это невозможно, реанимация только для пациентов в тяжелом состоянии. У вас состояние не тяжелое. Вы в рубашке родились, – и снова эта противная улыбка, как будто сообщает мне:

«Вы выиграли миллион долларов. Правда, ваша жена в коме, но это ничего страшного. Зато у вас есть миллион долларов!».

Ко мне подходят две медсестры, принимаются отключать меня от аппаратов.

– Моя жена будет жить? – спрашиваю их.

Одна полностью игнорирует мой вопрос, вторая пожимает плечами:

– Врач вам лучше скажет. Но у нас довольно много случаев, когда пациенты выходят из комы.

– И с ними потом все нормально? – цепляюсь как утопающий за соломинку.

Снова пожимает плечами:

– По-разному.

Затем приходят двое мужчин и укатывают меня из палаты отделения реанимации и интенсивной терапии. Я бросаю последний взгляд на Веру. Она лежит так же неподвижно.

***

Я не могу находиться в палате, когда Вера там, в коме. Наконец-то мне приносят мою одежду, я встаю с постели, игнорируя вновь возникшую боль в теле, и принимаюсь одеваться. Делать это одной рукой крайне неудобно. Мне то и дело хочется совершить какое-то действие левой, но она в гипсе. Еще болит спина и болят ноги, как после очень сильного ушиба. И башка. Башка, конечно, раскалывается на части. Но все это ерунда по сравнению с тем, что Вера в коме.

ВЕРА В КОМЕ.

От одной только мысли тело ледяным потом покрывается.

– Можно позвонить по вашему телефону? – обращаюсь к соседу по палате. Он весь перебинтован, но на тумбочке у него мобильник. – Я без телефона.

Он едва заметно кивает.

Пошатываясь, подхожу к соседу. При каждом шаге испытываю головокружение. Похрен, пройдет. Беру простенький мобильник и набираю Майе.

– Алло, – раздается испуганный голос дочки.

– Майя, это я.

– Папа! – визжит. – Папа!

Майя начинает рыдать в три ручья. Грудь сдавливает комом. Я падаю на стул возле соседа по палате, потому что не в силах больше стоять на ногах.

– Майя, милая, я без телефона. Он остался в машине. Это номер моего соседа по палате.

Майя продолжает рыдать навзрыд. Я выжидаю, когда она успокоится, при этом сам борясь со слезами.

– Майя, – зову дочь, когда ее рыдания становятся чуть тише.

– Да, пап...

– Ты где сейчас?

– У бабушки с дедушкой.

– Ты им рассказала?

– Да.

– Как они?

– На успокоительных. Их не пустили в больницу, потому что они забыли взять паспорта. Мы так торопились, когда позвонили из больницы и сказали про вас с мамой. Бабушка с дедушкой были так напуганы, что обо всем забыли. Поэтому в больницу только меня пустили, а их нет. Завтра они тоже приедут. Но нас не пускают надолго. Мне разрешили только десять минут возле вас провести. Ты спал, а мама, сказали, в коме, – на этих словах Майя снова всхлипывает.

– С мамой все будет в порядке, – даю обещание, которое сам не знаю, сбудется ли.

Поговорив с Майей, возвращаюсь к своей постели и без сил падаю на подушку.

Если я правильно вижу время на часах на стене, сейчас почти двенадцать ночи.

Меня долго переводили в травматологию. Вернее, перевезли на кушетке-то меня быстро, но пока тут врачи осмотрели, пока постовая медсестра задала миллион административных вопросов, пока отыскали и принесли мою одежду... К тому же, по-моему, я пару раз отключался. Так и не понял, спал или сознание терял.

Я хочу пойти к Вере. Я хочу быть рядом с ней, а не здесь, в палате. В палате для пациентов, жизни которым ничего не угрожает. Но у меня такое ощущение, что из тела высосали все силы. Палата крутится перед глазами. А я всего-то оделся и позвонил Майе. Я снова пытаюсь подняться на ноги. Кажется, мне это даже удается. Но почему я стою на потолке? Разве это возможно? Всё крутится, как в центрифуге. Я опять отключаюсь...

***

Просыпаюсь от яркого света в лицо. Это луч солнца из окна. Он режет глаза, я морщусь.

