Текст книги "Вестник (СИ)"

Автор книги: Greyser

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 43

– За всю свою короткую жизнь я повстречал намного меньше сумасшедших, чем после, – Роджер болтал сам с собой, ожидая какого-либо ответа от попутчика.

Одайон, снова потерявший брата и слегка подгорелый от взрыва двигателя, молчаливо смотрел на песок.

– Тебе повезло, что рядом с тобой я. Вернёмся даже не отвлекаясь от мук.

Смертный коснулся плеча сидевшего, но тот сдёрнул её.

– Куда ты собрался меня вести? – оживился египтянин.

– Сначала в отель, немного приведём себя в порядок, а потом отправимся в недалёкое романтическое путешествие. Нужен ты нам, все подобные нам нужны.

– Это как-то связано с Апостолом?

– Откуда ты о нём знаешь?

– Возлёгшая с тобой упоминала его вчера вечером, а ещё во сне, после…

– Можешь не продолжать. Да, нам нужно позвонить наверх, сказать, что нас заливают.

– И куда же?

Роджер задумался, сделал пару шагов, а затем ударил по бамперу машины.

– Треклятый Стефан! Он вёл меня, а я и забыл, что не знаю, куда идти. И в записке, только Вестники, вот же чёрт!

Смертный искал в жёлтом горизонте подсказки, но от безысходности сел рядом с Одайоном.

– Мы оба оказались кем-то ведомы, – подбадривающе подметил египтянин:

– Я смог выбраться. Ты тоже сможешь.

– Меня не пугает будущее. Я умер, а смерть не оказалось пустотой. Она оказалась актрисой, с которой я бы разделил завтрак.

– Ты и в жизни был мужланом? Тебя уже ждёт дама, готовая с тобой перекусить.

– Это была такая шутк… Погоди. Откуда мы вспомнили про Апостола?

– Девушка, что была с тобой.

– Вот именно! – Роджер вскочил, проветрившись.

Вестник протянул руку Вестнику.

Занятый номер осыпало пылью. Вышедшая из ванной Нимбри не ожидала такого появления.

– Хорошо, что ты уже освободила комнату. Нам обоим понадобится душ. Отойдёшь в гардероб ненадолго? Нашему другу придётся раздеться, будь я здесь один, такого я бы и не просил.

Девушку качнул позыв. Ей хотелось вырвать, но она не подавала виду.

– Ты в порядке? Не болит там ничего?

Нимбри скорчила улыбку и кивнула, отвлекая внимание от неприязни. С ней же она скрылась за дверью.

– В паре ты любишь больше поговорить, да?

– Даже не знаю, что с ней, Одайон.

Через час персонал попросили вызвать такси до аэропорта. Тот принёс извинения: был угнан штатный автомобиль, придётся ждать стороннюю из города.

Тюремную робу сменили, чемоданы собраны, пять часов и самолёт ушёл на взлёт.

Роджер сел по центру. Перечитав все буклеты, заправленные в карман передней спинки, Вестник заметил неспокойную обстановку. Нимбри сидела у окна, но вот египтянин всё это время вжимался в кресло.

– Почему мы не могли поплыть на корабле?!

– Быстрее и дешевле.

– Легко тебе говорить. Я впервые в жизни так высоко над землёй.

– Даже если дверь справа от нас распахнётся, и ты случайно выпадешь, отстегнув ремень на своём поясе, оклемаешься в море. Главное, очнуться раньше прилёта чаек.

– Смешно, шутник. А я думал, что нужен тебе сильнее, чем прикормка для рыб.

– Был бы ты мне нужен именно так, я бы этого не сделал.

– Чего?

Стюардессы проходили по рядам, принимая заявки пассажиров. Через 20 минут на выдвижном столике Одайона оказались рагу шакшука, суп шурпа, чашка кофе и рисовая мхалбия на десерт.

– Это не совсем моя заслуга. Спасибо Нимбри, однако, мне пришло в голову, что бывшему заключённому захочется освежить свой желудок.

