Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Ультиматум

Заказ назывался «коллекция Т.», и я возненавидела эти две буквы раньше, чем узнала, что за ними стоит.

Пять предметов. Кабинет целиком, восемьсот десятые, привезённый из дома, который шёл под снос. Владелец жил не здесь и появлялся раз в два месяца, а всем занималась Ирен.

Работа была на полгода. Полгода означало: она в мастерской не раз в месяц, а раз в неделю. Полгода означало: они созваниваются постоянно, потому что по каждому предмету нужно решение. Полгода означало, что теперь у них есть общее дело, которое важнее всего остального, что происходит у него в жизни.

Я поняла это за первые три недели марта и почти не спала.

Он был счастлив. Вот что было самым невыносимым. Не Ирен. Он. Он приходил домой в десять, пахнущий скипидаром, садился есть и рассказывал мне про раскладку шпона так, как рассказывают про ребёнка. У него в марте появилась привычка чертить что-то на салфетках за ужином. Он один раз в два часа ночи встал, потому что придумал, как разобрать столешницу, не ломая замок.

Я лежала и слушала, как он ходит по кухне. И вместо того чтобы обрадоваться за человека, которого люблю, считала, сколько раз за вечер он произнёс её имя. Четыре. Семь. Три. Девять. Я вела счёт. В голове, каждый вечер, не записывая.

Двадцать второго марта они должны были ехать к владельцу. Это была ключевая встреча. Там утверждали объём работ и бюджет, там владелец должен был выбрать между двумя подходами, и Флориан готовился к ней две недели: сделал выкраски, снял образцы, написал две сметы.

Ехать надо было в другой город, четыре часа, с ночёвкой. Вдвоём. Он сказал мне об этом за десять дней и сказал нормально, за ужином, без подготовки и без извинений, потому что ему и в голову не приходило, что тут есть о чём извиняться.

Я сказала:

– Хорошо.

И десять дней носила это в себе. Двадцатого марта, в четверг, я встретилась с Ирен. Не в салоне. Я написала ей и попросила о встрече, и она согласилась сразу, без вопросов, и предложила кофе в городе. Мы сидели на террасе. Было тепло. Она была доброжелательная, как всегда, и спросила, как у меня дела, и я сказала, что прекрасно. Дальше я записываю дословно, потому что помню дословно.

– Ирен, вы двадцать второго едете к владельцу.

– Едем.

– Отмените.

Она поставила чашку.

– Простите?

– Отмените поездку. Перенесите. Придумайте что-нибудь. Скажите, что владелец не готов, что у вас обстоятельства, что угодно.

Она смотрела на меня несколько секунд.

– Адель, вы понимаете, что это за встреча?

– Понимаю.

– Это полгода его работы. Это его гонорар за полгода.

– Я понимаю.

– Тогда я не понимаю вас.

Я держала руки на столе и очень старалась, чтобы голос был ровный.

– Я вас не прошу отменить навсегда. Я прошу перенести. На месяц.

– Зачем?

– Затем.

Она откинулась на спинку. И вот тут в ней первый раз за всё наше знакомство что-то изменилось.

– Нет, – сказала она.

– Ирен.

– Нет. – Она достала кошелёк и положила на стол купюру. – Я в прошлый раз пошла вам навстречу, потому что мне было не сложно. Это не «не сложно». Это его работа, и я не буду в неё лезть, потому что вам плохо.

Она встала.

– И я вам скажу одну вещь, а дальше делайте что хотите. – Она надела сумку на плечо. – Вы сейчас ровно там, где я была шесть лет назад. Только я боялась его, а вы боитесь меня, и поэтому у вас хуже.

И ушла.

Я отменила встречу сама. Вот так, просто. Я пишу это предложение и до сих пор не могу поверить, что это про меня.

У Флориана в мастерской на стене висит планшет с контактами по каждому объекту. Телефон владельца там был. Я позвонила ему двадцать первого утром, из машины, с парковки у Гримальди, между двумя сессиями. Я представилась помощницей. Я сказала, что у мастера форс-мажор, что он приносит извинения и просит перенести встречу, и что он свяжется сам в ближайшие дни.

