Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Возобновление

Я поняла это в ноябре, в субботу, стоя в очереди в аптеку.

Мне никто не сказал. Ирен не писала, общих знакомых у нас не было, спрашивать было не у кого.

Я просто стояла в очереди, смотрела в стену и вдруг сообразила, что сегодня суббота. А дальше собралось само, за две секунды, как собирается плохой перевод. Он сказал мне однажды в том доме: «В субботу я здесь всегда». Он сказал мне на второй месяц наших отношений: «Я не буду туда ездить, пока мы вместе». Мы не вместе шесть месяцев.

Я вышла из аптеки, не дождавшись очереди. Я дошла до машины и села, и просидела в ней, наверное, минут сорок, на парковке торгового центра, с ключом в зажигании, не заводя мотор.

Я хочу записать, что происходило в эти сорок минут, потому что это самое отвратительное, что случилось со мной за ту осень, и потому что я тогда впервые увидела, сколько во мне ещё осталось прежнего.

Первые пятнадцать минут у меня была чистая ярость. Не грусть, не ревность даже. Ярость. Он там. Он сидит в том кресле у дальней стены, ему приносят бокал, не спрашивая, и он оглядывает зал в первые тридцать секунд, как оглядывал всегда, и у него на запястье чёрная лента, и он называет женщине у двери своё имя на вечер, обкатанное, готовое. И какая-нибудь женщина через сорок минут поймает его взгляд в четвёртый раз и не отвернётся.

Я сидела в машине и видела это так отчётливо, будто смотрела запись. Следующие пятнадцать минут я строила план. Я не преувеличиваю и не украшаю. Я именно строила план, последовательно, как строят маршрут. Я поеду туда сегодня. Я надену чёрное. Я скажу в железную коробку «это опять я», и меня пустят, потому что меня там помнят.

И дальше у меня было два варианта, и я перебрала оба в подробностях.

Первый: подойти к той женщине. Не скандалить. Сказать ей что-нибудь спокойное и точное, от чего у неё пропадёт весь вечер.

Второй, лучше: не подходить ни к кому. Найти мужчину, и пусть Флориан видит, и пусть у него меняется лицо, и пусть он посидит в своём кресле, как сидел на нашей кухне в январе.

Я сидела на парковке и планировала месть в чужом доме. Через шесть месяцев после того, как этот же дом чуть не убил меня. А потом я услышала себя. Вот так, буквально: я в какой-то момент поймала собственную мысль в середине, как ловишь чужую фразу в наушниках, и услышала её со стороны.

«Пусть у него меняется лицо».

Я сидела и держала эту фразу в руках, и у меня внутри было очень тихо.

Это была январская фраза. Та самая, из-за которой я не писала ему три часа с корпоратива. Та самая, из-за которой я надевала синее и стояла так, чтобы меня было видно от бара. Та самая, из-за которой я в декабре развернулась к нему в очереди, чтобы посторонний мужчина посмотрел на меня третий раз.

Полтора года я жила ради того, чтобы у человека менялось лицо. И шесть месяцев спустя, после всего, после того вечера, после шести страниц в блокноте, после бумажки на холодильнике, я снова сидела и планировала ровно то же самое.

Меня не вылечило. Ни расставание, ни танцы, ни лето одной, ни свидание с редактором. Оно просто спало.

Я вышла из машины и пошла обратно в аптеку. Отстояла очередь заново, купила то, за чем приехала, и поехала домой.

Дома я села на кухне и просидела до темноты. И к вечеру поняла очень простую вещь. Я поеду туда. Не потому, что передумала. Потому что если я не поеду, я просижу тут до утра и буду представлять то же самое, и завтра будет воскресенье, а потом снова суббота, и так до конца.

Но я поеду не за этим.

Я собиралась двадцать минут. Не надела чёрное. Надела то, в чём была: джинсы и свитер, потому что была суббота, потому что я не на приём еду, потому что мне не нужно, чтобы кто-нибудь на меня смотрел. Волосы я собрала в хвост.

Я посмотрела на себя в зеркало и подумала, что за все три поездки в этот дом я первый раз выгляжу как человек, который едет по делу.

Я взяла ключи и вышла. Ворота не открылись. Моя машина была той же самой, плохо тянущей в гору.

Я вышла, подошла к железной коробке и сказала:

– Добрый вечер. Это Адель. Я была у вас несколько раз.