Египтянин за головой Роджера посмотрел на своего спонсора. Девушка смотрела в иллюминатор, нервно постукивая по фюзеляжу.

– Благодарю вас, милейшая.

Вестница не отреагировала, поэтому Смертный погладил её по руке.

Нимбри обернулась и, вроде понимая, наклонила голову вперёд. Не ожидая, она сразу же вернулась в прежнее положение.

– А вы не будете есть?

– Мы не голодны.

Тарелки быстро опустошились. Ещё 10 минут Вестник чувствовал насыщение. Как вдруг, о себе дал знать кишечный тракт. Одайон отстегнулся и убежал в туалет.

– Я тебя раскусил, – сказал Роджер.

Девушка перестала двигаться.

– Можешь на меня посмотреть?

Её лицо очень медленно проявилось из-за волос. Взгляд боялся подняться.

– Уже бесполезно скрываться.

Вестница сглотнула.

– Ну же, – что-то скрывая, нарочито спокойно продолжал Смертный.

Нимбри посмотрела ему в глаза. Разум, пребывавший в ней, приготовился к чему-то.

– Извини меня.

– Что? – промелькнуло в мыслях у девушки.

– Я понимаю. Та ночь, ты сомневалась, а я решил сделать первый шаг. Твоё полотенце было как красная тряпка, знак, команда.

– О чём он вообще? Даже думать за вчера не хочу, иначе меня здесь вывернет.

– Ты же из-за этого молчишь? Ты мне не доверяешь, раз я посмел поступить так грубо?

– Он ждёт от меня ответа. Вот же блять.

– Нимбри?

– Придумал.

Вестница легла на колени к Роджеру, облокотившись на свою вытянутую руку.

– Так и есть. Ничего, не обязательно отвечать. Мне достаточно эмоций.

Девушка чувствовала, как её гладят.

– Гладь, сколько влезет. Потом опять сяду, как ни в чём не бывало.

Не успела Нимбри успокоиться, как её укусили за ухо.

– Ты меня извини. Твой запах. Вроде, начал к нему привыкать, но как почувствую снова, хочется почуять ещё.

– Как же мерзко. Если он ещё что-нибудь выкинет, я точно пропал!

– Можно я тебя поцелую?

– Опять пустить этот язык себе в рот. Мне херово. Вот чёрт.

Вестница отвернулась к штанинам, пыталась дышать глубже.

– Этот одеколон ещё сильнее вызывает рвоту. Мне нужен воздух.

Пальцы на вытянутой зашевелились. Нимбри не встать: её придерживал Смертный.

– Почему тут нет форточек. Я не смогу. Где-нибудь.

Мышцы плеча играли от импульсов.

Створка туалета открылась. Резкий звук, кроме мук от тошноты, придал напряжения. Шпоньк.

Египтянина потянуло к фюзеляжу. От столкновения Одайон телом выбил аварийную дверь. Кисти впились в салон. Воздушный поток по началу срывал с места мелкий мусор. Затем, полетели проигнорировавшие указаниям авиалиний. Один человек схватился Вестнику за ноги, второй навис на теле, масса увеличивалась и всё труднее становилось египтянину.

Роджер не знал, что делать, ведь встав с сидения он просто бы был обузой. Вестники услышали скрежет метала. Фюзеляж стал мяться в руках Одайона.

– БРАТ, ПОМОГИ!

Нимбри вырвало, у Роджера дико разболелась голова, а в глазах бил красный свет. Фигуры рядом со светом. Их становилось больше, но шум утихал. Вестник напрягся, чтобы разглядеть всё получше. Одайон был в салоне. Несколько Одайонов. Их лица покрылись красными желобами, словно они разрывались изнутри, полными огня. Каждая копия как нить целой паутины держалась за другую, а та в свою очередь за всё крепкое. Пассажиры возвращались на места, а вместо них располагался один из Вестничьих обличий. Давление росло, дыра латалась телами. Последний, что стоял у стенки, похлопал ближайшего по плечу и сказал:

– Спасибо.

