Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Недействительно

Первые три дня я была в бешенстве.

Не в горе, не в растерянности, не в той ватной пустоте, в которой обычно ходят после расставаний. В бешенстве, чистом, физическом, которое не даёт сидеть.

Я перемыла всю квартиру. Свою, ту самую, которую полтора года держала полупустой и за которую платила непонятно зачем и от которой собиралась отказаться в субботу за ужином. Я перемыла её за два вечера, до плинтусов, и перевесила две полки, потому что одна висела криво с первого года.

На третий день я поймала себя на том, что стою посреди комнаты с тряпкой и разговариваю вслух. Я говорила ему.

Я к четвёртому дню сформулировала главное, и формулировка не изменилась с тех пор ни на слово.

Я прошла твою проверку. А ты мою нет. Вот и всё. Вот всё, что мне надо было ему сказать, и я не сказала этого ни на гравии, ни в холле, ни в машине, потому что додумалась только через четыре дня.

Он хотел узнать, умею ли я остановить себя сама. Я остановила. А я, оказывается, в тот же вечер хотела узнать другое: может ли человек, который лучше всех на свете видит мои слабые места, никогда ими не пользоваться. И ответ был получен. Он полтора года смотрел, как я устроена. Он знал про меня больше, чем я сама. Он знал, на какую кнопку нажать, чтобы я перестала быть собой, потому что он эту кнопку сам же и нашёл. И когда ему понадобился ответ, он на неё нажал. Аккуратно. По десять сантиметров за раз.

Он не звонил. Ни в первый день, ни на третий, ни на девятый. Я проверяла телефон раз пятнадцать в сутки и каждый раз злилась на себя, и каждый раз проверяла снова. На седьмой день я поняла, что это не тактика. Он не выжидал и не давил паузой. Он просто делал ровно то, что сказал на гравии: он заставил меня выбрать себя и теперь обязан был принять результат.

Если бы он позвонил, вся его проверка превратилась бы в фарс. Он это понимал. И знаете, что я чувствовала, понимая это? Ярость. Потому что он опять был последовательным, опять безупречным, опять всё делал правильно, и даже в своём молчании оставался человеком, к которому невозможно придраться.

На восьмой день я пошла на танцы. Я не собиралась. Я вообще про них не вспоминала с мая. Просто в четверг в шесть вечера я обнаружила, что стою перед шкафом и достаю ту сумку. Преподаватель не спросил, где я была четыре месяца. Он сказал: «О, вернулась», и поставил меня во второй ряд, и всё. Первые двадцать минут я не могла ничего. У меня не шли ноги, не шла спина, я забыла половину, и мне было так стыдно, что я чуть не ушла в перерыве.

А потом пошло.

Я вышла оттуда в половине десятого, мокрая, с гудящими ногами, и села на ступеньки у входа, потому что не было сил идти до машины.

И вот там, на ступеньках, меня наконец накрыло. Я сидела и ревела в голос, впервые за восемь дней, и мимо шли люди из моей же группы, и одна женщина остановилась и спросила, всё ли в порядке, и я сказала, что да, спасибо, всё хорошо.

Я плакала не из-за него. Я плакала из-за того, что четыре месяца не ходила сюда, и что бросила это за полторы секунды, и что за все четыре месяца ни разу по-настоящему не пожалела.

Вот это было страшнее всего вечера в том доме.

На десятый день я написала координатору серии. Тому самому «Т», чьё существование за полтора года превратилось в оружие и в повод, хотя сам он был обычным человеком, который делает свою работу и раз в неделю уточняет расписание.

Я написала: летняя серия ещё актуальна? Я освободилась.

Он ответил через сорок минут: место отдали, но в августе есть вторая, короче и хуже по деньгам, и если я готова, он поставит меня. Я написала: готова. Потом сидела и смотрела на эту переписку. Восемь строчек. Две минуты. На восстановление того, что я разрушила одним сообщением в апреле, ушло две минуты, и это, наверное, самое унизительное открытие всей той весны. Всё, от чего я отказывалась ради него, он у меня никогда не забирал. Оно спокойно стояло и ждало, пока я вернусь.

