Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Третье лицо

Её звали Ирен, и я узнала о её существовании в июле, на семнадцатой неделе наших отношений.

Узнала буднично. Я сидела в мастерской на своём табурете, он работал, зазвонил телефон, лежавший на верстаке экраном вверх, и я увидела имя.

Он взял, сказал четыре фразы, положил.

– Кто это? – спросила я.

Не ревниво. Просто так спрашивают.

– Ирен. Она мне привозит половину работы.

– В смысле?

– Она антиквар. Находит вещи, продаёт их людям с деньгами, и вещи надо приводить в порядок. Вот эту сволочь, – он кивнул на буфет, который к июлю уже стоял собранный и почти закончил, – тоже она.

– Давно вы работаете?

– Шестой год.

Вот и всё. Весь разговор. Я в ту минуту не почувствовала ровным счётом ничего.

Она приехала через одиннадцать дней. Я была в мастерской. Я к июлю уже сидела там почти каждую субботу, у меня даже появился свой табурет, в смысле именно свой, который он перетащил от окна и поставил так, чтобы мне было видно верстак и не капало из кондиционера.

Она вошла без стука. Я это отметила первым. Не постучала, не позвонила, не окликнула от двери. Открыла и вошла, как входят к себе.

– Флориан, у меня к тебе катастрофа.

Он не поднял головы от работы.

– Насколько?

– Полтора метра, орех, восемьсот двадцатые, привезли вчера, я чуть не легла.

– Фотографии есть?

– Я тебе их отправила ещё вчера. Ты не смотрел.

– Не смотрел.

– Естественно.

И вот тут она меня увидела. Ей было лет сорок.

Я пишу это сразу, потому что это было первое, что я про неё подумала, и потому что это ничего мне не дало.

Она была красивая той спокойной, необъяснимой красотой, которая не имеет никакого отношения к возрасту и с которой ничего нельзя сделать. Тёмные волосы, собранные наспех и хорошо. Лён. Никакой косметики, кроме, может быть, туши. Руки в кольцах, старых и разных.

Она была из тех женщин, на которых смотришь и понимаешь, что она не потратила на сборы сегодня утром ни одной минуты и что тебе так никогда не научиться.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуйте.

Пауза длиной в полсекунды, во время которой она перевела глаза на Флориана и обратно на меня. И улыбнулась. Так улыбаются, когда всё поняли и рады.

– Ирен.

– Адель.

– Очень приятно. – Она подошла и протянула руку, и рука была сухая и крепкая. – Я в курсе, что вы существуете. Он не говорил, но я в курсе.

– Откуда?

– Он перестал отвечать на письма по субботам.

Дальше было полтора часа, за которые я не сказала, наверное, десяти слов.

Они обсуждали орех, и транспортную компанию, и какого-то человека, которого называли по фамилии и о котором оба были невысокого мнения. Они говорили на своём языке, из сокращений и незаконченных фраз, и понимали друг друга с половины.

Она сидела на верстаке. Вот это меня добило. Не разговор, не фамильярность, не то, что она вошла без стука. Она села на его верстак, сдвинув ладонью стружку, и болтала ногой. Я полгода сидела на табурете, который он для меня поставил, и мне ни разу за полгода не пришло в голову сесть на верстак, потому что верстак это рабочая поверхность, там инструмент, там нельзя. Ей пришло в голову. А он ничего не сказал.

Один раз она дотронулась до его плеча. Он что-то объяснял про соединение, показывал на угол буфета, и она наклонилась посмотреть и положила ему руку на плечо, чтобы не потерять равновесие, и не убрала секунд пять.

Я сидела на своём табурете в двух метрах и смотрела на эту руку. У меня внутри сделалось горячо и тесно, как будто кто-то надул грудную клетку изнутри. Это было отвратительное ощущение. Я его очень хорошо знала по другим поводам: так бывает, когда унижают. Я не ожидала, что оно бывает и по этому поводу тоже, потому что я за двадцать восемь лет ни разу всерьёз не ревновала. Правда не ревновала. За пять лет с Фабианом ни разу. А тут я сидела и считала секунды, пока чужая рука лежит у моего мужчины на плече, и дошла до пяти, и рука убралась, и ничего не произошло, и я почувствовала себя полной дурой.