Египтянин сел на своё место.

– Я бы переплатил, собрат, – ткнул он на Смертного.

Роджера пронзила вина. Все могли бы её почувствовать в тот момент, но головная боль, почему-то, заставляла страдать. Вина накипала злостью. Вестник сдавливал зубы в своей челюсти, забыв за всё. Ему уже приходилось через это проходить.

– Не недосып, значит.

Смертный снова ощутил колени. Нимбри дрожала, переживая такие же чувства. Парень погладил её. Сквозь волосы Вестник видел красные искры, как от шлифовки. Жжение, но рвение.

Скрип шин шасси слышен и открытого аварийного выхода, а так ещё громче. Роджер пришёл в себя. Девушка спала, а Одайон спокойно читал буклет.

– Не боишься? – спросил парень египтянина.

– Уже привык немного. Не хотелось бы повторять.

– Да нет же. Копии.

– О чём ты?

На месте десятка сплочённых тел лежали смятые и согнутые кресла, незанятые этим рейсом. Большинство пассажиров и не увидело этого причудливого поступка: кислородные маски не дают мотать головой.

– Un aereo passeggeri proveniente dalla Libia è atterrato a Napoli con una porta d'emergenza aperta. Secondo l'equipaggio, a un'altitudine di 4000 metri c'era una depressurizzazione, tuttavia, nessuno dei passeggeri era in mare. I sedili vuoti sono stati spazzati via dal vento, che a sua volta ha barricato il passaggio. Questa combinazione di circostanze e l'abilità dei piloti ha permesso di atterrare in modo accelerato. In aeroporto, i soccorritori e la polizia hanno immediatamente rilasciato le vittime, ma la causa del problema rimane un mistero. L'unica cosa che il registratore di volo poteva mostrare era un problema di progettazione. Successivamente, si è scoperto che non c'erano parti limitanti nello scafo, che, in linea di principio, non avrebbero consentito all'aeromobile già in uso di volare in sicurezza.·, – вещалвечернийвыпускновостей.

Женщина-зритель прикрыла открытый в удивлении рот. Её созерцание телевизора прекратил странный скрип со второго этажа. Она вскочила не от незнания, а вполне понимая, что нужно делать. Пухлая возрастом кисть схватила топор. Тапочки пошлёпали к нужной комнате. Скрип был всё громче. С тумбочки упала стеклянная по звуку лампа. Дверь открылась. Свет от телевизора пробивался за спину женщины. Наросты, похожие на ветки без коры, но длинные как иглы росли на глазах. Их исток был от кровати в углу. Пара наростов зашевелилась, уткнувшись в пол. От препятствия, они надломились, рвясь без остановки. Женщина ударила по зарослям. Всё ближе и ближе был слышен истеричный вопль, будто с забитым ртом:

– M’-M’AMA! M’AMA!

· – Пассажирский самолёт, направлявшийся из Ливии, приземлился в Неаполе с открывшейся аварийной дверью. По сообщениям экипажа, на высоте 4000 метров произошла разгерметизация, однако, ни один из пассажиров не оказался за бортом. Пустые сидения были сорваны потоком воздуха, а те в свою очередь забаррикадировали проход. Такое стечение обстоятельств и навык пилотов позволил совершить посадку в ускоренном порядке. В аэропорту спасатели и полиция незамедлительно освободили потерпевших, но причина неполадки так и остаётся загадкой. Единственное, что смог показать бортовой самописет, это была конструктивная неполадка. Позднее, выяснилось, что в корпусе отсутствовали ограничивающие детали, что в принципе не позволило бы уже использовавшемуся самолёту безопасно летать.

Глава 44

– Третье правило! – крик посрамлённого родителя сопровождался секущими розками.

Молодой мальчик икал, скидывая на плитку хрупкие слёзы.