Владелец оказался вежливым человеком. Он сказал: конечно, бывает, пусть напишет. Разговор занял две минуты. Я потом сидела в машине и смотрела на руль, и у меня было абсолютно пустое, чистое, звенящее ощущение. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я чувствовала облегчение.

Я потом много раз пыталась объяснить себе, как я на это решилась. Проще всего сказать: я была не в себе. Это неправда. Я была совершенно в себе, я в тот день отработала четыре часа синхрона и ни разу не сбилась.

Ближе к правде вот что. Я за год привыкла, что мои действия дают результат. Что я нажимаю и получаю. Что мир вокруг меня отзывчивый и что если сделать шаг, то кто-то обязательно дёрнется. Я перестала считать, что у поступков бывают последствия, которые меня не касаются. Я позвонила чужому человеку, наврала ему и отменила чужую работу на полгода, и в ту минуту мне казалось, что это ход в нашей с Флорианом игре. Не событие в жизни четырёх человек. Ход. Вот что со мной сделал этот год.

Он узнал в тот же вечер. Владелец, естественно, написал ему сам, коротко и доброжелательно: жаль, что переносим, здоровья, выходите на связь. Он прочитал это при мне. Я видела, как он читает. Он стоял посреди кухни с телефоном, и я смотрела на его затылок и понимала, что вот сейчас.

Он повернулся.

– Ты звонила владельцу.

Я не стала отпираться. У меня даже мысли не возникло, честное слово, мне это в ту минуту казалось ниже моего достоинства.

– Да.

Он положил телефон на стол. Очень аккуратно.

– Зачем? – сказал он.

– Затем, что вы едете вдвоём на два дня.

– Мы едем к заказчику.

– В другой город. С ночёвкой.

– Адель.

– Что «Адель»? – Я услышала, как у меня повышается голос, и не стала его удерживать. – Что «Адель»? Я год живу рядом с человеком, у которого есть женщина, с которой он шесть лет, которая садится на его верстак, которая знает про него то, чего не знаю я, и которая раз в неделю приходит в мастерскую и разговаривает с ним на языке, на котором я не разговариваю!

– Она привозит мне работу.

– Она привозит тебе счастье! – Я задохнулась. – Ты бы себя видел, когда ты про этот кабинет рассказываешь. Ты так про меня никогда не говорил.

Он стоял и молчал.

– Я не могу с этим жить, – сказала я.

– Хорошо.

– Что «хорошо»?

– Продолжай.

И я сказала. Я готовила эту фразу две недели и один раз даже произнесла вслух в машине, чтобы проверить, как она звучит.

– Она или я.

В кухне стало очень тихо. Он не переспросил. Он не сделал вид, что не понял, не попросил объяснить, не сказал «ты сейчас не то имеешь в виду». Он посмотрел на меня очень внимательно. И я стояла и ждала, и я была уверена. Я была абсолютно, стопроцентно, всем телом уверена, что сейчас услышу своё имя. Потому что так была устроена наша любовь. Год. Целый год всё работало ровно так: я оказываюсь важнее всего остального. Он менялся в лице от соседа с третьего этажа. Он говорил, что ему нравится, когда я ревную. Он говорил, что ему было бы слишком хорошо от ключа от моей квартиры. Я год нажимала на кнопку и год получала продукт. Я нажала на самую большую кнопку, какая у меня была.

– Нет, – сказал он.

Я не поняла. Это звучит глупо, но я физически не поняла. У меня в голове не нашлось для этого слова места.

– Что?

– Нет, – повторил он.

– В смысле нет?

– В прямом. Я не буду выбирать.

– Ты выбираешь её?

– Я не выбираю никого. – Он говорил очень ровно, и от этой ровности у меня темнело в глазах. – Я не буду ставить на стол человека, с которым шесть лет работаю, и человека, с которым я живу, и выбирать. Это не тот вопрос, на который бывает ответ.

– Это ровно тот вопрос, на который бывает ответ!

– Нет.

– Флориан! – У меня сорвался голос. – Я тебя прошу об одной вещи. За весь год об одной!

– Ты просишь не об одной вещи.

– А о чём?

Он посмотрел на меня.

– Ты просишь доказательство, – сказал он. – Опять.

