Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Принуждение к сделке

Он позвонил мне в четверг днём и сказал, чтобы в субботу я ничего не планировала.

– Что у нас в субботу?

– Увидишь.

– Флориан.

– Ничего страшного. Хорошее.

У него был весёлый голос. Он за две недели до этого был молчаливее обычного, работал по четырнадцать часов и дважды ночевал в мастерской, и я списала это на кабинет и на сроки.

А в четверг у него был весёлый голос. Я положила трубку и весь остаток дня ходила лёгкая.

Суббота была тёплая. Он приехал за мной в половине седьмого, побритый, в белой рубашке, и я вышла и увидела его у машины и подумала совершенно отчётливо: господи, какой ты красивый.

Мы поужинали на террасе над водой, в месте, куда он не любит ходить, потому что там дорого и медленно.

Он был нежный. Я не могу подобрать другого слова, и это неправильное слово, потому что он вообще-то не нежный человек. Он внимательный, он тактильный, он умеет держать. Нежным он не бывает.

В тот вечер он был нежным. Он два раза за ужин взял меня за руку просто так. Он пересказал мне какую-то историю про своего первого мастера, которую я слышала, и я не стала говорить, что слышала. Он спросил про декабрьскую серию и слушал, не перебивая, и задал три вопроса по делу.

Мы говорили про осень. Про то, что в сентябре надо всё-таки съездить к морю по-человечески, на неделю, а не на три дня. Про то, что моя квартира стоит пустая второй год и что, может быть, хватит уже платить за неё.

– Хватит, – сказала я.

– Точно?

– Точно.

Он кивнул и ничего не добавил, и мне стало так хорошо, что я даже испугалась. Потом он достал из кармана коробочку. Не ювелирную. Обычную картонную, из тех, в которых продают мелочи, и она была потрёпанная, потому что он, судя по всему, носил её в кармане не первый день.

– Это что?

– Открой.

Внутри лежала маленькая шкатулка. Сантиметров десять на семь, с крышкой на деревянных петлях, без замка. Дерево тёмное, тёплое, с той плотной старой текстурой, которую ни с чем не спутаешь.

Я взяла её в руки, и она легла в ладонь так, будто её делали по ладони.

– Это орех? – спросила я.

– Это тот буфет.

Я подняла голову.

– Какой буфет?

– Тот самый. Первый. Которому какой-то идиот покрыл фасад лаком из строительного. – Он усмехнулся. – Я тогда снял задник, он был не родной, его меняли в семидесятых. Родной я вырезал и отложил.

– Зачем?

– Не знаю. Отложил.

Он смотрел на шкатулку в моих руках.

– Я её начал в тот день, когда ты первый раз пришла в мастерскую, – сказал он. – Ты сидела на табурете и спрашивала, сколько я могу вот так сидеть и снимать по десять сантиметров. Я в тот вечер остался и начал.

– Полтора года?

– Там работы на два вечера. Я просто не торопился.

Я открыла крышку. Внутри было пусто.

– А класть что?

– Что захочешь, – сказал он. – Это же твоя.

Я сидела с этой шкатулкой в руках и чувствовала, как у меня щиплет в носу. За полтора года он не подарил мне ни одной вещи. Ни разу. Он привозил еду, он чинил мне ручку двери, он один раз перебрал мне весь шкаф на кухне, потому что ему не нравилось, как я закрываю дверцу.

Он ничего мне не дарил, и я про это не думала, а тут вдруг поняла, что ждала.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что.

– Флориан, я серьёзно.

– И я серьёзно.

Он положил свою ладонь поверх моей, вместе со шкатулкой.

– Поехали, – сказал он.

Мы выехали, и первые десять минут я ничего не замечала. Я сидела, держала шкатулку на коленях и трогала пальцем крышку, и думала про сентябрь и море. А потом заметила дорогу. Мы не ехали в город.

– Куда мы?

Он смотрел вперёд.

– Помнишь, где мы познакомились?

У меня внутри что-то дёрнулось, коротко и неприятно.

– Такое забудешь.