– Чувства не движут людьми высокого статуса. Твоя несдержанность и своенравность порочит нашу семью.

– Но м’ама… – проскулил забитый ребёнок.

– Второе правило! – удар хлестко звучал по дому:

– Наша строгость делает нас лучше. Справедливость не бывает в драках. «В ином случае уходи прочь».

Мать была свечой этого времени. Воск её доброты и любви стекал с её щек, как и с щёк её сына, сбегая от жара идеалов и недостигаемого величия. Прут отбросили на пол. Лежащий там мальчик, дрожа, успокаивал дыхание.

– Я никогда не лишусь гнева, – думал он:

– Даже те, кто избегают его, прибегают к нему, чтобы изгнать. Это часть нас и без неё не будет и света.

Ребёнок привстал. Его белое одеяние с бирюзовой полосой по краям забрало на себя немного пыли.

– Нужно поговорить с м’амой.

Движениям мешали не побои родительского воспитания. Ссадина на коленке, рана на щеке и синяк у глаза появились раньше и стали их побуждением. Шаги поторопили маленького драчуна. Он отряхнул с себя грязь и заправился.

– Извините, madre, прошу вашего внимания.

Мать всхлипнула.

От плача мальчик и не заметил, что он запачкал ткани свежей кровью. Родитель подошёл ближе, а малец поджал голову, неудачно скрывая следы. Воск всё ещё есть на свече.

Пальцем мама протёрла лицо сына, ладонью приглаживая его кучерявые волосы.

– Увечья тоже не сделают тебя лучше, – строго не показывала нежность она.

– Madre, я…

– О, Боги! Посмотри на свои ноги! Они же все в грязи. Ты даже первое правило не смог принять!

– М’ама…

– Ничего не хочу слышать! Живо возьми гидрию и принеси сюда воды. Сам себя будешь чистить. Тебе это ясно?

– Да, м’a… madre.

Все куда-то спешат. Солнце грело камни. Кто не в сандалиях, от голодного поэта до ребёнка, резво неслись по улице. Только мальчик шёл спокойно. Его терзали раздумья, но он пытался отвлечься. Дети лепили фигурки. Кузнецы точили металл. Риторики болтали с собою. Его взгляд бегал по суматохе, а мальчик выискивал покой. У нужного места, у крана с грунтовой водой ребёнок посмотрел выше домов. Неизменна на месте, но прекрасна в каждом моменте. Гора цветущего августа поглотила его интерес.

Мальца считали странным. Когда любой мог упиваться искусством комедий или умирать от умений трагедий в театре, он без упрёков отворачивался от этого места. Когда любой хотел лично показать своё уважение к Исиде, явившись в храм, ребёнок просто поклонялся ей в разуме. Когда дети ведомы своей искренней жестокостью, измываясь над слабыми животными, он защищает тех, кого не любят. И отлично от других, когда все жаждут быть правителями своих мнений, мальчик слепо подчиняется матери.

Толчок. Земля содрогнулась и вернула дух ребёнка в тело.

– М’ама рассказывала о таком. Сколько бы мир не трясло, он перестаёт это делать.

К несчастью, даже исполины постоянства умирают или рождаются заново. Гора раскрыла свой бутон, что заглушило мысли мальчика. Чёрный дым, который нельзя забыть. И огонь, как кошмар Прометея. Все куда-то бегут. А ребёнок несется домой.

Тяжёлая гидрия не помогала, но силы крепчали рвением. Улица стала изменчивой. Стены теперь не из глины, они из бегущих людей. Но вернуться не сложно: нужно лишь рваться вперёд. Мальчика злила усталость.

– Гнев нужен для света. Гнев нужен для света, – бубнил он про себя.

Как вдруг, зрачки поймали свой свет. Кузню пробила толпа, а товар лежал на камнях. Пламя обернулось к ребёнку. Отражение бурлило кипящими недрами. Дитя что-то сковало.