Перед уходом она сказала:

– Ты придёшь в четверг?

– Куда?

– Флориан.

– Я не помню.

– Аукцион. Я тебе говорила в мае, в июне и позавчера.

– Значит, приду.

Она засмеялась.

– Ты невыносимый.

И потом повернулась ко мне.

– Адель, приезжайте тоже. Там будет скучно, зато есть буфет и половина побережья.

Я открыла рот, чтобы сказать «спасибо, с удовольствием». И услышала, как говорю:

– Посмотрим по работе.

Дверь закрылась. Флориан вытер шпатель и положил его на место, и только потом посмотрел на меня.

– Ну, – сказал он.

– Что «ну»?

– Спрашивай.

– Мне нечего спрашивать.

– Адель.

Я слезла с табурета и зачем-то пошла к окну.

– Хорошо. Вы спали?

– Да.

Ни секунды паузы.

– Когда?

– Лет шесть назад. Месяца три.

– Где вы познакомились?

Он вытер руки тряпкой.

– В том доме.

Я стояла у окна мастерской, за которым была промзона, склад упаковки и контора, торгующая судовым такелажем, и очень старалась дышать ровно.

– То есть она оттуда.

– Она оттуда.

– Она туда ходит?

– Ходила. Сейчас не знаю, мы про это не разговариваем.

– А про что вы разговариваете?

– Про орех восемьсот двадцатых годов.

Я повернулась.

– Не смешно.

– Я не шучу. – Он стоял у верстака, того самого, на котором она сидела, и смотрел на меня очень внимательно. – Адель, у меня с ней шесть лет работы. Она привозит мне половину заказов, и из этой половины три четверти такие, ради которых стоит вставать. Я без неё делал бы кухонные столы.

– Прекрасно.

– И три месяца шесть лет назад.

– Я поняла.

– Судя по лицу, не поняла.

И вот здесь случилось то, чего я не ожидала и после чего всё покатилось.

Он подошёл. Не так, как подходят мириться. Он подошёл вплотную, взял меня за подбородок, поднял мне лицо к свету и стал смотреть, как смотрел в первую ночь в своей квартире. Долго.

– Что? – сказала я.

– Ничего.

– Флориан, что.

– Тебе не понравится.

– Говори.

Он чуть усмехнулся. Уголком рта, самую малость.

– Ты ревнуешь.

– Я не ревную.

– Ревнуешь.

Я попыталась дёрнуть подбородком. Он не отпустил.

– И тебе это, я смотрю, весело? – сказала я.

– Мне это нравится.

Я замерла. Он это сказал совершенно спокойно, без всякого злорадства, тем же голосом, которым объяснял заказчице про шпон.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Тебе нравится, что мне сейчас плохо?

– Мне нравится, что тебе не всё равно.

Я потом много раз возвращалась к этой минуте. Он мог сказать что угодно другое. Он мог сказать: не ревнуй, она мне никто. Мог сказать: это было шесть лет назад. Мог сказать: если тебе неприятно, я буду вести дела по телефону.

Он двадцать раз за весну демонстрировал, что умеет отходить в сторону и что умеет говорить словами. А тут он взял меня за подбородок и сказал, что ему нравится. И я, вместо того чтобы возмутиться, почувствовала, как у меня отпускает грудную клетку. Потому что впервые за весь этот час меня перестали игнорировать.

Она сидела на верстаке и болтала ногой, а я сидела на табурете и была предметом интерьера. А теперь он держал моё лицо и говорил, что ему нравится, как мне плохо, и я была главной в этой комнате.

Я в ту минуту поняла одну вещь, и эта вещь потом полгода определяла всё, что я делала. Моя ревность на него действует.

В тот же вечер я её нашла. Это заняло восемь минут. Салон, сайт, два интервью в местных изданиях, лекция на каком-то форуме по предметному дизайну, которую я посмотрела целиком, все сорок минут. Она хорошо говорила. Спокойно, по делу, с той редкой интонацией человека, которому не нужно, чтобы его любили.