– Сегодня вернёмся.

Я повернулась к нему. Он вёл спокойно, одной рукой, и на лице у него ничего не было.

– В смысле? – сказала я.

– В прямом.

– Ты меня везёшь туда?

– Везу.

Я помолчала.

– Ностальгия? – сказала я и постаралась, чтобы это прозвучало весело.

– Вроде того.

Я успокоилась минут за пять. Честное слово. Я сидела и перебирала это в голове, и всё сходилось. Мы там познакомились. Полтора года. Он весь вечер нежный, он подарил мне шкатулку, которую делал полтора года, мы говорили про сентябрь и про то, что мою квартиру пора сдать. Он везёт меня туда, где всё началось.

Я даже подумала про кольцо. Не всерьёз, краем, с той дурацкой женской стороны, которая просыпается, когда мужчина ведёт себя не как обычно.

Я убрала шкатулку в сумку, поправила волосы в зеркало и стала смотреть в окно. Фонари кончились. Разметка кончилась. Асфальт сменился на бетон, и шум шин пропал, и стало так тихо, что я услышала, как работает климат. Ворота открылись сами. Его машину здесь знали.

Женщина у двери не была той женщиной. Она была лет тридцати пяти, и она нас не знала, и спросила, впервые ли мы.

– Она впервые, – сказал Флориан.

Я посмотрела на него.

– Я не впервые.

– Ты впервые одна, – сказал он.

Я не поняла и решила, что он оговорился. Мы сдали телефоны. Мне защёлкнули на запястье чёрную ленту с ключом. Спросили, как ко мне обращаться сегодня.

– Адель.

– Настоящее?

– Да.

Женщина кивнула и начала читать правила. Я знала их наизусть и всё равно слушала до последнего слова, как слушала оба предыдущих раза. Первые полчаса не происходило ничего. Зал был тот же. Два камина, один горит. Ковёр, который глушит шаги. Человек тридцать пять, в основном моего возраста и чуть старше. Кто-то играл в карты, кто-то разговаривал, кто-то просто сидел.

Мы взяли воды и сели у стены. Он держал меня за руку. Мы разговаривали про какую-то ерунду. Я помню, что он спросил, не холодно ли мне, и я сказала, что нет. Я помню, что мимо прошла пара, и он проводил их взглядом, и я привычно отметила, что он их посчитал.

Я расслабилась полностью. Я даже подумала: как странно, что я год боялась этого места.

Мне было хорошо. Я сидела в доме, где мне когда-то было хуже всего в жизни, рядом с мужчиной, который полтора года делал мне шкатулку, и чувствовала себя совершенно защищённой.

Вот это я потом вспоминала чаще всего. Эти тридцать минут. А потом он сказал:

– Кого бы ты выбрала?

Я не сразу поняла вопрос.

– В смысле?

– Здесь. Из мужчин. Кто тебе нравится?

Я засмеялась.

– Никого.

– Я серьёзно.

– И я серьёзно.

Он не улыбался. Он смотрел в зал, спокойно, обводя его взглядом так, как обводил каждое помещение, в которое мы входили за полтора года.

– Посмотри ещё раз, – сказал он.

У меня в груди сделалось холодно. Не от смысла. Я ещё не поняла смысла. От того, что эту фразу я уже слышала.

– Флориан.

– Сегодня тебе придётся выбрать, – сказал он.

– Что?

Он повернулся ко мне.

– Мужчину. На сегодняшний вечер.

Я смотрела на него и ждала, что он засмеётся. Он не засмеялся. Мимо прошёл человек в чёрном и не посмотрел на нас, потому что персонал здесь ни на кого не смотрит.

– А ты? – сказала я.

– Я останусь здесь.

– Зачем?

– Смотреть.

Я не помню следующие секунд двадцать. У меня в голове было очень громко и очень пусто одновременно, и я, кажется, смотрела на его колено. Потом я услышала свой голос. Он был спокойный, почти рабочий, тот самый голос, которым я в кабине договариваю фразу за тонущим делегатом.