Он не заметил, как упал. Его челюсть сдавило от страха.

– М’ама, мне нужно к м’аме, – мальчик не говорил.

Боль забил язык в горле. Но ребёнок полз вперёд. В глаза лезла тьма, от муки или от дыма.

Подвёрнутая нога сломалась от тяжести гидрии. Раздумья затянули его интерес.

– Я знаю, что есть гнев от м’амы. Что такое свет от м’амы. Она знает, как мне нужно жить. Боги дают нам жизнь. Боги создают наше добро и зло. Я верю в Исиду от м’амы. М’ама – моя Исида.

Дитя не понимало, закрылись ли веки или тьма забрала зрение. Тогда он почувствовал её. Ему не было видно крыльев, но ветер с них обвивал руки. Не было видно сферы над её головой, но красное тепло согревало лицо.

– Моё создание, ты не должен был уйти вот так. Мне так жаль.

– М’ама, я хочу спать.

Жар подступал, но мальчик лишь засыпал от мягкой ткани. Дитя уложила на свои колени богиня его жизни.

– Спи, мой сынок, – шепнула она, успокаивая его смерть.

Топор нещадно кромсал наросты, открывая посеку. Всего минута, и женщина взяла ребёнка за обросшую руку. Ещё миг и от плеча она дошла до шеи, где развернула его голову к себе. Изо рта пробивалось подобие зубов. Спаситель вынул из кармана белый баллончик. Отпустив руку, один нарост пробил футболку с груди, но не женщину. Подбородок ёрзал, пока его держали опущенным. Баллончик был всё ближе к зубам. Трубочка из него зашла в рот. Пшик. Всего минута, и дыхание ребёнка вернулось.

– MadreDio. Господь Милосердный, убереги безгрешного от злой участи. Убереги, – причитала женщина в потолок.

Наросты зашевелились. Как быстро они росли, так же быстро они врастали обратно. В ночной итальянской детской снова был обычный мальчик и его обеспокоенный родитель.

– Прости меня, пожалуйста, прости.

– Спи, сынок. Ты не ведаешь, что творишь. DioMio, смилуйся над своим дитя.

Утро гремело работой. Куски стекла собрали метёлкой в ведро, а ломкие остатки вчерашних зарослей складывали в мешок. Это было похоже не на уборку спальни, а на уход садовника за подстриженным кустарником. Всё собрав, женщина нагрузила свою спину.

– Тётя, можно тебе помочь? – виновато спросил мальчик.

– Не надо. Сколько можно повторять? Я приютила обездоленного ребёнка, значит Всевышний позволил мне это сделать. Называй меня своей матерью. Лежи спокойно.

– М’ама, можно мне поесть?

– Да, сынок, сейчас я уберусь и принесу тебе еду.

– Но мне хочется спуститься…

– Ни за что! Пока ты здесь, – женщина коснулась иконы на стене:

– Ты под взором Божьим, а он не даёт демону в тебе выходить наружу.

– Это не демон, м’ама! Я и сам могу отращивать такое. Словно ногти или волосы.

Мальчик вытянул руку. Толстые чешуйки натягивали и срывали отмёрзшую кожу, но ни следа крови из разрывов не было. Не успев налюбоваться, ребёнок получил веником.

– Я никогда не поведусь на твои уловки, демон. Ты борешься за тело этого несчастного малыша, но я не позволю его подчинить. Сколько меток, DioMio, ты бы на нём не оставил!

– М’ама, прости, можно мне поесть.

– Пока что нет, дитя. Демон силён. Молись. Молись и я пойму, когда тебе можно будет поесть.

Опекун закрыл дверь и повесил толстый деревянный затвор. Иногда снаружи до ребёнка доходили стуки, напоминавшие ему читать молитву. Послушность не выбьешь, однако, стихал он только тогда, когда рассматривал чёрную «метку» на своём запястье.