На двенадцатый день я позвонила напарнице. Мы не работали вместе с февраля. Она не отвечала на первый звонок, и я решила, что это ответ, и полдня себя за этот звонок казнила.

Она перезвонила вечером.

– Извини, – сказала я вместо «привет».

– За что именно?

Она спросила это без яда. Она правда спросила по делу.

– За февраль. За выездную. Ты меня вытащила, а я тебе нахамила.

Пауза.

– Принято, – сказала она.

– И ещё за год.

– За какой год?

– За весь. – Я держала телефон обеими руками. – Ты мне в апреле сказала, что это ненормально. Ты была единственная, кто сказал.

Она помолчала.

– Ты рассталась?

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Вот так.

Она хмыкнула.

– Ладно, – сказала она. – Слушай, у меня тут в июне два дня по фармацевтике, напарница отвалилась. Возьмёшься?

И вот тут я, тридцатилетняя женщина, села на пол в собственном коридоре.

– Возьмусь.

Я не хочу, чтобы это выглядело как история выздоровления. Потому что параллельно со всем этим я девятнадцать дней жила в состоянии, которое иначе как ломкой не назовёшь.

Я ночами лежала и прокручивала тот вечер. Не разговор в холле, а середину: как я сидела и уговаривала себя, что это всего одна ночь. Я вспоминала своё лицо в тот момент и меня физически передёргивало.

Я дважды за эти девятнадцать дней ловила себя на том, что еду не туда. Один раз на кольце у порта, второй раз вообще в квартале от его дома, и оба раза не могла потом вспомнить, как приняла решение свернуть.

Я семь или восемь раз открывала переписку с ним и смотрела на последнее сообщение. Оно было от субботы, от двух часов дня: «Не опаздывай, я в половине седьмого». Я перечитывала эти шесть слов, как перечитывают приговор.

На четырнадцатый день я сделала то, что умею лучше всего. Я разобрала тот вечер как запись.

Я села вечером за стол, открыла блокнот, где пишу термины, и восстановила всё по порядку. Реплику за репликой, с интервалами, как восстанавливают стенограмму по памяти: что сказал он, что сказала я, сколько прошло времени.

Это заняло четыре часа. У меня получилось шесть страниц. И когда я это перечитала, я нашла то, чего не видела изнутри вечера. Он ни разу мне не солгал. Ни в одной реплике. Я прошла по всем шести страницам с карандашом, ища место, где он сказал неправду, и не нашла. Он не сказал «я тебя разлюбил». Он не сказал «я хочу посмотреть на тебя с другим». Он не сказал «мне это возбуждает». Он вообще не произнёс ни одного слова про собственное желание. Ни разу за весь вечер. Он говорил только два типа фраз: требование и условие.

Сегодня тебе придётся выбрать. Ты можешь уехать. Потом нас больше не будет. Сегодня меня выбрать нельзя. Выбирай.

Всё. А всё остальное я достроила сама.

Я сидела над этими шестью страницами до трёх ночи. Потому что там, на бумаге, было видно то, что невозможно было увидеть в зале. Он выстроил вечер так, чтобы в нём не было ни одной лжи. Он оставил мне ровно те факты, из которых я собственными руками собрала конструкцию «он меня разлюбил», и ни одним словом мне не помог.

Он знал, что я переводчик. Он полтора года наблюдал, как я достраиваю окончания чужих фраз за две секунды до того, как человек их произнесёт, и как я всю жизнь на этом ошибаюсь, и как я два года назад ошиблась на восьми словах «если захочется чего-нибудь большего, обсудим на месте». Он построил проверку на моём профессиональном рефлексе.

Я закрыла блокнот и пошла в ванную, и меня вырвало.

Шкатулка стояла у меня на подоконнике. Я её не убрала и не выбросила, хотя дважды доставала мусорное ведро. Я иногда брала её в руки и сидела с ней. Она была очень хорошо сделана. Петли не скрипели. Крышка садилась без зазора. Дерево было тёплое, и я его гладила пальцем, и меня от этого мутило и одновременно успокаивало.

Он делал её полтора года. Он начал её в тот вечер, когда я первый раз сидела у него на табурете и задавала дурацкие вопросы про десять сантиметров. И он положил её мне в руки за сорок минут до того, как привёз меня в тот дом. Я до сих пор не решила, что это было. Самое честное, что он для меня сделал, или самое жестокое.