Щелчок.

– Проезжайте.

Женщина у двери была та самая, первая. Лет сорока, в брюках, с дорогой стрижкой, похожая на управляющую хорошим отелем.

Она посмотрела мне в лицо.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер.

Я отдала телефон. Она защёлкнула ленту.

– Как к вам обращаться сегодня?

– Адель.

– Помню, – сказала она.

И вот на этом «помню» у меня почему-то отпустило плечи. Она начала читать правила.

– Не надо, – сказала я. – Я их знаю наизусть.

– Я обязана.

– Тогда читайте.

И она прочитала, все три пункта, до последнего слова. Я слушала их четвёртый раз в жизни. И впервые за четыре раза поняла, что они не про этот дом.

Он сидел не в своём кресле. Он сидел на диване у левого камина, и рядом с ним сидела женщина.

Я увидела их от входа, с порога зала, и у меня в груди стало горячо и тесно, и это было ровно то же самое ощущение, которое я испытала полтора года назад, когда Ирен положила ему руку на плечо на пять секунд.

Женщине было лет тридцати. Светлые волосы, зелёное платье, красивая. Они разговаривали. Она смеялась. Он сидел вполоборота к ней, в тёмном, с застёгнутыми у запястий рукавами, и держал в руке бокал, и я даже отсюда видела, что уровень в нём не менялся.

Я стояла в дверях, наверное, минуту. За эту минуту во мне прошло всё. Сначала я хотела развернуться и уехать. Потом я хотела подойти к ним и сесть третьей. Потом я очень ясно увидела мужчину у окна, одного, с бокалом, и поняла, что могу за пятнадцать минут сделать так, что Флориан встанет.

И вот тут я остановила себя. Не усилием. Просто мне стало скучно. Вот это самое странное чувство за весь вечер, и я до сих пор не умею его толком описать.

Я стояла на пороге зала и смотрела на этот отработанный, знакомый, тысячу раз проигранный сценарий, и мне стало от него смертельно скучно. Я два года играла в одну и ту же игру, с двумя разными мужчинами, в двух разных ролях, и я наперёд знала каждый ход. Я могла бы сыграть её ещё раз, с закрытыми глазами.

Мне не хотелось.

Я пошла через зал. Прямо. Не вдоль стены, не делая вид, что рассматриваю картины, не останавливаясь у столика с водой. Я шла и смотрела на него, и он поднял глаза, когда мне оставалось метров пять. Я видела, как он меня увидел. У него дёрнулось что-то в лице, и он сел прямее, и на секунду у него сделалось такое выражение, какого я не видела за два года. Он испугался. Не меня. Того, что сейчас будет.

Он же знал меня лучше всех. Он полтора года смотрел, как я устроена. Он в эту секунду наверняка просчитал ровно тот же сценарий, который я просчитывала на парковке у аптеки.

Я подошла к дивану. Женщина в зелёном подняла на меня глаза, вежливо и без всякого беспокойства.

– Здравствуйте, – сказала я ей.

– Здравствуйте.

И всё. Я больше ни слова ей не сказала за весь вечер. Я повернулась к Флориану.

– Нам надо поговорить.

Он поставил бокал.

– Сейчас?

– Не обязательно сейчас. Когда скажешь.

Он смотрел на меня снизу вверх. И сказал:

– Из-за неё?

Я не обернулась на женщину. Я не сказала «нет, что ты» и не сказала «а что, есть из-за чего».

Я стояла перед ним, в джинсах и свитере, с хвостом, посреди чужого зала, и ответила ровно то, что было правдой.

– Нет, – сказала я. – Из-за нас.

Он встал.

Он повернулся к женщине в зелёном и сказал что-то короткое, я не разобрала. Она кивнула и сказала: «Конечно», и в её лице не было ни удивления, ни обиды, и я потом долго думала о том, как это место всё-таки устроено.

Он снял с подлокотника куртку. И остановился передо мной.

– Пойдём, – сказал он.

– Куда?

– На улицу. Здесь нельзя разговаривать.

Я пошла за ним. В холле он подождал, пока я заберу телефон и мне снимут ленту. Женщина за столиком отдала мне мой телефон и сказала:

– Хорошего вечера, Адель.

– Спасибо.