– Исида была со мной до конца. Исида встретила меня и после. Мой сон был таким крепким, пока меня не разбудили. «Тебе нужно окрепнуть». «Стать сильным там, где ты вырос». Исида – это моя м’ама.

Стук.

– Прости меня грешного, ибо не ведаю о злодеянии своём! – громко и заученно мальчик отвлекал, поднявшись к своему гардеробу:

– Я низко склоняю свою главу над твоим величием! Я каюсь в грехах своих и молю об очищении!

Шум не беспокоил соседей. Бедный район только рад услышать отголоски надежды, обросшие верой. А ещё здесь нависала старая театральная атмосфера. Через дорогу стоял сгоревший театр, и раньше из окон постоянно кричали сценические образы. Даже шкаф, который открылся в детской, пропитался этим духом от костюмов, розданных желающим за бесценок после пожара.

Расшитая рубашка с воротом-жабо до пояса. Холщовые штаны, обвитые ремнём. Плащ с большими пуговицами, детальными как брошь. Лишь первое великовато село на мальчика, но для улицы выбор не велик.

Наступил вечер. Ребёнок замолчал, услышав храп. Он сел на четвереньки, приложив ладошку к дверному проёму. Нарост не причинял боли, выбираясь из тела. Только молочный зуд заставлял терпеть.

Всё выше подбирался конец. Препятствие. Затвор обвило. Его вверх толкал нарост с другой руки. Неровно деревяшка вылезла с боковых креплений. Мальчик направил рост вперёд. К несчастью, опора была недостаточно крепка. Тяжёлый брус надломил наросты, летя вниз.

– М’ама! – шепнул ребёнок.

Доска зависла на костяной сети, за мгновение появившейся под нею. Падение удалось избежать.

Дверь открыта, как и путь

– Спасибо большое за кров и уход, тётя, – думал мальчик, смотря на спящую женщину:

– Но я не могу остаться здесь. Мне нет места там, где гнев главенствует над светом.

Лестница не удержала тишину. Последняя ступенька предательски отзвучала ветхостью. Женщина очнулась. Как вдруг, в прихожей сработал звонок.

– Escusi, inglese? – обратились к хозяйке подсвеченные светом прохожие.

– Немного. Что вам?

– Where is Pompeiruins?

Дорога с трудом была описана. Путешественники скрылись.

– Выйди из темноты, – грубо приказала женщина.

Кроме телевизора ничего не было слышно.

– БЫСТРО СОШЁЛ С ЧЁРТОВОЙ ЛЕСТНИЦЫ!

Дитя подскочил к озлобленному взгляду.

– Сын никогда не ослушается материнского слова. Ты – не мой сын.

Опекун, бросая слёзы, сделал шаг к дивану. Ребёнок также готов был приблизиться, как ему крикнули:

– НЕ СМЕЙ ДВИНУТЬСЯ, ЧУДИЩЕ!

Ступор придерживал дыхание. В глазах только женщина, освещённая мерцающим телевизором и схватившая некогда орудие спасения.

– М’ама, пожалуйста…

– ЗАКРОЙ РОТ! Я ДЕЛАЮ ЭТО ВО БЛАГО ТЕБЕ! Я СПАСАЮ ТВОЮ ДУШУ!

– М’АМА! М’АМА! – крик не оказывал содействия.

– Я НЕ БУДУ ТЕБЕ ПОМОГАТЬ!

На погасшем фитиле нет воска. Мальчик тонул в мыслях, как тут, его что-то дёрнуло.

– HELP! HELP! – воскликнул детский голос.

С петель вылетела дверь прихожей.

– Iknowyouneedsomeone·, – пропел зашедший.

Щелчок пальцев, и топор упал ему в руки. В истерике, хозяйка упала на пол, ногами отползая к ребёнку. Та схватила штанину и истошно просила:

– Боже, если ты есть в этом дитя, помоги мне! ПОМОГИ МНЕ СПАСТИСЬ ОТ ЗЛА! Сынок, пожалуйста.