– Завтрак! – звучит грубый голос. Не понимаю, мужской или женский.

На тумбочку у моей головы со звоном приземляются тарелка и кружка.

– Ходить можешь? – обращается ко мне мужеподобная женщина.

– Да.

– Тогда, как поешь, грязную посуду сам отнеси в конец коридора.

У моего соседа она не спрашивает, может ли он ходить. По-моему, он даже есть самостоятельно не может. Он весь в гипсе и бинтах. Когда женщина укатывает тележку с завтраком дальше, я сажусь на кровати и тру лицо. Голова больше не кружится – уже хорошо. Хотя боль в башке и теле еще есть, но это ерунда. Я отправляю в рот пару ложек гречневой каши, но чувствую тошноту, и откладываю еду в сторону. Встаю на ноги, беру только что принесенный мне завтрак и отношу, куда сказала женщина. При ходьбе ноги и спина болят сильнее. Игнорирую. Главное, что больше не теряю сознание.

– Не подскажите, где находится реанимация? – спрашиваю у другой женщины на кухне, когда оставляю посуду с завтраком.

– Во втором корпусе.

– А это какой корпус?

– Третий.

Каким путем меня вчера везли на каталке, я не помню. Выхожу из отделения и иду по указателям. Больница большая, коридоры и переходы длинные. Наконец, нахожу реанимацию, но сразу на входе меня тормозит постовая медсестра и не хочет пускать. Зовёт врача. Это первый реаниматолог, с которым я общался, когда пришел в себя. Он разрешает мне пройти к Вере.

Почти не дыша, прохожу к ней и опускаюсь на стул рядом. У Веры все без изменений: куча проводов, подключенных к груди, капельница в руке, пищащие аппараты и кислородная маска. Я беру ее руку и сжимаю.

– Вера, – зову глухо.

Она никак не реагирует. Как будто не слышит моего голоса.

– Вера, – повторяю громче.

Ноль реакции.

Горло стягивает колючей проволокой. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами проносятся кадры аварии. Я ехал и почти ничего не видел. Было пасмурно, и дождь шел стеной. Помню точно, что ехал медленно. Гораздо медленнее допустимого скоростного режима. Внимательно вглядывался в лобовое. А потом заметил, как на нас что-то несется. Визг шин и звук клаксонов подсказали: это чужая машина. Я постарался свернуть так, чтобы миновать столкновения со встречным автомобилем, но, видимо, сделал это слишком поздно. Один удар, второй, третий. Где-то между ними сработали подушки безопасности. Но Вера все равно в коме.

– Здравствуйте, – звучит сбоку. Я поворачиваюсь на голос. Новый врач. – Вы супруг... Эээ... – он опускает глаза в бумаги. – Вы супруг Веры Бергер?

– Да.

– Отлично, я невролог. Нам надо побеседовать.

Я резко поднимаюсь со стула и тут же чувствую головокружение. Невролог обеспокоенно на меня глядит.

– Вы в порядке?

– Да, я в полном порядке. Немного штормит, но ерунда. Что с моей женой? Она выйдет из комы?

Мой голос звучит нервно, и я сам на пределе.

– Мы прикладываем для этого все усилия.

– Реаниматолог сказал, у нее произошел инсульт?

– Да. От сильного удара головой произошел инсульт.

Я мало знаю об инсультах. В нашей семье их ни у кого не было. У меня есть только общие сведения о том, что после инсультов людей иногда парализует.

– Моя жена парализована?

– Нет. Надеемся, что нет. Результаты МРТ головы показали, что области мозга, отвечающие за речь и двигательную активность, не пострадали. Мы исходим из того, что, если ваша супруга выйдет из комы, она сможет ходить и говорить.

Я чувствую облегчение. Но, наверное, оно ложное, потому что невролог остается предельно серьезным.

– У вашей супруги пострадал другой участок мозга... – и замолкает.

Почему он не может сразу все выложить? Как будто специально нагнетает.

– Какой? – теряю терпение.

– Отвечающий за память.

Несколько раз моргаю.

– Что это значит?

– Поражение небольшое, это вселяет оптимизм. Скорее всего, полной амнезии не будет. По крайней мере мы на это надеемся. Но если ваша супруга выйдет из комы, будьте готовы к тому, что она забудет некоторые события из своей жизни.