И тут я сделала одну вещь, которую не планировала. Я обернулась в дверях зала. Женщина в зелёном уже разговаривала с кем-то другим, у камина, и смеялась. И я поняла, что не запомнила её лица. Я простояла в трёх шагах от неё две минуты, я приехала сюда, зная, что увижу её или кого-то вроде неё, и я не запомнила её лица. Полтора года назад я выучила наизусть разворот плеч Ирен на фотографии восьмилетней давности.

Мы вышли. На улице был ноябрь, мокрый гравий, и пахло не жасмином, а сырой хвоёй и холодным камнем. Он остановился на площадке между машинами и повернулся ко мне.

– Говори, – сказал он.

И я, которая два часа назад сидела на парковке у аптеки и планировала, как заставить его встать, вдруг поняла, что у меня нет ни одной заготовленной фразы.

Я ехала сюда без текста. Первый раз в жизни.

Встречное предложение

Мы простояли на том гравии сорок минут.

Он не предложил сесть в машину, и я потом поняла почему: в машине пришлось бы решать, чья, и это уже было бы движение в одну из сторон.

Мы стояли между чужих машин, в ноябре, и мёрзли.

– Говори, – сказал он второй раз.

И я сказала.

– Я хочу тебя обратно.

Вот так, целиком, первой фразой, без подходов.

Я потом много раз думала, почему у меня получилось именно так, и пришла к тому, что иначе бы и не получилось. У меня не было заготовок. Если бы я начала издалека, я бы завязла.

Он не ответил. Он стоял и смотрел на меня, и у него было совершенно непроницаемое лицо, и я поняла, что он не собирается мне помогать.

– Скажи что-нибудь, – сказала я.

– Потому что увидела меня с другой?

Вот он. Вот единственный вопрос, который имел значение, и он задал его вторым предложением.

И я обязана записать, что произошло у меня внутри за эти полторы секунды.

Я успела сформулировать красивый ответ. Он был готовый, он всплыл мгновенно, он был правдоподобный и благородный: «Нет, я приехала не из-за неё, я приехала, потому что поняла кое-что про себя». И он был бы наполовину враньём.

– Нет, – сказала я.

– Врёшь.

– Не вру.

– Адель. – Он чуть наклонил голову. – Ты сегодня приехала сюда в субботу вечером. Ты знала, что я здесь. Ты стояла в дверях зала и смотрела на нас минуту, я тебя видел.

Я молчала.

– Тебя это бесит, – сказал он.

– Конечно бесит, – сказала я.

Он моргнул. Я думаю, он ждал чего угодно, кроме этого.

– Меня это бесит так, – сказала я, – что я два часа назад сидела на парковке у аптеки и придумывала, как сделать, чтобы ты встал с того дивана. У меня было два плана. Второй был хороший.

– И почему не сделала?

– Потому что мне стало скучно.

Он смотрел на меня.

– Я знаю каждый ход в этой игре, Флориан. Я в неё играла два года, с двумя мужчинами, с обеих сторон доски. Я сегодня стояла в дверях и видела всю партию до конца, и мне стало так скучно, что затошнило.

Он молчал довольно долго.

– И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? – сказал он наконец.

– Ничего.

– Ты приехала и сказала, что хочешь меня обратно.

– Да.

– И что тебя бесит эта женщина.

– Да.

– Это, по-твоему, одно предложение или два?

И вот тут я сказала то, ради чего, как выяснилось, ехала.

– Слушай меня внимательно, – сказала я. – Если бы тебя сегодня здесь не было, я всё равно приехала бы завтра.

Он не понял сразу. Я видела, как до него доходит, и это было единственный раз за весь наш разговор, когда я шла впереди него.

– К тебе, – сказала я. – Домой. Или в мастерскую, там ты чаще. Я приехала бы завтра и сказала бы то же самое слово в слово.

– Ты сегодня узнала, что я здесь.

– Я сегодня узнала, что ты здесь, и из-за этого приехала сегодня, а не завтра. – Я смотрела ему в лицо. – Она ускорила это на сутки. Всё. Она не причина, она срок.

Он отвернулся. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела, как у него ходят желваки, и это было первое живое движение за сорок минут.

– Ты понимаешь, что я не могу тебе поверить? – сказал он.

– Понимаю.

– Я не могу проверить.

– Не можешь, – сказала я. – И, пожалуйста, не проверяй.

Он резко повернулся. И вот тут у него в лице наконец что-то сломалось.