– Так. Хорошо. – Я развернулась к нему. – Если тебе хочется чего-то нового, мы можем это обсудить. Дома. Спокойно. Я не ханжа, ты знаешь. Мы можем обсудить очень много вариантов.

– Я хочу это.

– А я нет.

– Знаю.

И вот на этом «знаю» у меня оборвалось всё. Потому что я до этой секунды держалась за одну мысль: он не понимает. Он не понимает, о чём просит, он не сообразил, куда он меня привёз, он сейчас увидит моё лицо и остановится.

«Знаю» означало, что он сообразил.

– Тогда мы уезжаем, – сказала я и встала.

– Нет.

– Что «нет»?

– Ты можешь уехать.

Я стояла над ним.

– А ты?

– Останусь.

– И что потом?

Он поднял на меня глаза.

– Потом нас больше не будет, – сказал он.

Я села обратно. Не потому что решила. У меня подкосились ноги.

– Из-за этого? – сказала я.

– Да.

– Ты меня бросишь, потому что я не хочу переспать с чужим мужиком?

– Если уйдёшь – да.

Я засмеялась. Смех получился жуткий, я его сама испугалась.

– Ты понимаешь, что ты сейчас несёшь?

Он молчал.

– Флориан, ты! Ты! Ты за полтора года не дал ни одному мужчине на меня посмотреть! Ты считал их в помещении! Ты мне сам говорил, что не любишь чужих взглядов!

– Говорил.

– Ты не можешь даже видеть, когда со мной просто разговаривают!

– Могу.

– Врёшь.

– Сегодня увидишь.

Я начала торговаться. Мне сейчас невыносимо это записывать, но я обещала записывать всё.

Я напомнила ему всё, что он говорил мне за полтора года. По пунктам, как напоминают человеку условия договора. Что он сказал, что я его. Он ответил: говорил. Что он сказал, что ему было бы слишком хорошо от ключа от моей квартиры. Он ответил: говорил. Что он сказал, что не отдаст меня ни одному мужчине. Он ответил: да. Что он сказал, что если человек ему важен, он хочет знать, где тот находится каждую минуту. Он ответил: да. И на каждое «да» он смотрел мне в лицо и не отводил глаз, и это было хуже всего, потому что человек, который врёт или ломается, отводит глаза.

Тогда я достала последнее.

– Ты мне сказал здесь, в этом доме, в комнате наверху: «Я бы вообще не привёл сюда женщину, которую люблю».

Пауза.

– Помню, – сказал он.

– Ты помнишь.

– Дословно.

– Тогда какого хрена, – у меня сорвался голос, – какого хрена ты меня сюда привёз?!

Он не ответил на вопрос. Он сказал:

– Выбирай.

Вот здесь я услышала то, чего он не говорил. Я услышала это так ясно, будто он произнёс это вслух в микрофон.

Потому что больше не люблю.

Он этого не сказал. Он вообще за весь вечер ни разу не сказал ничего про любовь, ни «люблю», ни «не люблю», ни одного слова.

Но я синхронист. Я девять лет достраиваю окончания чужих фраз за две секунды до того, как человек их произнесёт. Я достроила. И с этой секунды я перестала быть в том зале.

Дальше я искала причину в себе. Это заняло минут десять, и это были очень быстрые десять минут, потому что мозг в таком состоянии работает как на пожаре.

Я стала слишком ревнивой. Это правда. Я звонила его заказчику и представлялась помощницей. Я ездила к Ирен дважды и требовала невозможного. Я считала, сколько раз он произносит её имя.

Я его задушила. Тоже правда. Он мне в первую ночь сказал, что со мной станет тесно, а вышло наоборот: тесно стало со мной.

Ему надоело. Полтора года, всё кончается.

Он хочет вернуть себе прежнюю жизнь. Он ходил сюда шесть лет до меня, он сам говорил, что ему тут спокойно, а я у него это забрала.

Я перебрала всё это и пришла к выводу. Вывод был такой: он прав, я это заслужила, и если я сейчас уйду, то потеряю его навсегда, а если останусь, то это одна ночь.