Дальше были фотографии. С открытий, с ярмарок, с чьих-то приёмов. Штук шестьдесят за восемь лет. На двух из них был он. Обе старые, обе с какой-то ярмарки, и на обеих они стояли не рядом, а через человека, и ничего, совершенно ничего в этих фотографиях не было. Я разглядывала их минут двадцать. Я увеличивала лица. Я смотрела, куда повёрнуты плечи. Я, синхронный переводчик с девятилетним стажем, специалист по нюансам, сидела на кухне в половине второго ночи и анализировала разворот плеч на фотографии восьмилетней давности.

Потом закрыла ноутбук. Потом открыла обратно и досмотрела до конца.

В четверг мы поехали на аукцион. Я собиралась час двадцать. Я надела синее с открытыми плечами, то самое, и накрасилась так, как не красилась с приёма у мэра, и сделала с волосами то, что делают три раза в год.

Флориан вышел, посмотрел на меня и ничего не сказал. В машине он молчал минут десять, а потом сказал:

– Ты сегодня очень красивая.

– Спасибо.

– Для кого?

Я повернулась к нему.

– В смысле?

– В прямом. Для меня или для неё?

Я не ответила. Он тоже больше ничего не сказал, и остаток дороги мы ехали молча, и это было самое заряженное молчание за все полгода.

На аукционе было человек восемьдесят, и он был прав, там было скучно.

Ирен подошла к нам через двадцать минут. В чёрном, всё так же ненакрашенная, с бокалом, который держала за ножку неправильно и красиво.

– Адель! Вы приехали.

– Приехала.

– Он вас затащил или вы сами?

– Сама.

– Умница. – Она чокнулась со мной. – Слушайте, спасите меня. Мне надо двадцать минут поговорить вон с тем человеком в очках, а он от меня прячется. Отвлеките Флориана, чтобы он не ходил за мной и не портил лицом переговоры.

Она сказала это легко, весело и совершенно искренне. И ушла. И я стояла с бокалом и чувствовала, что меня только что обошли по всем статьям, причём без единой попытки это сделать.

Весь вечер я следила. Вот этим словом, некрасивым, но точным. Я стояла с людьми, улыбалась, участвовала в разговоре, один раз даже сказала что-то удачное про тарифы, и всё это время боковым зрением держала его и её. Они разговаривали четыре раза. В общей сложности минут двенадцать. Я знаю точно, потому что считала.

К одиннадцати у меня болела шея. А в машине, по дороге домой, он положил руку мне на колено и сказал:

– Спасибо, что поехала.

– Тебе понравился вечер?

– Мне понравилось, как ты на меня смотрела весь вечер.

Он это сказал и сжал мне колено. И я, вместо того чтобы устыдиться, почувствовала абсолютно отчётливое тёплое удовлетворение. Меня заметили.

В ту ночь у нас было так, как не было с самого начала. Я не буду описывать. Скажу только одно, потому что это важно. В какой-то момент он остановился, посмотрел мне в лицо и спросил:

– О чём ты сейчас думаешь?

И я ответила правду, потому что в таком состоянии не вру.

– О том, что она на тебя смотрела.

Он не отшатнулся. Он не сказал «прекрати». Он не объяснил мне в тысячный раз, что это было шесть лет назад. У него потемнели глаза. И дальше было то, после чего я утром обнаружила у себя на плече отпечаток его пальцев.

Утром мы пили кофе, и я сказала, как мне казалось, в шутку:

– Мы с тобой больные.

– Возможно.

– Нет, серьёзно. Это ведь ненормально.

Он размешивал сахар и не поднимал головы.

– Ненормально, – согласился он.

– И что мы будем делать?

Он поднял глаза.

– Ничего, – сказал он. – Пока нам обоим нравится, мы ничего делать не будем. Так всегда и бывает.

Я тогда засмеялась. Я записываю это дословно, потому что это был единственный раз, когда он вслух и заранее назвал то, что с нами происходило, и предложил на это посмотреть.