Глава 60. Дом

Вера

Я с трудом поднимаю веки. Они словно налились свинцом – такие тяжелые. А еще я чувствую боль. Она везде, в каждой клетке тела. Но особенно сильная в голове. А этот противный писк только усугубляет. Он проникает в уши и режет барабанные перепонки. Перед глазами пелена. Сквозь нее пробивается яркий свет от лампы в потолке. Глазам тоже становится больно, поэтому я снова закрываю их. Звук писка перекрывает недовольный женский голос:

– Мужчина, ну вы не можете здесь постоянно находиться. Идите в свою палату.

– Я от своей жены не отойду ни на шаг – рычит ей в ответ Давид.

Давид! Как же я рада слышать его голос! Хочу позвать мужа, а не получается. Я не понимаю, почему. Губы словно слиплись. У меня такой сумбур в голове. Я не понимаю ни где я, ни что со мной. Перепила с родителями одноклассников Майи, что ли? Вчера дочь окончила восьмой класс. Они с одноклассниками пошли отмечать в кафе. Мы с другими родителями устроились в этом же кафе, но в другом зале. Да нет, вроде не пила я сильно. Тогда почему же так голова раскалывается?

– Мужчина, родственники могут посещать пациентов только в определенные часы. Находиться здесь круглосуточно нельзя!

– Это еще почему?

– Как минимум, потому что это реанимация, а не проходной двор! Правила придуманы не просто так.

– Не проходной двор, говорите? – Давид повышает голос. – Да у вас тут самый что ни на есть проходной двор! Ординаторы приходят толпами по десять-пятнадцать человек. Маски на лице только у двоих были! Вы с другими медсестрами постоянно собираетесь тут чай пить. Я уже молчу о том, что дверь в палату поломана и не закрывается. Знаете, я с удовольствием поговорю об этом с главврачом. Вот прямо сейчас, раз вы меня выгоняете, я пойду не в свою палату, а в кабинет главного врача.

Я что, в больнице? Какая еще реанимация? А хотя это бы объяснило боль во всем теле. Я собираю в кулак все силы и зову так громко, как могу:

– Давид!

Выходит что-то сиплое и едва слышное.

– Вера!? – Давид сдавливает мою ладонь. – Вера?

– Вышла из комы! Пришла в себя! – громко провозглашает тот же женский голос.

С новым усилием воли я открываю глаза и вижу обеспокоенное лицо своего мужа. Стараюсь улыбнуться, но не уверена, что получается.

– Господи, Вера! – Давид со слезами на глазах берет мое лицо в ладони. – Ты очнулась. – По его щеке скатывается настоящая слеза, и это повергает меня в шок. Я только один раз видела у Давида слезы – когда родилась Майя.

Ко мне подходит мужчина в белом халате.

– Вы помните, как вас зовут и кто вы?

Странный вопрос.

– Да, Вера Бергер.

Что, черт возьми, происходит? Несколько бокалов вина на праздновании окончания восьмого класса Майи довели меня до реанимации?

– Сколько вам лет?

– Тридцать три.

Врач вопросительно смотрит на Давида. Челюсть мужа сжимается.

– Что последнее ты помнишь?

Я перевожу дыхание. Говорить сложновато. Язык как будто заплетается.

– Майя вчера окончила восьмой класс. Они с одноклассниками пошли в кафе. Мы с другими родителями тоже. Сидели в соседнем зале. Я выпила вина. Давид, в чем дело? Почему я в больнице?

Это была слишком длинная речь. Мне требуется отдых после нее.

– Вера, тебе тридцать четыре года. Через полтора месяца исполнится тридцать пять. А Майя сейчас в десятом классе.

***

Известие, что я провела в коме четыре дня и забыла последние полтора года своей жизни, стало для меня сенсацией. Давид, переругавшись со всеми врачами и медсестрами, ни на шаг от меня не отходит. Он задаёт уйму вопросов о нашем прошлом, пытаясь выяснить, что еще я могла забыть.