Я ударила его. Не сильно и не больно, ладонью, по плечу, как бьют, когда нет слов. Он не двинулся.

– Ты мне полгода говорил, что тебе нравится, когда я ревную! – Я уже орала. – Полгода! Тебе нравилось! Ты сам меня в это втащил, а теперь у тебя вдруг принципы?!

– Мне нравилось, – сказал он.

– И?

– И я был неправ.

Вот это меня добило окончательно. Потому что он даже не защищался. Он согласился со всем, что я на него вывалила, спокойно, по пунктам, и от этого мне стало не легче, а в сто раз хуже, потому что бить было не во что.

– Тогда почему сейчас нет? – сказала я уже тихо.

Он ответил не сразу.

– Потому что сегодня ты позвонила чужому человеку и представилась моей помощницей.

Он не ушёл в тот вечер. Мы просидели на кухне до двух ночи, почти не разговаривая. Он в какой-то момент сварил кофе, хотя было поздно, и мы пили его молча.

Под конец он сказал:

– Я поеду двадцать второго.

– Ты же перенёс.

– Я позвонил и извинился. Мы едем.

Я молчала.

– Я тебе говорю заранее, чтобы ты не узнала потом, – сказал он. – Это по правилам.

– Это по правилам, – повторила я.

– Да.

Я встала, вымыла свою чашку и поставила её в сушилку. И, стоя спиной, сказала:

– Хорошо.

Утром я проснулась раньше него и лежала, глядя в потолок. Я прокручивала вчерашнее и искала, за что зацепиться, чтобы всё-таки оказаться правой. Зацепиться было не за что, и я это понимала, и мне было так плохо, что я физически не могла заставить себя встать и выйти на кухню. Я пролежала до половины десятого. А когда вышла, он сидел за столом и что-то писал на листе.

– Что это?

– Список.

Я села напротив. На листе в два столбца были написаны даты и короткие пометки. Я прочитала первые три строчки и поняла, что это. Это были все случаи с января, когда он на меня реагировал так, как мне было нужно.

Десятое января, не ответила три часа. Двадцать четвёртое, «Т» в переписке при мне. Восьмое февраля, синее платье у заказчика. Пятнадцатое, комплимент при напарнице.

Одиннадцать строчек.

– Зачем ты это написал? – сказала я тихо.

– Чтобы посмотреть на это целиком. – Он положил ручку. – По одному это ерунда. Каждый отдельный случай ерунда, Адель, я мог бы про любой сказать, что мне показалось.

Он повернул лист ко мне.

– А вот так это выглядит по-другому.

Я смотрела на этот лист. Одиннадцать строчек, написанных его почерком, ровным, как замеры.

– И что теперь? – сказала я.

– Не знаю.

Он забрал лист, сложил вчетверо и убрал в карман рубашки. И вот это движение я потом вспоминала чаще всего. Он не выбросил. Он не порвал. Он сложил вчетверо и положил в карман, туда, где носят то, к чему собираются вернуться.

Двадцать второго он уехал в шесть утра. Он попытался меня разбудить, чтобы попрощаться. Я сделала вид, что сплю. Он постоял надо мной секунд двадцать, потом положил руку мне на плечо, сказал: «Я напишу», и ушёл.

Я лежала с закрытыми глазами, пока не хлопнула дверь. Потом встала и весь день не могла найти себе места. Я работала, я отработала шесть часов, я блестяще отработала, потому что кабина у меня к тому моменту была единственным местом, где я ещё была нормальной.

А вечером я сидела дома и держала телефон в руке. Он написал в восемь: «Приехали, всё в порядке. Встреча завтра в одиннадцать. Два разных номера, если тебе это важно». Я прочитала это и почувствовала, как у меня горит лицо. Потому что он ответил на вопрос, которого я не задала. Потому что он знал, что я его задам. Потому что мы оба знали, какой женщиной я стала за этот год.

Я ответила: «Хорошо. Спокойной ночи». И полночи просидела на кухне, где горел свет. Ровно так же, как он просидел в январе, пока я не отвечала на его сообщения.

Односторонний отказ

Он вернулся двадцать третьего в девять вечера.