На семнадцатый день я поехала к своей старой квартире. Не к той, где жила теперь. К той, где мы прожили с Фабианом пять лет, в Босолее, с кухней-коридором и мариной за двести сверху. Я не знаю, зачем поехала. Я просто села в машину после смены и обнаружила себя там. В нашем окне горел свет. На балконе стояли два стула, и оба были развёрнуты боком, потому что новые жильцы, видимо, сидели там вдвоём.

Я стояла на другой стороне улицы минут пять. И вдруг поняла очень простую вещь, от которой мне стало холодно. Два с половиной года назад я уехала отсюда, потому что не могла больше жить с человеком, для которого моё «нет» было предметом обсуждения. И за эти два с половиной года я ни разу, ни одной минуты не жила с человеком, для которого оно им не было.

Сначала Фабиан обсуждал моё «нет» вслух. Потом я сама стала его обсуждать, наедине с собой, каждый раз, когда надо было что-нибудь не убирать за мужчину, которого никто не просил. А потом Флориан в одном доме за четыре часа устроил так, что я обсуждала его с собой до победного.

Три конструкции. Один и тот же результат.

Я вернулась в машину и просидела там до темноты.

На девятнадцатый день был форум. Длинная сессия, шесть часов, я вышла из здания в начале восьмого, усталая и пустая, в толпе делегатов, и думала только о том, что надо купить хлеба.

Он стоял у выхода. У самого края, где не мешает. В куртке, без зонта, хотя капало. Ровно там же, где стоял в марте позапрошлого года, когда я увидела его первый раз после смены и у меня стали лёгкими ноги.

Я остановилась. Люди обтекали меня с двух сторон, кто-то задел плечом и извинился. Он не двинулся. Вот это надо записать очень точно, потому что от этого зависит всё дальнейшее. Он не пошёл ко мне. Он не махнул рукой, не окликнул, не сделал вопросительного лица. Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на меня через десять метров и ждал.

И я вдруг поняла, что он будет так стоять, пока я не решу. Если я сейчас пройду мимо и сяду в машину, он ничего не сделает. Не догонит, не напишет, не приедет ночью. Он постоит ещё минуту и уйдёт, и это будет всё.

Выбор был мой. Целиком. Опять.

Я стояла секунд двадцать. Я успела подумать очень много всего, и всё это было злое. Что он опять всё выстроил так, чтобы решала я. Что он опять безупречен. Что он даже это, даже собственное появление у моей работы, умудрился превратить в очередное упражнение.

А потом я подумала другое. Я подумала: а что он должен был сделать? Позвонить? Я бы не взяла. Написать? Я бы не ответила. Приехать ко мне домой? Это был бы взлом. Он выбрал единственный способ, при котором у меня оставался выход в любую секунду. Он стоял на улице и мок под дождём, чтобы я могла пройти мимо.

Я подошла. Он не сделал ни одного движения навстречу, даже когда мне оставалось три шага. Я остановилась перед ним. У него было плохое лицо. Я такого у него не видела ни разу за полтора года. Он похудел, у него была двухдневная щетина, и под глазами лежало то, что лежит у людей, которые спят по четыре часа.

Мы молчали, наверное, полминуты.

– Привет, – сказал он наконец.

– Привет.

– Я не буду ничего просить.

– Хорошо.

– Я приехал сказать одну вещь, и если ты не захочешь слушать, я уйду.

Я поправила ремень сумки на плече.

– Говори.

И он сказал:

– Я хочу поговорить. Не сегодня. Когда ты скажешь.

Всё. Я ждала объяснений, аргументов, извинений, чего угодно. Он приехал через девятнадцать дней, стоял под дождём и попросил о разговоре.

– Хорошо, – сказала я. – В воскресенье.

Он кивнул.

– У меня, – сказала я. – В два.

– Я приду.

Я пошла к машине. Я не обернулась, и я до сих пор не знаю, сколько он там ещё простоял.

Пересмотр

Он пришёл в воскресенье в два.

Не в пять минут третьего и не без пяти. Ровно в два, и я потом подумала, что он, скорее всего, приехал за полчаса и сидел в машине.