Одна ночь. Я переживу. Я взрослая женщина, я не умру. Мне будет омерзительно, я буду потом полгода это вспоминать, но я переживу. Зато завтра он всё ещё будет рядом.

Я хочу, чтобы кто-нибудь прочитал этот абзац дважды. Я сидела в чужом доме и уговаривала себя переспать с посторонним человеком, чтобы не потерять мужчину, который меня этого требовал. Ровно те же слова. Буквально те же.

Ничего страшного со мной не случится. Я же сама согласилась сюда приехать.

Я произносила их внутри себя второй раз в жизни, в том же самом доме, с разницей в два года, и не узнала их.

– Хорошо, – сказала я.

Голос был чужой.

– Хорошо?

– Хорошо. – Я обвела зал глазами, быстро, чтобы не думать. – Вон тот.

У дальнего камина стоял мужчина лет сорока пяти, тяжеловатый, в рубашке с расстёгнутым воротом, разговаривал с кем-то и смеялся. Я выбрала его за полторы секунды, потому что он был дальше всех и потому что он не имел ко мне никакого отношения. Флориан посмотрел туда.

– Нет, – сказал он.

Я задохнулась.

– Что значит нет?

– Не он.

– Ты сам мне сказал выбрать!

– Ты его не хочешь.

Я уставилась на него.

– А какая тебе разница?! – Я почти закричала, и на нас обернулись от карточного стола. – Какая тебе к чёрту разница, хочу я его или нет?! Ты требуешь, чтобы я пошла с мужиком, и при этом тебе важно, чтобы он мне нравился?!

– Да.

– Это больная логика!

– Возможно.

Он смотрел на меня совершенно спокойно.

– Выбери того, кого хочешь, – сказал он.

– Я хочу тебя!

Я это выкрикнула. В зале на секунду стало тише, и кто-то из персонала повернул голову, и я увидела, как он отметил нас и не двинулся, потому что мы не нарушали правил.

Флориан не дрогнул.

– Сегодня меня выбрать нельзя, – сказал он.

Я заплакала. Я держалась минут сорок, и на этой фразе перестала.

– Тогда выбери сам, – сказала я. – Ты же всё равно всё решаешь. Выбери, и я пойду.

И вот здесь он впервые за вечер изменился в лице.

– Нет, – сказал он.

– Почему?!

– Потому что я знаю, что бывает, когда ты позволяешь мужчине выбирать за тебя.

Я сидела и плакала, и он не подал мне салфетку и не обнял. Он сидел рядом, в полуметре, и ждал. А потом я подняла голову и стала смотреть в зал. По-настоящему. Не чтобы ткнуть пальцем в первого попавшегося, а как смотрят, когда действительно выбирают. И нашла.

Он стоял у окна, один, с бокалом. Лет тридцати пяти. Тёмные волосы, серая рубашка с закатанными рукавами, очень спокойное лицо. Он ни с кем не разговаривал и ни на кого не смотрел, просто стоял и смотрел в тёмное окно, за которым ничего не было видно.

Я задержала на нём взгляд секунды на три дольше, чем нужно. И Флориан это заметил.

– Он? – сказал он.

Я не ответила.

– Адель. Ответь.

– Да, – сказала я.

И вот тогда стало по-настоящему страшно. Потому что пока я тыкала пальцем в незнакомого толстоватого мужчину у камина, я могла держаться за мысль, что это насилие. Что меня заставляют. Что я жертва. А теперь у меня отобрали и это.

Я посмотрела на человека в серой рубашке и мне действительно понравилось, как он стоит. Три секунды, обычные три секунды, которые случаются с каждым человеком в любом баре мира.

И сразу после этого во мне поднялась такая вина, что я едва не задохнулась. Флориан встал. И сделал шаг назад.

– Тогда иди, – сказал он.

– Пожалуйста, – сказала я.

– Иди.

– Флориан.

– Иди, Адель.

Я схватила его за рубашку. Двумя руками, за ткань на груди, как хватаются утопающие.