Но, кажется, ничего, кроме последних полутора лет. Я прекрасно помню себя и свою жизнь до окончания Майей восьмого класса. А после этого провал и сразу больница. Давид рассказывает мне, что мы возвращались из командировки в Екатеринбург и попали в сильную аварию. У меня произошел инсульт, я впала в кому. Сейчас середина октября, и Майя в десятом классе.

Дочка тоже приходит меня навестить. Это так странно. Майя плачет и держит меня за руку, а я могу думать только о том, что она выросла чуть ли не на полголовы и отрастила волосы до середины спины. Вчера у нее было каре до плеч, а сегодня толстая коса.

Я рада, что Давид отвоевал себе круглосуточное место возле меня в реанимации. Без него мне было бы труднее. Давид говорит, что с моего последнего воспоминания в нашей жизни почти ничего не изменилось. Живем там же, работаем там же. С нашей фирмой все хорошо. Получается, я пропустила только Майин девятый класс. Ну ладно. Дочь убеждает меня, что ничего интересного в школе не произошло.

Из реанимации меня переводят в отделение неврологии. Врачи дают мне какие-то стимуляторы для памяти, но сами говорят, что вряд ли они помогут. В остальном со мной все в порядке, если не считать перелома одного пальца и одного ребра‚ а также нескольких сильных ушибов. У Давида сломана левая рука. Его выписывают из больницы, поэтому больше он не может находиться со мной круглосуточно, как в реанимации. Я провожу в больнице еще десять дней. Затем меня выписывают со строгими предписаниями соблюдать – постельный режим и заниматься с нейропсихологом.

Дома все точно так же, как я помню. Даже постельное белье на кровати то же самое. В шкафу нахожу несколько новых платьев, юбок и блузок. На кухне новая кастрюля и пара новых сковородок. Кружка у меня та же самая.

Пока Давид на работе, а Майя в школе, я брожу по квартире, выискивая изменения. И мне кажется, что изменения есть, только я не понимаю, какие. Это дурацкое ощущение бесит меня. Я словно схожу с ума. Я смотрю на свою квартиру, вижу, что она точно такая же, как почти полтора года назад, но тем не менее понимаю: она другая. Но что изменилось? Я никак не могу понять.

Давид приезжает с работы очень рано. Раньше, чем Майя возвращается из школы. Я так рада видеть мужа. У меня гора с плеч.

– Как ты? – он заходит в спальню и садится рядом со мной на кровать.

– Ощущение, что схожу с ума. Мне кажется, в нашей квартире что-то изменилось, но я никак не могу понять, что именно.

Муж мягко улыбается.

– Обними меня, – прошу тихо.

Давид аккуратно ложится рядом на кровать и обнимает меня здоровой рукой.

– Все будет в порядке, – нежно целует меня в висок.

– Я люблю тебя, – говорю ему.

Чувствую, как Давид слегка напрягается. Он гладит меня по щеке и целует в губы.

– Я тоже тебя люблю, Вера. Сильно люблю.

Я прикрываю глаза, уютно устроившись в объятиях Давида.

– Я купил тебе новый телефон, – говорит после паузы.

– Хорошо‚ но не думаю, что он поможет мне вспомнить хоть что-то. Я сегодня зашла в свои соцсети с компьютера. За полтора года мой пароль не изменился, представляешь? – ухмыляюсь. – Я просто находка для мошенников.

– И что в твоих соцсетях?

– Да ничего. Даже интересных переписок ни с кем нет. Зашла к нескольким друзьям, а за полтора года ни одной новой фотографии ни у кого. Видимо, в возрасте 30+ соцсети больше не нужны.

Давид смеется.

– У меня их вообще нет.

– Ты ничего не теряешь.

Новый телефон ничем мне не помогает. Я никогда не заморачивалась созданием резервных копий в мессенджерах, поэтому переписки начинаются с нуля. Фотографии из старого телефона выгрузились, но тут из интересного только наша с Майей поездка на море этим летом. Мы почему-то ездили без Давида. В телефонной книге нахожу некоторое количество номеров новых людей. Понятия не имею, кто они. Наверное, кто-то по работе.

Давид старается быть со мной по максимуму. Основную часть времени работает из дома на ноутбуке, в офис ездит только по острой необходимости. Ему тоже неудобно работать одной рукой, но Давид не может уйти на полноценный больничный. На самом деле я тоже не могу. Да и хочется уже вернуться к обычной жизни.