– Я не собирался, – сказал он.

– Хорошо.

– Адель. Я не собирался. Никогда. Я после мая полгода живу с одной мыслью, и мысль очень простая: я один раз в жизни залез человеку под кожу и больше никогда этого не сделаю.

– Я знаю.

– Ничего ты не знаешь.

Он провёл рукой по лицу.

– Я шесть месяцев каждый день прокручиваю тот вечер, – сказал он. – Не то, чем он кончился. Середину. Как ты сидела и уговаривала себя. Я тогда сидел рядом и смотрел, как ты это делаешь, и молчал, потому что так было надо.

Он посмотрел на меня.

– Это худшие четыре часа моей жизни, и я их устроил сам.

– Почему ты здесь? – спросила я.

– В смысле?

– Сегодня. В этом доме. Ты полтора года сюда не ездил.

Он ответил не сразу.

– Я ездил три раза за полгода, – сказал он. – Сегодня четвёртый.

– И?

– И ничего. Ни разу.

– Совсем ничего?

– Совсем. – Он усмехнулся, криво и невесело. – Я сижу в зале, разговариваю с людьми и уезжаю в час ночи. Это довольно жалко выглядит, если со стороны.

– Тогда зачем ездишь?

И он сказал:

– Потому что это единственное место, где я тебя видел до того, как всё испортил.

Я не выдержала первая. Я шагнула к нему и уткнулась лбом ему в грудь, в мокрую куртку, пахнущую холодом и скипидаром, и он через секунду поднял руки и обнял меня. Мы простояли так, наверное, минут пять. Он ничего не говорил. Он держал меня за плечи и за затылок и дышал мне в макушку, и у него дрожали руки, и я это чувствовала.

Потом я подняла голову.

– Я не простила тебя, – сказала я.

– Я знаю.

– Я, наверное, никогда не прощу до конца.

– Я знаю.

– Я приехала не потому, что ты достаточно страдал.

Он чуть отстранился и посмотрел на меня.

– Что?

– Я четыре месяца вела бухгалтерию, – сказала я. – Считала твои бессонные ночи и то, что ты похудел, и собиралась объявить, что долг погашен. Я в октябре это про себя поняла и от этого чуть не сдохла.

– И?

– И я приехала не за этим. Я проверила. Я долго проверяла.

Он молчал.

– Тогда за чем? – сказал он.

И вот здесь я сказала последнюю фразу, которую привезла с собой, и она была единственная, которую я за шесть месяцев сформулировала до конца.

– Я хочу быть с тобой, – сказала я. – Не потому что ты мне что-то доказал. Не потому что ты страдал. Не потому что ты хороший. Ты, кстати, не очень хороший, если честно.

Он засмеялся. Один раз, коротко, как выдохнул.

– Я хочу быть с тобой, потому что я тебя хочу, – сказала я. – Это всё. Другой причины у меня нет, и я её больше не ищу.

Он поцеловал меня. Не сразу, не резко. Он сначала взял моё лицо в обе ладони и посмотрел на него так, как смотрел в первую ночь у себя в квартире, по частям, медленно, невыносимо долго.

– Ты когда-нибудь стоишь спокойно? – сказал он.

– Нет.

– Постой.

И я постояла. И он меня поцеловал, и у него были холодные руки и горячий рот, и я вцепилась в его куртку обеими руками, и мы стояли на гравии в ноябре, между чужими машинами, у дома, в котором со мной случилось всё самое плохое и всё самое важное в моей жизни.

– Можно я задам вопрос? – сказал он.

– Задавай.

– Ты бы приехала завтра, если бы сегодня не узнала.

– Да.

– А послезавтра?

Я не поняла.

– В смысле?

– Если бы ты завтра приехала, а меня не было дома. – Он смотрел на меня. – Ты бы приехала послезавтра?

И вот тут я поняла, о чём он на самом деле спрашивает. Он спрашивал, сколько у меня запаса. Он спрашивал, было ли это решением или порывом, который сдохнет от первого препятствия, как сдыхали все мои порывы последние два года.

– Да, – сказала я. – И в понедельник, и во вторник. Я бы сидела у твоего подъезда, пока ты не появишься.

– Это на тебя не похоже.

– Это на меня очень похоже, – сказала я. – Просто я никогда раньше не делала этого ради собственного решения. Только ради чужой реакции.

Он помолчал.