Встреча прошла хорошо. Владелец выбрал полный вариант, тот, который Флориан считал единственно правильным и на который не рассчитывал. Работа на восемь месяцев вместо шести.

Он рассказал мне это в дверях, ещё не разувшись, и у него было такое лицо, какого я не видела с января.

– Поздравляю, – сказала я.

И он услышал, каким голосом.

За эти сорок минут он успел разуться, помыть руки, поставить сумку и начать рассказывать. Он рассказывал про владельца. Про то, как тот сорок минут молчал, а потом задал один вопрос, по которому стало ясно, что он в теме глубже, чем показывает. Про то, что в одном из предметов под поздней покраской оказалась родная отделка, целая, и что это большая редкость.

Он рассказывал воодушевлённо, и он рассказывал это мне, и он ни разу не упомянул Ирен. Вот это меня и доконало. Он за сорок минут ни разу не произнёс её имя, хотя она была там всё время, хотя без неё не было бы ни заказа, ни поездки, ни этого вечера. Он её убрал. Из вежливости, из осторожности, чтобы мне было легче, потому что помнил, что было три дня назад.

И я сидела, слушала и думала: он меня щадит. А потом: он меня щадит, значит, есть что щадить. А потом я спросила, где они ночевали. Ссора началась через сорок минут и продолжалась до четырёх утра.

Я не буду восстанавливать её целиком, потому что половина была криком, а в крике никто ничего не слышит. Я запишу то, что осталось.

– Ты хоть понимаешь, что я сделала это не просто так? – сказала я. – Я не сумасшедшая. Я не ревную на пустом месте. Я год живу с человеком, который меня к этому приучил.

– Я тебя не приучал.

– Приучал!

– Нет.

– Ты не даёшь мужчинам смотреть на меня! – Я стояла посреди кухни и орала в голос. – Ты считаешь их в помещении! Ты мне сам сказал, что считаешь! Ты год делал так, чтобы я чувствовала, что принадлежу тебе, а теперь удивляешься, что я веду себя как собственница?!

– Я не удивляюсь.

– Тогда что?!

И он сказал. Спокойно, не повышая голоса, стоя в двух метрах от меня, в одних носках, у холодильника.

– Я никогда не просил тебя становиться мной.

Я задохнулась.

– Что?

– Ты слышала.

– Я слышала, я не поняла.

– Всё ты поняла.

Он отошёл от холодильника и сел за стол.

– Я тебе в первую ночь сказал, какой я, – произнёс он. – По пунктам. Я сказал, что хочу знать, что не люблю чужих взглядов и что со временем станет тесно. Я сказал, что это мой дефект.

– И?

– И я ни разу за год не сказал тебе, что так правильно. Я ни разу не попросил тебя быть такой же. Я ни разу не потребовал от тебя отчёта, я не лазил в твой телефон, я не звонил твоим коллегам и не отменял твои сессии.

– Ты сказал, что тебе нравится!

– Сказал. – Он поднял на меня глаза. – Это было ошибкой, и я за неё отвечу. Но между «мне нравится, что ты ревнуешь» и «представься моей помощницей и отмени мне полгода работы» лежит расстояние, которое прошла ты, а не я.

Я стояла и смотрела на него и ненавидела так, как не ненавидела никого в своей жизни. Потому что он был прав. Он был прав от первого слова до последнего, и он изложил это по пунктам, спокойно, с интервалами, и мне было нечем крыть, и я это знала, и именно поэтому сказала то, что сказала.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? – сказала я.

Он молчал.

– Фабиана.

У него что-то дрогнуло в лице. Первый раз за весь вечер.

– Он тоже всё делал правильно, – сказала я. – Он тоже ни разу не соврал. Он тоже всё мне честно объяснял и всегда был не виноват, потому что он же предупреждал, он же договорился, он же обозначил. Помнишь, как ты мне это всё объяснял там, в комнате? Как ты мне рассказывал про него? Так вот, ты сейчас стоишь и делаешь ровно то же самое.

Он не отвечал.

– Ты меня втащил, – сказала я. – Ты меня втащил, тебе понравилось, ты этим кормился весь год, а теперь ты чистенький, потому что ты, видите ли, предупреждал.