Вылезаю из кровати и направляюсь к Давиду. Он отрывает лицо от экрана ноутбука и поднимает на меня.

– Почему ты встала?

– Давид, мне намного лучше, – я подхожу к нему и сажусь на его колени. Обнимаю за шею обеими руками и прижимаю его голову к себе. Как я рада, что Давид рядом со мной. Я бы не справилась со всем этим без него. Чувствовать сквозь сон его объятия – лучшее лекарство. – Я хочу выйти на работу.

– Еще рано.

– Брось, ерунда. Я уже две недели дома лежу. Со мной все в порядке.

– Ты была в коме.

– Давид, все хорошо. Когда тебе снимают гипс?

– Надеюсь, скоро.

Я оглядываю кабинет Давида. Сюда я почти не заходила, это всегда было место исключительно Давида, поэтому его кабинет вряд ли помог бы мне что-нибудь вспомнить. А между тем, здесь абсолютно пустые стеллажи и полки.

– А куда подевались твои книги?

Я задаю вопрос, и в голове словно что-то щелкает. Так вот что изменилось дома! Здесь нет вещей Давида! Ни его одежды, ни любимой кружки, ни книг. Ну, какие-то вещи, конечно, есть, но очень-очень мало. Раньше в гардеробе было полно его костюмов, а сейчас висят только три. В шкафу в спальне тоже почти нет его вещей. Так вот что не давало мне покоя – отсутствие вещей Давида.

– Слушай, а где все твои вещи? – гляжу на мужа изумленно. В груди уже зашевелилось неприятное предчувствие. – Дома почти нет твоих вещей.

Ответом мне служит тяжелый вздох. Он отводит глаза в сторону. А меня же бросает в озноб. Плохое предчувствие усиливается.

– Прости‚ что не сказал тебе сразу. Я хотел, чтобы ты немного восстановилась после комы.

– Давид, в чем дело?

Он снова переводит взгляд на меня.

– Почти полгода назад мы развелись.

Глава 61. Это мой муж

Слова Давида оглушают меня. Я цепенею, схватившись за его плечи.

– Что ты сказал? Развелись?

Я в таком шоке, что не могу поверить. Это не может быть правдой. Давид тяжело сглатывает и крепче держит меня за талию.

– Да, Вера, мы развелись.

Он аккуратно снимает меня со своих колен и ставит на ноги. Поднимается со стула следом и подходит к своему портфелю в кресле. Роется в нем и достает какую-то бумагу. Несет мне.

– Это свидетельство о разводе.

Я беру в руки серую бумагу размера А4 и ничего непонимающим взглядом таращусь на буквы. Свидетельство о расторжении брака... Бергер Давид Сергеевич и Бергер Вера Александровна...

О Господи. Мы с Давидом действительно развелись. Но как такое возможно? Почему? У меня начинают дрожать руки, из глаз заструились слезы. Увидев, что я плачу, Давид хватает меня здоровой рукой и прижимает к груди.

– Боже мой, Давид, что случилось? – сдавленно шепчу.

От слез свело горло, каждый вдох дается с трудом. Я отрываюсь от груди мужа, то есть, бывшего мужа, и смотрю ему в лицо.

– Ты больше не любишь меня?

Меня пронзает страх. Если Давид скажет, что разлюбил меня, моя жизнь будет кончена. Я это не переживу.

– Я люблю тебя, Вера. Всегда любил и всегда буду любить.

– Тогда почему мы развелись!? Мы не могли развестись из-за того, что тебя разлюбила я, потому что это не так. Я люблю тебя так же, как и семнадцать лет назад, когда мы познакомились.

Давид снова привлекает меня в свои объятия. Я продолжаю всхлипывать ему в грудь. Я не хочу, чтобы это было правдой. Как я буду жить без Давида? Это невозможно.

– Я люблю тебя, – говорит мне на ухо. – Я так сильно люблю тебя, Вера.

– Тогда не оставляй меня, слышишь? Никогда не оставляй меня!

Я с силой хватаюсь за Давида, как будто кто-то может отнять его у меня. Слезы не прекращаются, они переходят в рыдания. Это не правда! Этого не может быть!