– Хороший ответ, – сказал он.

– Он не для тебя. Он для меня.

– Тогда и я задам, – сказала я. – Один.

– Давай.

– Что бы ты сделал, если бы я не приехала?

Он ответил сразу, без паузы, и я поняла, что он думал об этом много раз.

– Жил бы дальше.

– И всё?

– И всё. – Он поднял воротник, потому что ветер пошёл с моря. – Я не приехал бы к тебе, не написал бы и не стал бы искать поводов оказаться рядом. Я тебе сказал под тем козырьком в октябре и не соврал: я не умею ждать так, чтобы это не было давлением. Поэтому я не ждал.

– Совсем?

– Совсем.

– Врёшь.

Он усмехнулся.

– Вру, – сказал он. – Я каждую субботу с мая думал, что ты можешь приехать.

– Поэтому ты сюда и ездил.

Он не ответил. Ему не надо было отвечать.

Мы уехали на двух машинах. Это нас обоих ужасно развеселило: две взрослые машины едут одна за другой сорок минут в гору и вниз, потому что мы оба приехали сами.

Я ехала за ним и видела в его заднем стекле затылок и то, как он раз в минуту смотрит в зеркало, проверяя, еду ли я. На развязке у порта есть съезд, на котором я полгода назад в четыре утра стояла и хотела повернуть не туда. Мы проехали его прямо, оба. Мы стояли ещё минут десять, уже обнявшись, и я задала вопрос, который носила в себе с мая и до вчерашнего дня не собиралась задавать никогда.

– Что бы ты сделал, если бы я вчера не приехала? – сказала я ему в куртку. – Не завтра, не послезавтра. Вообще.

Он помолчал.

– Хочешь честно?

– Хочу.

– Примерно ещё год я бы ездил сюда по субботам, – сказал он. – Потом перестал бы. Потом, наверное, через года три появилась бы какая-нибудь женщина, и мы бы жили нормально, и я был бы с ней вежливым и внимательным человеком.

– И?

– И я бы ей никогда не сказал ни одной из тех вещей, которые говорил тебе.

Я подняла голову.

– Почему?

– Потому что она бы их не выдержала, – сказал он. – Или, что вероятнее, я бы не стал проверять.

Он посмотрел на меня.

– Ты единственный человек, которому я сказал вслух, какой я на самом деле. В первую же ночь, по пунктам. Я до сих пор не понимаю, зачем я это сделал.

– Ты меня предупреждал.

– Я себя предупреждал, – сказал он. – Просто вслух и при тебе.

Уже в машине, перед тем как завести мотор, я спросила ещё одно.

– Что ты сказал той женщине?

Он посмотрел на меня.

– Правда хочешь знать?

– Правда.

– Я сказал: извините, приехала моя жена.

Я моргнула.

– Что?

– Так проще всего. – Он пожал плечом. – Это универсальная фраза, после неё никто ничего не уточняет.

– Мы не женаты.

– Не женаты.

– И ты сказал «жена».

– Сказал.

Он завёл мотор и стал сдавать назад, и я сидела и смотрела на его профиль.

– Флориан.

– Что?

– Ты это специально сейчас сказал?

Он остановился, не доехав до ворот, и повернулся ко мне.

– Нет, – сказал он. – Раньше сказал бы специально. Сейчас нет.

И поехал дальше. Я потом полдороги не могла перестать улыбаться, и, по-моему, он это видел в зеркале.

Он остановился не у своего дома. Он остановился у моего. Я вышла и подошла к его машине, и он опустил стекло.

– Ты чего? – сказала я.

– Тебе завтра на форум.

– И?

– И у тебя тут вещи и твоя щётка. – Он пожал плечом. – Ко мне поедем, когда ты соберёшься, а не когда получится.

Я стояла и смотрела на него.

– Ты не поднимешься?

– Поднимусь, если позовёшь.

– Флориан.

– Что?

– Поднимись.

Он заглушил мотор. Мы поднялись молча, и в лифте не касались друг друга, и это было нелепо после всего, что мы наговорили на гравии.

Я открыла дверь, и мы вошли, и я поняла, что мне страшно. Мне было страшно, что я разучилась. Полгода я жила в теле, которое ничего не хотело. Я его мыла, кормила, водила на работу и один раз сводила на свидание с редактором, и оно всё это вытерпело, как терпит чужая вещь.