А я засмеялась и попросила налить ещё кофе.

Нарушение

Адрес я взяла из накладной.

Я хочу, чтобы это было записано именно так, без смягчений. Я не наткнулась на него случайно. Я не искала что-то другое и не нашла. Я в субботу сидела в мастерской, он вышел на двадцать минут, и я взяла с верстака папку с документами по ореху и нашла адрес её салона. И сфотографировала. И положила папку обратно ровно так, как она лежала, углом к тискам.

Вот это последнее меня саму должно было остановить. Человек, который кладёт папку обратно тем же углом, знает, что делает. Я не остановилась. Я ездила мимо этого салона дважды, прежде чем зайти.

Первый раз в понедельник, после кабины, просто проехала и посмотрела. Витрина в старом квартале, за ней два кресла и зеркало в раме, и никаких ценников.

Второй раз в среду. Я припарковалась напротив и просидела в машине минут двадцать.

Я всё это время вела с собой те же переговоры, которые вела по дороге в тот дом восемь месяцев назад, и точно так же проигрывала.

Сторона защиты говорила: я просто зайду. Я имею право знать, с кем мой мужчина проводит шесть лет. Я ничего не собираюсь ей говорить.

Сторона обвинения молчала, потому что ей нечего было делать. Она уже всё знала про папку и про угол к тискам.

В четверг я зашла. Внутри пахло воском и старой бумагой. Ирен сидела за столом в глубине, в очках, которых я на ней не видела, и что-то писала от руки. Она подняла голову и совершенно искренне обрадовалась.

– Адель! Какими судьбами.

И вот тут надо сказать честно. Если бы она обрадовалась неискренне, мне было бы легче. Если бы она натянула лицо, если бы в глазах мелькнуло «ага», если бы она хоть чем-нибудь показала, что понимает, зачем я пришла, у меня было бы за что зацепиться.

Она сняла очки и встала мне навстречу.

– Кофе? У меня есть нормальный, не как у Флориана в этой его конуре.

– Не надо, спасибо.

– Садитесь.

Я села. Мы поговорили минут десять о ерунде. Она рассказала, что орех оказался хуже, чем на фотографиях, и что она уже извинилась перед Флорианом три раза. Спросила, как у меня с работой, и знала, что я синхронист, значит, он ей говорил. Спросила, была ли я на той серии по морскому праву, потому что у неё клиент из этой сферы.

Она была приятная. Она была умная, быстрая, смешливая и приятная, и мне с ней было хорошо разговаривать, и от этого у меня внутри всё сжималось всё сильнее. Потому что я пришла не за этим.

– Ирен.

– Да?

Я поставила чашку, которую всё-таки взяла.

– Я хочу вас попросить об одной вещи.

Она чуть откинулась на спинку.

– Слушаю.

– Держитесь от него подальше.

В салоне стало очень тихо. Где-то тикали часы, которых я до этого не замечала. Она молчала секунды три.

– В смысле по работе? – спросила она.

– В смысле вообще.

– Адель…

– Я не устраиваю сцен. – Я говорила ровно, я очень собой гордилась, у меня даже голос не дрогнул. – Я не собираюсь ничего выяснять, мне не пятнадцать лет. Я просто прошу.

– О чём именно?

– Не приезжать в мастерскую без звонка. Не писать ему по субботам. Не садиться на его верстак.

Вот на верстаке она моргнула. Она встала, подошла к окну и постояла там спиной ко мне. Потом повернулась. И сказала совершенно ровно, без обиды и без яда:

– Он знает, что вы здесь?

– Узнает.

Она приподняла брови.

– Вы ему сами скажете?

– Да.

– Зачем?

Я не ответила. Она смотрела на меня внимательно и очень долго, и у неё в лице не было ни злости, ни превосходства. Там была жалость. Вот это оказалось хуже всего, что она могла бы мне сказать.

– Адель, – произнесла она наконец. – Я знаю его шесть лет. Три месяца из этих шести мы спали, и это было очень давно, и, между нами, ничем хорошим не кончилось, потому что жить с ним невозможно.

– Я с ним живу.