· Help! The Beatles

Глава 45

– К сожалению, итальянский мне не известен, но наши культуры не такие разные, чтобы перед сном рубить детей, – Роджер откинул отобранный инструмент.

Мизинцем и большим Вестник показал, что не мог объяснить.

– Попробуем вызвать полицию без пантомим. Есть телефон у вас? Пацан, ты меня слышишь?

Ребёнок перешагнул через перепуганную женщину. Смертный коснулся его плеча, как из другого стремительно в голову полетел нарост. Инстинкты свыкаются быть вне реакции. Белое лезвие с черепком срезало подступившую угрозу. Мальчик поразился, однако слова просьбы не давали бояться. С криком он дал ногой Роджеру в пресс. Вестника слегка качнуло.

– Солдаты, бродяги, заключённые, теперь орущий ребёнок?! – возмущался Смертный, найдя единственный плюс:

– Этот зад мне хотя бы не надерё…

Роджер принял удар на себя, считая, что устоит. Так же он и думал, пока не вылетел на улицу.

– Ты закончил там, герой? – обратился к лежащему на асфальте Одайон:

– Нам ещё нашего искать. Да и для твоей молчаливой подруги у меня больше нет тем для монологов.

– Как мило, что вы там воркуете, кхе, – присел Смертный:

– Я уже нашёл очередного попутчика.

– В случайном итальянском доме?

– Выйдет, сам увидишь.

Кирпичная стенка по краям косяка осыпалась. Из осевшей пыли вышел ребёнок. Вестник увидел причину своей неожиданности. Поверх ударившей ноги, вилась связка костей. Без кожи и мышц, но с красными суставами, которые динамично скрепляли усиливающую конструкцию.

– Кто-нибудь из вас знает итальянский?

– В тюрьме не было словарей.

– Не-а.

– Ну да, ну да, мы же не по всему миру скачем. Ладно. Обратимся к языку жестов.

Смертный закрыл глаза и исчез в дыму. Из-за спины он руками обхватил мальчика. Торсом Роджер почувствовал уплотнение. Ребёнку показали оголённое запястье. Вестник ткнул на него два раза, показал знак «мир», а потом «ок».

Десяток шипов беспорядочно пробил одежду и тело Смертного, а его самого захваченный бросил через плечо туда, куда и в первый раз.

– Нет-нет, кхе, мне не нужна помощь… – давил он на сарказм:

– Одайон, ты так и будешь стоять?!

– Ты ж сам сказал, помощь не нужна. Не хотел портить твой момент.

– Вроде в голове представлял себе двоих, а ума ни на одного не потянет.

– Тебя пока что ребёнок уделывает, умник.

– Non ti permetterò di ferire la Iside-m’ama!·, – заявил спорившим мальчик.

– Как жаль, что нет жеста «я тебя не понимаю».

– Роджер, он что-то сказал про Исиду.

– Про кого?

Вестнику не успели ответить, как несколько наростов устремились в его сторону. Хруст. Появившийся в руках Смертного люк защитил. Ещё наросты, и все в Вестника. Часть отбивалась люком, часть срубало лезвие.

– Какой цирк, боже, – Нимбри скрывала отвращение ладонью:

– И придурок с люком ещё до меня добраться собирался?

– Малютка, мне нужна твоя помощь.

– Малютка? Чего египтянину ещё взбрендило?

– Мальчик упомянул Исиду. Верховное божество.

– Католики с тобой не согласятся.

– Её образ изменчив, но она всегда предстаёт в облике женщины.

– Только не говори этого.

– Он ещё не знает, что вы ему враг. Продемонстрируй свою силу на него.

– Сработает? – хрипнула девушка.

– Должно, – бросил Одайон, скидывая курту.

Смертного начинала утомлять «практика фехтования». Один за одним сыпались кусочки костей.

– Когда же тебе это надоест?

Ребёнок не слушал. Роджер помахал рукой из-под люка, призывая остановиться.