– Скажи, что любишь меня.

Он молчал.

– Просто скажи, что любишь меня, и я пойду. Скажи, и я всё сделаю, слышишь? Одно слово.

Он смотрел мне в лицо. И сказал:

– Нет.

Он не сказал «не люблю». Он просто не дал мне того, за что можно было держаться. Я отпустила его рубашку.

Человека в серой рубашке звали как-то, но он мне не назвал, потому что здесь не называют. Я подошла к нему и сказала: здравствуйте. Он обернулся, и у него оказались светлые глаза и очень усталое лицо, и он улыбнулся мне вежливо и без всякого нахальства. Мы поговорили минут пять. Он был нормальный.

Вот это надо записать отдельно и жирно: он был совершенно нормальный человек. Он не давил, не подмигивал, не клал руку. Он спросил, впервые ли я здесь. Он рассказал, что приехал два часа назад и что собирался уезжать.

Он был, наверное, единственным приличным человеком в моей жизни за тот вечер, и я использовала его как инструмент.

В какой-то момент он посмотрел на меня внимательнее и спросил:

– Ты в порядке?

– Да, – сказала я автоматически.

Я знала, что Флориан это слышит. Он стоял в четырёх метрах у стены. Он ничего не сделал. Человек в серой рубашке чуть наклонил голову.

– Точно?

И вот здесь я обернулась. Я обернулась и посмотрела на Флориана через весь зал. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня, и не двигался. Я повернулась обратно.

– Да, – сказала я.

Мы пошли к лестнице. Я плакала. Молча, ровно, без всхлипов, просто у меня текло, и я вытирала это тыльной стороной ладони, и мужчина рядом со мной видел это и шёл молча.

На нижней ступеньке он остановился.

– Слушай, – сказал он. – Если ты не хочешь, то не надо. Правда. Мне не сложно просто выпить и разойтись.

– Хочу, – сказала я.

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул, и мы пошли наверх.

Наверху был тот же коридор. Ковровая дорожка, прижатая латунными прутьями. Шесть или семь дверей. Темнее, чем внизу. Я оглянулась один раз, у последней ступеньки. Флориан стоял внизу, у подножия лестницы. Он не поднялся. Он не двинулся. Он стоял и смотрел вверх, и лица я не видела, потому что свет падал сзади. Я отвернулась и прошла ещё четыре шага.

Мужчина остановился у второй двери справа и взялся за ручку. Потом посмотрел на меня и отпустил.

– Ты открой, – сказал он. – Мне так спокойнее.

Я положила ладонь на ручку. Латунь была холодная. Это первое, что я почувствовала: латунь под ладонью, вытертая до зеркального блеска тысячей чужих рук, и то, какая она холодная, хотя в коридоре было душно.

Я стояла и смотрела на свою руку. И у меня в голове, откуда-то из самого низа, всплыла фраза.

Если бы ты была моей, вечер закончился бы в тот момент, когда ты сказала «нет».

Я стояла с рукой на ручке и слышала этот голос, тот самый, спокойный, ровный, произносящий это не мне в лицо, а куда-то в сторону двери.

Первое. Не третье.

И следующее, что я подумала, было очень простое, и оно пришло целиком, без подготовки.

Я уже сказала «нет». Не этому человеку. Ему. Внизу, в зале, полтора часа назад, своим собственным голосом: «А я нет». Я сказала это чётко, с первого раза, взрослому мужчине, который меня слышал и который мне ответил «знаю». А потом я села обратно, и сорок минут торговалась, и десять минут искала причину в себе, и выбирала мужчину, и уговаривала себя, что это всего одна ночь.

Я своими руками взяла собственное «нет» и превратила его в «да». Никто меня не держал. Никто не двигал мою руку. Никто не клал ладонь мне на бедро. Я сделала это сама, за полтора часа, при помощи очень хороших аргументов.

Я сняла руку с ручки. Латунь осталась холодной. Ладонь нет. Меня начало трясти так, что я не могла вдохнуть. Я стояла в коридоре, хватала ртом воздух и не могла, и в глазах потемнело по краям.