И вот тогда он встал. Он сказал очень тихо:

– Не сравнивай меня с ним.

– А в чём разница?

– Адель.

– В чём разница, Флориан? Объясни мне, я плохо понимаю.

И он сказал.

– Разница в том, – сказал он, – что он показывал тебя мужчинам, а я не отдам тебя ни одному.

– Это разные концы одной палки.

Он замолчал. И у него сделалось такое лицо, что я поняла: я попала. Не в спор. В него.

Я ушла в ту ночь. Не эффектно. Я оделась, взяла сумку и ключи от своей квартиры, той самой, которую год держала полупустой и за которую платила непонятно зачем. Он не удерживал. Он стоял в коридоре и смотрел, как я обуваюсь, и сказал только одно:

– Напиши, когда доедешь.

– Зачем?

– Просто напиши.

Я написала. По дороге я чуть не поехала не туда.

Это надо записать, потому что я до сих пор не знаю, как к этому относиться.

На развязке у порта есть съезд налево, и если взять его, то через сорок минут ты в горах, а ещё через десять минут упираешься в высокую стену с плющом и в ворота без таблички.

Я стояла на светофоре перед этим съездом в четыре утра, одна на всей развязке, и очень отчётливо думала: а поехать. Просто поехать. Сказать в железную коробку «это опять я». Сесть в зале, взять воды и посмотреть, как чужие люди четыре секунды говорят друг другу «нет, спасибо» и расходятся.

Мне не хотелось там ни с кем знакомиться. Мне вообще ничего не хотелось. Мне хотелось в комнату, где правила работают. Загорелся зелёный, я поехала прямо.

Я прожила у себя пять дней. Это были очень странные пять дней. Я не страдала, не плакала и не ждала звонка. Я работала, мыла полы и спала по девять часов. И на четвёртый день поняла, чего мне не хватает. Мне не хватало не его. Мне не хватало напряжения.

Вот в чём дело, и в этом невозможно признаваться вслух. Я жила год на постоянном токе, и когда он отключился, во мне стало пусто и тихо, и я не знала, чем это заполнить, потому что нормальную жизнь я, оказывается, разучилась выносить.

На пятый день я приехала обратно. Он открыл дверь и не спросил ничего. Я поставила сумку и сказала:

– Я была не права.

– Ты была права в половине.

– В какой?

– В том, что я кормился. – Он отступил, чтобы я прошла. – В остальном нет.

Мы просидели на полу в коридоре часа полтора. И это было хорошо.

Я хочу, чтобы это было записано, потому что дальше начинается самое отвратительное, а перед этим у нас было полтора хороших часа на полу в коридоре.

А потом я начала доказывать. Это происходило не как решение. Я не сидела и не планировала. Просто в какой-то момент апреля я обнаружила, что делаю вещи, которых никто у меня не просил.

Я написала координатору серии и сказала, что летом не смогу. Летняя серия это три недели в другом городе, лучший контракт в году, тот самый, который я два года подряд брала и ради которого перекраивала всё расписание. Я написала: «В этом году не смогу, извините, личные обстоятельства». И почувствовала себя прекрасно.

Меня никто не просил. Флориан про эту серию знал и ни разу ничего про неё не сказал, кроме «съездишь, я перетерплю». Я отказалась сама, за месяц до того, как надо было подтверждать, и три дня ходила с ощущением взрослого, зрелого человека, который умеет жертвовать.

Он узнал в начале мая. Случайно. Мы разговаривали про лето, и он сказал что-то вроде «ты же в июле уезжаешь».

– Не уезжаю.

– Как не уезжаешь?

– Я отказалась.

Он положил вилку.

– Когда?

– В апреле.

– Почему?

Я пожала плечами и улыбнулась.

– Потому что три недели.

И вот здесь у него изменилось лицо.

– Зачем ты это сделала? – сказал он.

– Тебе это не нравилось.

– Я никогда не говорил, что мне это не нравится.

– Ты говорил, что перетерпишь.

– Это и значит, что я перетерплю!

Он почти повысил голос. Почти. Я за полтора года видела это дважды.

– Адель, я сказал, что перетерплю. Я не сказал, что ты должна отказаться.