Он был в старом свитере и с мокрыми волосами, потому что опять шёл дождь, и в руках у него не было ничего. Ни цветов, ни пакета, ни бутылки. Я это отметила и мне стало легче. Я не знаю, что бы я сделала, если бы он пришёл с цветами.

– Проходи.

Он разулся и прошёл. Он был у меня в квартире раз пять за всё время. Он её почти не знал. Он остановился посреди комнаты и посмотрел на подоконник. Шкатулка стояла там. Он ничего не сказал.

Мы сели на кухне, той самой, из-за которой я два года назад согласилась на эту квартиру, не торгуясь. Я не предложила ему ни чая, ни кофе.

– Говори, – сказала я.

Он положил руки на стол.

– Я не буду объяснять, зачем я это сделал, – сказал он. – Ты и так знаешь. Я всё сказал там.

– Хорошо.

– И я не буду говорить, что не хотел, чтобы тебе было больно. Хотел. Без этого не сработало бы.

Я кивнула.

– Я приехал сказать три вещи, – сказал он. – Первая. Я знаю, что я сделал. Я не собираюсь это смягчать, переименовывать и объяснять благими намерениями. Я взрослый человек, я всё понимал заранее, я просчитал весь вечер, включая то, в каком состоянии ты будешь к одиннадцати часам.

– Просчитал.

– Да.

– Заранее.

– Я готовился две недели.

Я смотрела в стол.

– Шкатулку ты тоже просчитал?

– Нет, – сказал он. – Шкатулку я делал полтора года и собирался отдать в июле, на твой день рождения.

– А отдал в мае.

– Отдал в мае.

– Почему?

Он ответил не сразу.

– Потому что боялся, что после того вечера случая не будет.

– Вторая вещь, – сказал он. – Я тебя не обманывал ни в одном слове.

– Ты две недели готовил мне спектакль.

– Это не обман. Это хуже.

Он посмотрел на меня.

– Я всё, что говорил тебе в том зале, говорил всерьёз. Я не блефовал. Если бы ты открыла ту дверь ради меня, я бы вытащил тебя оттуда и в ту же ночь мы бы закончились. Я тебе не устроил представление. Я поставил на кон всё, что у нас было, потому что мне нужен был настоящий ответ.

– А если бы я поверила и уехала сразу? В самом начале, когда я встала?

– Тогда бы мы уехали вдвоём.

Я подняла голову.

– Что?

– Если бы ты в ту минуту сказала «нет» и пошла к выходу, я бы встал и поехал с тобой, – сказал он. – Это был лучший вариант из всех. Я на него надеялся.

Я сидела и переваривала.

– Ты сказал, что останешься.

– Я соврал бы, если бы ты дошла до двери.

– Ты сказал, что нас больше не будет.

– Этого я не соврал.

– Можно я задам вопрос? – сказала я.

– Да.

Я достала блокнот и положила на стол между нами.

– Что это?

– Тот вечер. Полностью. – Я открыла на первой странице. – Шесть страниц. Я восстановила по памяти, у меня профессиональная память на реплики.

Он смотрел на блокнот и не брал его в руки.

– Ты ни разу мне не соврал, – сказала я. – Ни в одной реплике. Я проверила трижды.

– Не соврал.

– Ты ни разу не сказал, что разлюбил меня.

– Не сказал.

– Ты вообще ни разу за весь вечер не произнёс слова про то, чего хочешь ты. Ни «я хочу посмотреть», ни «мне это нравится». Только требования и условия.

Он молчал.

– Это было специально?

– Да.

Я закрыла блокнот.

– Скажи мне, зачем.

Он ответил не сразу.

– Потому что если бы я сказал хоть одно слово про своё желание, ты бы за него уцепилась, – сказал он. – Ты бы стала со мной торговаться. Ты бы предложила мне что-нибудь взамен. Ты бы всю ночь разговаривала со мной, вместо того чтобы разговаривать с собой.

– То есть ты меня оставил одну.

– Да.

– В чужом доме, в истерике, на четыре часа.

– Да.

– Это называется по-другому, Флориан.

– Я знаю, как это называется.