Мужчина в серой рубашке подхватил меня под локоть.

– Эй. Эй, тихо. Сядь.

Я замотала головой.

– Простите, – выговорила я. – Простите. Простите, пожалуйста.

– Всё нормально.

– Простите.

Я вырвала руку и пошла по коридору обратно. Я не помню, как спускалась. Помню, что на середине лестницы увидела его внизу и что он уже шёл мне навстречу.

Я прошла мимо. Я прошла мимо него, через весь зал, к двери, мимо карточного стола и мимо камина, и люди расступались, потому что по моему лицу было всё видно.

Он пошёл следом. Не бегом. Он не схватил меня за руку, не окликнул, не перегородил дорогу. Я услышала его шаги за спиной в холле и развернулась.

– Не иди за мной!

Я закричала это так, что сорвала голос. Он остановился. Мгновенно. В трёх метрах. Мы стояли в холле. Женщина за столиком с телефонами смотрела в пол.

– Ты хотел посмотреть? – сказала я. – Посмотрел? Доволен?

Он молчал.

– Я чуть не... – У меня перехватило. – Я стояла там с рукой на ручке. Я стояла там и уговаривала себя. Ради тебя. Опять. Я опять чуть не сделала это ради мужика!

И он сказал:

– Знаю.

Я замерла.

– Что?

– Знаю, – повторил он.

– Что ты знаешь?

Он шагнул ближе. Один шаг.

– Поэтому мы здесь, – сказал он.

Я не поняла. Я, честное слово, секунд пять просто не понимала слов. Я смотрела на него и ждала продолжения.

А потом поняла. И стало хуже.

Вот это самое непонятное и самое отвратительное во всём, что со мной было: в ту секунду, когда до меня дошло, что меня не бросают, мне стало не легче.

Мне стало в десять раз хуже.

– Ты знал, – сказала я.

– Да.

– С самого начала вечера?

– Да.

– Шкатулка?

Он не отвёл глаз.

– Шкатулка настоящая.

– Ты подарил мне шкатулку, которую делал полтора года, и через сорок минут привёз меня сюда.

– Да.

– Ты не собирался меня бросать.

И вот здесь он сказал то, после чего я поняла, что ничего не кончилось.

– Если бы ты вошла в ту комнату только потому, что боялась меня потерять, собирался.

– Что?

– Ты слышала.

– Повтори.

Он повторил.

– Если бы ты вошла туда ради меня, мы бы закончились сегодня.

Я стояла и смотрела на него.

– То есть это был не спектакль, – сказала я.

– Нет.

– Ты всерьёз?

– Абсолютно.

– А если бы я не остановилась? – сказала я.

– Ты остановилась.

– А если бы нет?!

Он ответил не сразу.

– Тогда сегодня был бы последний вечер, когда ты называла меня своим мужчиной.

– Ты позволил бы мне туда войти?

Пауза.

– Нет, – сказал он.

Я моргнула.

– Что значит нет?

– Я бы пошёл следом.

– Зачем?

– Вытащил бы тебя оттуда.

Вот тут у меня закончилось терпение окончательно.

– Тогда в чём, мать твою, смысл всего этого?! – заорала я. – Ты мне тут устраиваешь, я полтора часа стою и разваливаюсь, я чуть не залезла в чужую постель, а ты бы всё равно меня вытащил?!

– Да.

– Тогда зачем?!

И он ответил. Спокойно, ровно, в трёх метрах, в холле чужого дома, при женщине, которая смотрела в пол.

– Наши отношения закончились бы в ту секунду, когда ты вошла бы туда ради меня, – сказал он. – Но я не позволил бы тебе сделать то, за что ты потом ненавидела бы себя. Это разные вещи.

– То есть ты бы меня бросил.

– Да.

– Но сначала вытащил бы.

– Да.

– Почему?

И он сказал:

– Потому что перестать быть твоим мужчиной и перестать о тебе заботиться это не одно и то же.

Я закрыла лицо руками.