– Я не оставлю тебя, – обещает. – Не оставлю.

Я отрываюсь от Давида и со злостью рву свидетельство о расторжении брака. Давид столбенеет в изумлении. А во мне такая животная злость проснулась. Я рву серую бумагу на мелкие-мелкие кусочки и разбрасываю по комнате.

– Я не знаю, что произошло! И не хочу знать! Мне это не важно! Если ты меня любишь, и если ты хочешь со мной быть, все это не важно!

Пока мой плач не перешел в полноценную истерику, Давид притягивает меня к себе и уводит в спальню. Там помогает лечь на кровать и ложится рядом. Я прижимаюсь к нему всем телом, продолжая дрожать от слез.

– Я люблю тебя, Вера. Но я совершил чудовищную ошибку, которую ты не смогла простить.

– Замолчи! – резко перебивают. – Замолчи! Я не хочу ничего знать! Слышишь? Я не хочу знать! Я все забыла. Боже мой, как же я счастлива, что я все забыла!

Я тянусь к губам Давида и целую. Держу его лицо обеими руками. Он отвечает на мой страстный поцелуй с не меньшим желанием. Я не могу остановиться. Целую и целую Давида. Слезы еще капают из глаз. Наш поцелуй с их соленым вкусом. Я раздеваю Давида. Помогаю ему снять майку через гипс. Целую шею и грудь. Вдыхаю запах его тела. Родного и любимого.

ЭТО МОЙ МУЖ.

Мы занимаемся любовью. Осторожно, неуклюже, чтобы не повредить левую руку в гипсе. Я чувствую любовь Давида в каждом поцелуе. Как мы могли совершить такую чудовищную ошибку? Я не хочу ее знать, я не хочу ее помнить.

– Ты правда любишь меня? – спрашиваю сбивчивым шепотом.

– Я обожаю тебя. Только тебя.

Я с облегчением выдыхаю, а в следующую секунду сотрясаюсь от оргазма. Давид сжимает меня правой рукой, шумно дышит мне в шею. Мы валимся на кровать, я сразу же прижимаюсь к нему. Давид обнимает меня и целует в макушку.

– Ты точно не хочешь знать? – осторожно спрашивает, когда наше дыхание восстанавливается.

В глубине души мне любопытно. Конечно, любопытно. Но я до ужаса боюсь, что мое любопытство снова разрушит нашу семью.

– Точно. Не говори ничего. Я буду думать, что никакого развода не было. Я не знаю, что могло произойти, но если мы любим друг друга, то все остальное не важно.

– У меня были сомнения в том, что ты любишь меня.

– Никогда не сомневайся в моей любви к тебе! – восклицаю оскорблено. Слова Давида определенно обидели меня. Как он мог усомниться в моей любви?

– Хорошо. И ты тоже никогда не сомневайся в моей любви к тебе. Я никогда никого не любил, кроме тебя.

Это самые главные слова. Самые главные.

***

Вечером Майя возвращается из художественной школы. С тех пор, как меня выписали из больницы, дочка совсем перестала куда-то ходить с друзьями. Каждую свободную минуту старается провести со мной и Давидом.

– Мамочка, как ты себя чувствуешь? – Майя обнимает меня крепко.

Целую дочь в щеку.

– Все хорошо. Мне намного лучше. Хочу вернуться на работу.

– Так скоро?

– Я уже две недели дома, – смеюсь. – Хочу вернуться к прежней жизни.

Майя проходит на кухню, я разогреваю ей еду. Мне нужно поговорить с дочкой. Давид сказал, Майя в курсе нашего развода. Ну да, было бы странно, если бы Майя не знала о таком. Удивительно, что за все время после аварии дочь не обмолвилась мне об этом ни разу. Давид сказал, что не просил ее молчать. А значит, Майя сама не хотела говорить.

– Ммм, вкусно, – дочка прожевывает котлету. – Мама, это твои фирменные котлеты, я их обожаю. Как хорошо, что ты не забыла рецепт.

Смеясь, сажусь на стул напротив ребенка.

– Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

– О чем? – отправляет в рот новый кусочек котлеты.

– Папа рассказал мне, что мы с ним развелись.