– Какая разница?

И он замер. Вот с этой секунды он начал на меня смотреть по-другому, и я это заметила, и не поняла.

– Что? – сказала я.

– Повтори, что ты сказала.

– Я сказала: какая разница.

Он откинулся на спинку стула. И очень долго молчал. Через два дня он проверил. Я узнала об этом только осенью, когда он мне сам рассказал, и тогда же поняла, зачем он это сделал.

Мы сидели у него, был вечер, я разбирала материалы к сессии, и он вдруг сказал:

– Кстати. Мне не нравится, что ты по четвергам ездишь в эту свою группу.

Я подняла голову. Группа была танцевальная. Взрослая, для непрофессионалов, два часа по четвергам, я ходила туда одиннадцать месяцев, и это была единственная вещь в моей жизни, которую я делала не для денег и не для кого-то.

Я приходила оттуда мокрая, счастливая и злая на себя за то, что не начала раньше. Он знал, что это для меня значит. Он знал это лучше всех.

– Почему не нравится? – спросила я.

– Просто не нравится.

Пауза. И я сказала:

– Хорошо. Больше не буду.

Я даже не запнулась.

Вот в чём весь ужас. Я не подумала ни секунды. У меня не дрогнуло внутри, я не почувствовала протеста, я не спросила даже, что именно ему не нравится и почему за одиннадцать месяцев это вылезло только сейчас.

Я сказала «хорошо» и вернулась к материалам.

Секунд через десять я подняла глаза. Он сидел напротив и смотрел на меня, и у него было лицо человека, который только что уронил что-то тяжёлое себе на ногу и ещё не начал чувствовать боль.

– Что? – сказала я.

Он не ответил. Он встал и ушёл в другую комнату, и его не было минут сорок.

Я перестала ходить на танцы на следующей неделе. Написала преподавателю, что приостанавливаю на время, потому что много работы. Он ответил, что ждут обратно. Я не пошла ни разу. По четвергам я оставалась дома, и в первый четверг мне было немного не по себе, а во второй уже нет, и к третьему я про это не вспоминала.

Вот с какой скоростью это происходит. Три недели. Одиннадцать месяцев единственной вещи, которую я делала для себя, ушли за три недели и за полторы секунды разговора. Флориан ни разу больше про это не заговорил. Он не спросил, пошла ли я. Он не сказал «я передумал». Он вообще ни словом не вернулся к тому вечеру. Я тогда решила, что ему всё равно.

Осенью он мне скажет, что каждый четверг в семь часов смотрел на часы и ждал, встану ли я и пойду одеваться. Три четверга подряд.

Ночью, уже в темноте, я сказала ему то, что носила в себе с зимы. Мне хотелось сделать ему хорошо. Я весь вечер чувствовала, что между нами что-то тяжёлое, и не понимала что, и решила, что это из-за серии, и захотела это исправить. Я повернулась к нему и сказала:

– Я тебе одну вещь никогда не говорила.

– Скажи.

– Ты первый мужчина в моей жизни, рядом с которым я не боюсь.

Он молчал.

– Я всю жизнь боялась, – сказала я. – С Фабианом боялась пять лет и даже не замечала. Я всё время сидела и подбирала слова, которые он согласится принять. А с тобой я ни разу за полтора года не боялась, что меня заставят выбирать между тобой и собой.

Он очень долго не отвечал. Так долго, что я решила, что он заснул. А потом он сказал, очень тихо, в потолок:

– Спасибо.

И больше в ту ночь не сказал ни слова. Я заснула счастливая. Я, честное слово, заснула счастливая, с ощущением, что мы прошли самое трудное, что апрель был кризисом, что кризисы бывают у всех и что теперь будет легче. Я не знала, что он в ту ночь не спал вообще. Я не знала, что он лежал рядом со мной и складывал одно с другим: летнюю серию, от которой я отказалась сама; танцы, от которых я отказалась за полторы секунды; «какая разница»; и женщину, которая только что сказала ему, что рядом с ним не боится выбирать между ним и собой, ровно в тот месяц, когда перестала выбирать себя вообще.

И что он в ту ночь принял решение, которое через девятнадцать дней чуть не убьёт нас обоих.