– А если бы я сказала, что сама этого хочу? – сказала я через ладони. – Если бы я сказала, что мне правда любопытно?

– Я бы спросил ещё раз.

– Когда?

– Когда рядом не было бы меня.

Я опустила руки.

– Почему?

– Потому что сегодня ты выбирала не мужчину, – сказал он. – Ты выбирала, сколько себя готова отдать, чтобы меня не потерять.

В холле было очень тихо. Где-то в зале засмеялись, и смех дошёл сюда глухо, через стену.

– Я должен был узнать одну вещь, – сказал он. – Остановишь ли ты себя сама. Без мужчины, который сделает это за тебя.

– А если бы не остановила?

Он посмотрел на меня.

– Я бы остановил, – сказал он. – В последний раз.

Я ударила его. По лицу, открытой ладонью, изо всех сил. У меня зазвенела рука до локтя. Он не отшатнулся и не поднял руку. Он стоял, и у него на скуле проступало красное, и он смотрел на меня.

– Как благородно, – сказала я.

– Здесь нет ничего благородного.

– Ты довёл меня почти до истерики ради своей чёртовой проверки.

– Да.

– Ты заставил меня думать, что больше меня не любишь.

– Да.

– Ты заставил меня выбирать чужого мужчину.

И вот тут он поправил.

– Нет.

– Что «нет»?!

– Я заставил тебя выбирать между мной и собой.

– Какая разница?!

– Огромная, – сказал он. – Два года назад ты выбрала его. Сегодня ты чуть не выбрала меня.

Я замолчала. Потому что он попал. Я стояла в холле того же дома, в котором два года назад стояла у кресла и убирала чужую руку со своего бедра четвёртым «нет», и слушала, как мужчина объясняет мне, что я только что чуть не сделала то же самое, только добровольно. И он был прав. Но я всё равно не приняла ни одного его слова.

– И ты решил, что имеешь право это со мной сделать? – сказала я.

– Нет.

Я растерялась.

– Что?

– Права у меня не было, – сказал он. – Я всё равно сделал.

Мы стояли друг напротив друга. У него горела скула. У меня тряслись руки. Женщина у столика тихо встала и ушла куда-то вглубь, и я ей за это благодарна до сих пор.

– Я тебя ненавижу, – сказала я.

– Сейчас да.

И вот на этом меня переклинило последний раз за вечер.

– Не смей, – сказала я. – Не смей решать за меня, что я чувствую.

Он открыл рот. И закрыл. И я увидела по его лицу, что попала я, а не он. Потому что я только что сделала ровно то, ради чего он всё это устроил. Уже после того, как всё кончилось. Просто так, автоматически, потому что имела право.

– Отдай мой телефон, – сказала я женщине, которая вернулась.

Она отдала. Сняла с меня ленту. Флориан не двинулся.

– Я отвезу тебя, – сказал он.

– Нет.

– Адель, ты не в состоянии вести.

– Нет.

– Тогда я вызову тебе машину.

– Я сама вызову себе машину.

Я нажала кнопку на телефоне. Он не включался, он разрядился в коробке. Я стояла с чёрным экраном в руке и чувствовала, что сейчас опять начну задыхаться.

Женщина протянула мне свой.

– Позвоните отсюда, – сказала она. – Ничего страшного.

Я позвонила. Машина шла восемнадцать минут. Я ждала её на улице, на гравии, в темноте, под тем же жасмином, который пах здесь два года назад. Он вышел следом и стоял в четырёх метрах. Он не подошёл и не заговорил.

Когда фары появились в конце подъездной дороги, он сказал:

– Адель.

Я не обернулась.

– Напиши, когда доедешь.

Я села в машину и закрыла дверь. Уже отъезжая, я увидела в зеркале, что он так и стоит на гравии.

Я достала из сумки шкатулку. Она лежала там весь вечер, всё это время, пока я торговалась, выбирала мужчину и стояла с рукой на ручке. Я держала её в ладонях всю дорогу до города.

Я не написала ему, когда доехала.

Я не писала ему девятнадцать дней.