Майя резко перестает жевать и глядит на меня испуганными глазами. Глотает непрожеванную котлету.

– Я надеялась, что вы помирились. Ну, после аварии, – опускает глаза в тарелку.

– Я ничего не помню про развод, поэтому можно считать, что мы и не ругались.

Дочь тяжело дышит.

– А может, и к лучшему? – резко вздергивает на меня лицо. – Мама, я не хочу, чтобы вы снова расставались, – глаза Майи стремительно наливаются слезами. – Я, конечно, смирилась с тем, что вы развелись, и даже решила для себя, что не против, если вы создадите новые семьи. Но, знаешь, я не хочу этого. Я хочу, чтобы вы с папой были вместе. Я хочу, чтобы у нас все было, как раньше.

Майя плачет крупными слезами. Я подскакиваю со своего места и присаживаюсь на стул возле нее. Обнимаю дочку и прижимаю к себе. Майя шмыгает носом.

– Мне так нравится, что папа сейчас снова живет с нами.

Давид рассказал о своем переезде на дачу. Все это так дико, что в голове не укладывается. В глубине души у меня горит огонек любопытства, но слезы дочки убеждают меня: я правильно поступила, когда отказалась выслушать от Давида причины развода. Да и какое они имеют значение, если мы любим друг друга? Разве наша любовь не сильнее всего на свете?

Должно быть, у нас случился кризис в отношениях, и мы слишком быстро сдались. А надо было бороться, идти к семейному психотерапевту или еще кому. Не знаю истинной причины, но буду думать, что все было именно так: кризис и отсутствие борьбы за нас.

Мне не важно, что произошло тогда. Мне важно, что происходит сейчас. А сейчас мы с Давидом любим друг друга, он не отходит от меня ни на шаг он был со мной круглосуточно в больнице, несмотря на собственные травмы и плохое самочувствие. И мне никто не нужен кроме него. Мне никто не нужен кроме моей семьи.

Эпилог

Два года спустя

Я так ничего и не вспомнила. Не могу сказать, что это сильно мешает мне жить. В тот период не было ничего интересного, кроме странного развода с Давидом. А знать причины наших разногласий мне по-прежнему не хочется. Наверное, поэтому я и не стала предпринимать попытки вернуть память. Я не ходила ни к нейропсихологу‚ ни к каким-то другим специалистам, а назначенные врачами препараты для памяти принимала через раз.

Мы с Давидом снова поженились. В один из будних дней пришли в загс, поставили подписи и поехали на работу. Мы не праздновали, не делали объявлений среди знакомых. Повторная регистрация брака стала, скорее, формальностью. Но эта формальность была необходима нам обоим. Я не представляю себя не замужем за Давидом. Он тоже не представляет себя не женатым на мне.

Мы любим друг друга. После аварии наша любовь стала сильнее. Давид очень заботится обо мне, оберегает, сдувает пылинки. Мы стали чаще проводить время вместе, больше разговаривать по душам. Конечно, это и раньше было, но в какой-то момент притупилось, в нашей жизни наступила рутина: дом-работа, работа-дом. А после аварии у нас словно начался второй медовый месяц, который длится до сих пор.

Выпавший из памяти временной отрезок не доставляет мне дискомфорта. Но есть один нюанс. Я очень редко захожу в свою соцсеть, но каждый раз, когда делаю это, глаз цепляется за нового человека у меня в друзьях. Его зовут Тимур Шахов, и я понятия не имею, кто он такой. Сначала его страница была почти пустой. Не было ничего, кроме аватарки и даты рождения. А потом он постепенно начал наполнять ее фотографиями и другой информацией. Сначала выложил снимки со свадьбы в США с темноволосой американкой, затем фотографии беременной фотосессии. Как я понимаю, у них уже есть одна дочь, а сейчас ждут второго ребенка.

Однажды я спросила у Давида, не знает ли он, кто такой Тимур Шахов. Муж ответил, что он работал у нас айтишником в тот период, который я не помню.

– А почему ты спрашиваешь? – уточнил Давид.

– Этот Тимур у меня в друзьях.

Давид пожал плечами.

– Он был общительным, с ним все дружили.