– У меня нет белого флага с собой, ну хоть как-то!

Просчёт. Нарост добрался до металла, собирался отсечься, как вдруг, из него полез ещё один. И так из других. Обмотало ногу, и Вестника подтянуло ближе. Наросты множились, двигаться удавалось всё меньше.

– Надо было флаг виять, – Смертного заглушили кости, давление которых на него росло.

– Остаил бы вверь в окое.

Роджер кашлянул кровью. Внезапно, кашель получился от полной груди. Теперь уже от пыли. Ребёнок увидел тёмную фигуру, мановением смёвшая его труд. В атаку он не спешил. Только смотрел.

Фигуру женского силуэта оббежали люди. Одинаковые, одетые только в одни штаны. Двое легло у её ног. Игра теней дала Одайону время поднять своего двойника за спиной Нимбри. Над головой фигуры рога, зависшие короной.

От затишья на улицу выбралась хозяйка. Она завопила от облика своего приемного сына. Склонившись на лестнице, ею разлеталось уйма молитв. Но ребёнок её не слушал. Глаза бегали из стороны в сторону, ему жаждалось плакать и не начинать. Кисти легли на голову, дитя село на корточки. Он раскрыл рот, будто крича, но и звука не издавал. Вдруг, глаза замерли.

– Какого здесь вообще происходит? – оклемался Роджер:

– Пацан?

Кости стали резво расти. Опять. Женщина вскочила, вынув из кармана привычный белый баллончик, но слишком быстро удлинялись наросты. По самую грудь опекун тянул лекарство, не доставая до головы. Её футболка рвалась, а на коже крупнели царапины. Отходить женщина не хотела.

– Малютка, может поможешь? – шепнул египтянин, забираясь обратно в себя.

– Эх, сучка ты, Нимбри, – думал разум в девушке:

– Никакой подлости, одни неприятности от этой затеи. Что ж, не вышло. Придётся отыгрывать роль до конца этой ночи.

Девушка прикоснулась к руке хозяйки. Возмущение пропало, когда остряки костей испарялись. Медленно Вестница подвела женщину к голове мальчика.

– Я полон гнева. Но мне не хорошо от него. Он не властен надо мной, но я не вижу света. М’ама, что учила прятаться, гасла. М’ама, что тонула в гневе, не могла создать даже немного света. А теперь мне явилась м’ама, полная тьмы. Всё не так. Я знаю, что такое свет. Я видел м’аму, полную света. Я спал на её коленях. Спал, когда… Огонь. В её руках было так тепло. Сейчас только холод везде со мной. Гнев поглощает моё тело. И я всё дальше от света.

Ребёнок всё глубже опускался на дно мыслей. Он вспомнил прошлое. Былую ласку и любовь. Былую маму. И память дала ему ещё кое-что.

– Сынок, – голос трепетал над молодым ушком:

– Это место не должно быть вечным для тебя сейчас. Я не смогу всегда быть с тобой рядом. Тебе нужно окрепнуть. Не здесь. Ты не найдёшь здесь свет, как ярко не было бы. Ты станешь сильным там, где вырос. На руке появятся слова. Без них ты не сможешь уйти и только ими ты связан со мной. Мне не удастся всегда убаюкивать и оберегать твой сон. Но внутри тебя будет жить моё тепло. Помни меня, и я не покину тебя никогда.

Пшик. Вдох.

Кости исчезли, а с ними и сомнения. Мальчик встал и обнял девушку.

– Как это мил… А? – на её лице царило удивление.

Женщине стало больно. Она не успела уйти: дитя и её принял в объятия. Однако, это не жест спокойствия. Это было прощание.

Роджер лежал, опираясь локтями, и к нему подошёл мальчик.

– Обнимать тебя я не буду. Разок уже был.

Ребёнок и не тянулся. Он показал своё запястье, знак «мир» и «ок».

· – Я не позволю вам обижать Исиду-м’аму!