– И ещё одно, – сказала я. – Ты выстроил вечер так, чтобы я всё достроила сама.

Он поднял глаза.

– Ты знал, что я достраиваю, – сказала я. – Ты полтора года это видел. Ты знал, что я услышу «я тебя больше не люблю», хотя ты этого не говорил.

– Знал.

– Ты использовал мою профессию.

– Да.

Он сказал это так спокойно, что у меня зазвенело в ушах.

– Я использовал всё, что у меня было, – сказал он. – Твою профессию, твой страх, твоё прошлое, ту фразу, которую я сказал тебе два года назад в комнате наверху. Я не оставил себе ни одного неиспользованного козыря, потому что делал это один раз в жизни и не имел права промахнуться.

– А если бы промахнулся?

– Тогда я убил бы всё.

– Ты и так всё убил.

Он опустил голову.

– Возможно.

– Как ты жил эти девятнадцать дней? – спросила я.

Я не собиралась. Мне надо было ударить, а не спросить, и вышел вопрос.

– Плохо, – сказал он.

– Подробнее.

– Зачем тебе?

– Затем, что мне нужно знать, что ты не сидел спокойно и не ждал результата, как ждут, пока высохнет лак.

Он посмотрел на меня.

– Первые двое суток я не спал вообще, – сказал он. – Потом спал в мастерской, потому что дома невыносимо. Я закончил три предмета из пяти за эти девятнадцать дней. Ирен приехала на второй неделе, посмотрела на меня и уехала, не сказав ни слова про работу.

– Она знает?

– Она догадалась.

– И что сказала?

Он усмехнулся, криво.

– Она сказала, что я идиот.

– Хоть кто-то.

– Третья вещь, – сказал он.

– Слушаю.

Он помолчал.

– Я больше никогда так не сделаю.

– Это обещание?

– Нет, – сказал он. – Это факт. Мне больше не понадобится.

И вот здесь меня и подняло.

– Не понадобится, – повторила я.

– Да.

– То есть, – я слышала, как у меня звенит голос, – то есть ты получил результат, и теперь тебе не надо.

– Да.

– А если бы не получил?

Он молчал.

– Флориан. Если бы я вошла в ту комнату, ты бы меня бросил и нашёл бы себе следующую. И через полтора года устроил бы то же самое ей.

– Возможно.

– Возможно?!

– Я не знаю, – сказал он. – Я не могу тебе обещать того, чего не знаю.

Я встала и отошла к окну, потому что сидеть напротив него я больше не могла.

– Я тебе скажу, чего ты не понял, – сказала я. – Ты вообще не понял, что произошло в тот вечер.

– Скажи.

Я повернулась.

– Ты хотел узнать, остановлю ли я себя сама.

– Да.

– Я остановила.

– Остановила.

– Я прошла твою проверку, – сказала я. – А ты мою нет.

Он не понял. Я видела, что не понял.

– Какую твою?

– А вот ту самую. – Я вернулась к столу, но не села. – Ты полтора года смотрел, как я устроена. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в моей жизни, включая меня. Ты знаешь, что со мной делать, чтобы я перестала быть собой, потому что ты это во мне и нашёл.

– Да.

– И в первый раз, когда тебе понадобился ответ, ты этим воспользовался.

Он молчал.

– Вот что я узнала в тот вечер, – сказала я. – Не про себя. Про тебя. Я узнала, что если тебе будет очень нужно, ты нажмёшь.

Он очень долго сидел не двигаясь. Потом сказал:

– Да.

– Всё?

– А что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я хочу, чтобы ты сказал, что я неправа!

Я это крикнула.

– Ты права, – сказал он.

И вот это доконало меня окончательно. Я села.

– Скажи мне одну вещь, – сказала я. – Честно, как ты умеешь.

– Скажу.

– Если бы сейчас отмотать назад. Всё, что ты сейчас знаешь: что мне было, как я выла в том коридоре, как я стояла с рукой на ручке, как я девятнадцать дней не могла спать. Если бы ты всё это знал заранее.

Я посмотрела ему в лицо.

– Ты бы сделал это снова?

Он не отвёл глаз. Он думал секунд пять, и это были честные пять секунд, он правда думал.

– Да, – сказал он.