Мой вопрос не вызвал у мужа подозрений. Давида нет ни в каких социальных сетях, и он не знает, что я не добавляю в друзья всех подряд. Я добавляю в друзья только тех людей, с которыми действительно дружу. У нас в фирме есть сотрудники, которые работают с момента основания компании, и их нет в числе моих друзей в соцсети. А какой-то Тимур, который проработал у нас всего полгода, есть. Давиду я все это не объясняю, однако продолжаю мучиться вопросом: почему я добавила Тимура в друзья?

Переписки с ним в этой соцсети у меня нет. Диалоговое окно чистое. Если я и общалась с ним, то, видимо, в мессенджерах, переписки в которых после аварии и смены мобильного телефона не сохранились, так как я никогда не делала резервных копий.

Казалось бы, меня не должен беспокоить какой-то Тимур, который почему-то есть у меня в друзьях. В конце концов, я захожу в соцсеть в лучшем случае раз в пару месяцев. Но просматривая его страницу, наполняемую счастливыми семейными фотографиями, меня начинает раздирать любопытство. Что в этом пацане такого особенного, что он заслужил быть в списке моих друзей? А несмотря на то, что он отец семейства, воспринимать Тимура иначе, чем «пацан», я почему-то не могу.

Когда Тимур выкладывает фотографию своего новорожденного сына, мое любопытство достигает апогея, и я пишу Тимуру сообщение. У него почти пятьсот друзей, поэтому в сообщении я решаю на всякий случай напомнить ему, кто я такая. Если Тимур добавляет в друзья всех подряд, то не исключено, что он всех не помнит, в том числе меня.

«Тимур, здравствуйте! Меня зовут Вера Бергер, вы полгода работали в нашей с мужем айти-фирме в Москве. Два года назад я попала в сильное ДТП и частично потеряла память. Это прозвучит странно, но я не помню вас и не понимаю, почему вы у меня в друзьях. Дело в том, что я не добавляю в друзья всех знакомых подряд, а только тех людей, с которыми действительно дружу. Давид сказал, что вы у нас работали, но тем не менее это странно, потому что я не дружу ни с кем из наших сотрудников. Извините за мою бестактность, но не могли бы вы пояснить, как так вышло, что мы с вами подружились?».

К своему сообщению я прикрепляю скан выписки из больницы, где черным по белому указан диагноз «Амнезия». Каждый раз, когда я говорю кому-то, что потеряла память, люди сильно удивляются, будто это что-то сверхъестественное. На этот случай у меня в телефоне хранится скан выписки.

Тимур читает мое сообщение довольно быстро. Он онлайн и долго ничего не пишет. Я так и вижу, как он перечитывает мое странное сообщение снова и снова, думая, что я тронулась умом. Но я прикрепила к сообщению скан выписки. Надеюсь, она оправдает мое дурацкое сообщение.

«Привет, Вера», приходит ответ от Тимура минут через пятнадцать. Должно быть, действительно читал выписку. В ней много страниц. Я обращаю внимание на то, что Тимур обратился ко мне на «ты». Далеко не все сотрудники нашей фирмы со мной на «ты».

«Здравствуйте», печатаю ему еще раз. Я решаю остаться на «вы».

«Ты серьезно потеряла память?».

Я начинаю злиться. Вот так всегда, хотя за два года следовало бы привыкнуть. Для большинства людей потеря памяти – это вымысел из фильмов. В повседневной жизни такое встречается крайне редко. Даже невролог в больнице сказал, что за все годы его врачебной практики я первый пациент с амнезией.

«Да, я попала в ДТП. В результате сильной черепно-мозговой травмы у меня произошел инсульт, и я забыла короткий отрезок своей жизни. В выписке из больницы все написано. Но так как я забыла отрезок, который приходится на знакомство с вами, я бы хотела прояснить, что вы делаете у меня в друзьях. Мы так близко дружили? Как вы видите, у меня в друзьях всего 38 человек. Случайных людей среди них нет».

Мое сообщение сразу помечается прочитанным, и я снова представляю, как Тимур несколько раз перечитывает его с недоумением.

«Я извиняюсь, если мое сообщение видится вам бестактным и бесцеремонным. Но мне правда интересно, почему вы у меня в друзьях», печатаю вдогонку.

«Я даже не знаю, что сказать тебе, Вера...».