Он снял куртку и остался стоять в прихожей.

– Иди сюда, – сказала я.

Он не двинулся.

– Флориан.

– Я не пойду, – сказал он.

– Почему?

И он сказал то, чего я не ожидала:

– Потому что я не знаю, можно ли мне тебя трогать.

Мы стояли в моей прихожей, и он держал руки по швам, и я увидела, что он боится сильнее, чем я.

Я подошла сама, взяла его ладонь и положила себе на щёку. Он закрыл глаза. Потом мы целовались у двери, долго, и он был неловкий. Вот это я хочу записать обязательно, потому что за год с лишним такого не было ни разу: он был неловкий. Он зацепился за молнию. Он один раз наступил мне на ногу. Он потянул свитер и запутался в нём, и мы оба стояли и ждали, пока он выберется, и это было так по-человечески, что у меня защипало в носу.

В спальне я включила свет, и он сразу его выключил, и я включила обратно.

– Нет, – сказала я. – Смотри.

Он смотрел. Он раздевал меня так же медленно, как раньше, но руки у него были другие. Они дрожали. Он касался меня и останавливался, и касался снова, как касаются вещи, которую считали разбитой.

– Ты похудела, – сказал он.

– Ты тоже.

– Я знаю.

Он опустился передо мной на колени, прямо там, у кровати, обнял меня за бёдра и упёрся лбом мне в живот, и мы простояли так, наверное, минуту, и он ничего не говорил.

Я гладила его по затылку. А потом он поднял голову и посмотрел на меня снизу, и что-то в его лице сдвинулось обратно на место.

– Держись за меня, – сказал он.

И положил мою ногу себе на плечо. Я держалась за его волосы и за спинку кровати, и стояла на одной ноге, и через минуту уже не стояла, потому что он подхватил меня и уложил, и не отпустил.

Он делал это долго и въедливо, как делал всё, за что брался. Он не торопился никуда. Он выучивал меня заново, полгода спустя, проверяя каждое место по очереди, и находил, что всё на месте, и не давал мне ни отвернуться, ни закрыться, ни закрыть глаза.

Я кончила у него на языке, вцепившись ему в волосы, и мне было так страшно и так хорошо, что я всхлипнула. Он поднялся и лёг рядом, и вытер рот тыльной стороной ладони, и сказал:

– Ну вот. Ничего ты не разучилась.

– Я не говорила, что я боюсь разучиться.

– Ты и не должна была.

Потом было всё остальное, и это было медленно и очень тихо, и мы почти не разговаривали.

Он входил в меня так осторожно, что я в какой-то момент разозлилась и сказала: не надо со мной так. И он сказал: надо. И продолжил именно так, как считал нужным, и я сдалась, и это оказалось правильно, потому что меня потом трясло минут десять.

В середине я сказала:

– Стой.

Он остановился мгновенно. Он не спросил почему, не вздохнул, не замер с выражением лица. Он вышел, лёг рядом и убрал руки, и лежал, глядя в потолок, и ждал. Я лежала и слушала, как у нас обоих колотится. Ровно два года назад, в октябре, в чужом доме, я сказала это слово четыре раза одному мужчине, и оно ничего не весило.

– Всё, – сказала я. – Можно.

– Точно?

– Точно.

И вот это «точно» было единственным вопросом, который он мне задал за всю ночь. Дальше он уже не осторожничал. Он перевернул меня, поднял мне бёдра и взял так, как брал всегда, и я кусала подушку, чтобы не разбудить весь этаж, и он вытащил подушку у меня из-под лица и сказал:

– Не надо. Я хочу слышать.

И я не стала. Под утро он взял меня за горло, ладонью целиком, большим пальцем под челюстью. И убрал руку сам, раньше, чем я успела что-нибудь почувствовать.

– Нет, – сказал он. – Не сегодня.

– Почему?

– Потому что я не буду начинать с этого.

Он лежал на спине, я у него на плече, и за окном уже становилось серо.

– Ты собираешься теперь всю жизнь со мной осторожничать? – сказала я.

– Полгода.

– А потом?

– А потом посмотрим, – сказал он. – Спи.

Я не заснула. Я лежала с открытыми глазами до полного света и слушала, как он дышит, и думала, что завтра мне надо будет сказать ему одну вещь, и что если я не скажу её завтра, то не скажу никогда.

А он, оказывается, тоже не спал.