Помолчал.

– Но второй раз мне уже не понадобится.

Я сидела и смотрела на него. И поняла, что мне не больно. Мне было противно.

Вот это было новое ощущение, я его раньше не знала. Не боль, не обида, не ярость. Брезгливость.

Он сидел на моей кухне, честный от первого слова до последнего, ни разу не солгавший, готовый ответить на любой вопрос, и был при этом человеком, который взял бы меня за горло ещё раз, если бы ему понадобился ответ.

И он это признавал. И даже не пытался прикрыться.

– Можно ещё один вопрос? – сказала я.

– Да.

– Ты меня любишь?

Он поднял голову. Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как он решает, и мне было совершенно ясно, что он сейчас скажет правду, какой бы она ни была.

– Да.

– Тогда почему ты не сказал этого в том доме? Я тебя просила. Я держала тебя за рубашку и просила одно слово.

– Именно поэтому.

– Объясни.

Он положил ладони на стол.

– Потому что ты просила не слово, – сказал он. – Ты просила разрешения. Ты держала меня за рубашку и говорила: скажи, что любишь, и я пойду. Ты собиралась взять это слово и пойти с ним наверх.

Я сидела и молчала.

– Если бы я сказал «люблю», ты бы вошла в ту комнату, – сказал он. – И была бы уверена, что тебя туда отправила любовь.

– А так?

– А так ты вошла бы туда только сама. И ты сама не смогла.

Вот здесь я поняла, что разговор закончен. Не потому, что он победил. Он не победил, он весь час не пытался. А потому, что я услышала то, ради чего он пришёл, и оно оказалось невыносимым.

Он не дал мне того слова не из жестокости и не из расчёта. Он не дал его, чтобы я не смогла им прикрыться.

Мужчина, который в самую страшную минуту моей жизни отказался сказать мне «люблю», потому что боялся, что я использую это как разрешение предать себя.

Я не знаю, как называется человек, который так устроен. Я знаю только, что я такого больше не встречу.

– Уходи, – сказала я.

Он встал сразу. Вот за это, наверное, я его и не смогла перестать любить. Он не сказал «дай мне договорить», не сказал «ты сейчас на эмоциях», не сел обратно.

Он встал и пошёл в коридор. Обулся. Взял куртку. И уже у двери обернулся.

– Ключ, – сказал он. – Твой от моей. Оставь себе.

– Зачем?

– Затем.

– Флориан.

– Я не буду менять замок, – сказал он. – Это всё, что я могу сделать, не нарушая того, о чём ты меня попросила.

Он открыл дверь. И я, дура, сказала:

– Ты даже сейчас всё делаешь правильно.

Он остановился на пороге. И сказал, не поворачиваясь:

– Я не делаю правильно, Адель. Я просто больше не умею делать иначе, чтобы ты меня выбрала. И это, если тебе интересно, самое паршивое, что со мной случилось за сорок лет.

– Тридцать восемь.

– Округлил.

Он вышел. Я простояла в коридоре минут десять. Потом вернулась на кухню и увидела блокнот, лежащий на столе. Он его не тронул. Он весь разговор просидел напротив шести страниц, где по минутам расписан худший вечер моей жизни, и не притронулся к ним ни разу.

Я села и открыла его. И дописала внизу последней страницы, под последней репликой того вечера, одну строчку сегодняшнего разговора.

«Ты бы сделал это снова? Да. Но второй раз мне уже не понадобится».

Потом посидела и дописала вторую.

«Права у меня не было. Я всё равно сделал».

И третью, ту, из коридора.

«Я просто больше не умею делать иначе, чтобы ты меня выбрала».

Я перечитала все три подряд.

Первая была тем, за что его надо гнать.

Вторая была тем, за что его невозможно не уважать.

Третья была признанием в любви, самым уродливым и самым точным из всех, что мне говорили в жизни.

И все три сказал один человек за сорок минут, сидя на моей кухне, не пытаясь ни разу себя обелить.

Потом заперла дверь, вернулась на кухню и просидела там до темноты.

На столе остался чистый след от его ладоней, потому что он положил руки на стол в самом начале и не убирал их почти весь разговор. Я его не вытерла. Он высох сам за ночь.