– Я вижу.

Она села обратно за стол.

– Вы понимаете, что он вас сейчас на этом ловит?

– Никто меня не ловит.

– Хорошо, неправильное слово. – Она поправилась мгновенно, и это было очень вежливо и очень унизительно. – Он не ловит. Он просто не мешает. Ему нравится то, что с вами происходит, и он вам об этом наверняка честно сказал, потому что он всегда честно говорит.

Я молчала.

– Сказал же, – констатировала она.

– Можно я вам одну вещь расскажу? – сказала она. – Вы можете не слушать.

– Рассказывайте.

Она покрутила очки за дужку.

– Шесть лет назад, когда у нас с ним было то, что было, я однажды не пришла туда, куда мы договорились. Я забыла. Просто забыла, у меня был день, когда всё рухнуло, и я села в машину и поехала домой.

– И?

– И он приехал ко мне. Через два часа. Не устраивал сцен, не звонил, не писал. Просто приехал, поднялся и сидел у меня на кухне, пока я не рассказала, что случилось.

Я молчала.

– Вам это сейчас кажется романтичным, – сказала она. – Мне тогда тоже показалось.

– А сейчас?

– А сейчас я понимаю, что он за два часа выяснил, где я живу, хотя я ему не говорила.

Я сидела очень прямо.

– Он вам ничего плохого не сделал, – сказала я.

– Не сделал. – Она кивнула. – Он вообще никому ничего плохого не делает, в этом и дело. Он просто всё время знает. И ты в какой-то момент замечаешь, что перестала иметь собственные новости, потому что он их уже знает раньше тебя.

– И что с этим делать?

– Я ушла, – сказала Ирен просто. – Через три месяца. И осталась работать, потому что он, знаете ли, лучший в этом городе и, честно говоря, лучший мой друг. Такая вот диспозиция.

Она надела очки обратно.

– Вы у него первая за эти шесть лет, кого я вижу.

Я не сразу поняла.

– В смысле первая?

– В прямом. Шесть лет ничего. Ни одной женщины, которую он бы кому-нибудь показал. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Поэтому когда вы говорите мне держаться подальше, я, конечно, могу обидеться. А могу сказать вам то, чего вы не знаете.

– Что именно?

– Что он вас боится.

– Я не буду держаться от него подальше, – сказала она. – Я не могу, у меня половина клиентов на нём. И не буду делать вид, что мы не знакомы шесть лет.

– Я поняла.

– Но я сделаю одну вещь. – Она взяла со стола телефон. – Я перестану приезжать без звонка и не буду ему писать в выходные. Не потому, что вы попросили. Потому что мне не сложно, а вам от этого будет легче.

И вот тут я чуть не заплакала, и это было бы совсем позорно.

– Мне не нужны одолжения.

– Это не одолжение. – Она положила телефон. – Это просто вежливость. Вы мне ничего плохого не сделали.

Я встала.

– Спасибо за кофе.

– Адель.

Я обернулась в дверях. Она смотрела на меня, и у неё было очень усталое лицо.

– Не становитесь им, – сказала она. – Одного такого в паре более чем достаточно.

Я шла до машины и очень хорошо держалась. Села, закрыла дверь, положила руки на руль. И просидела так минут пятнадцать. Мне было плохо так, как не было ни разу за эти полгода. Мне было стыдно, отвратительно, горячо и почему-то одновременно очень страшно, и я не понимала, чего именно боюсь. Я поняла уже дома. Я боялась, что он скажет: зачем ты это сделала.

Два дня между салоном и его приходом я провела отвратительно. Я работала, и работала, кстати, хорошо: ноябрьская панель по страхованию грузов, шесть часов, ни одной запинки. А в перерывах сидела в кабине и репетировала.

Я готовила версии. Я, честное слово, писала их в блокноте, в том самом, где термины.

Версия первая, лёгкая: «Слушай, я тут была у Ирен, зашла случайно, болтали». Шансы на успех: нулевые, она ему всё равно расскажет по-своему.

Версия вторая, честная: «Я взяла адрес из твоих бумаг и поехала к ней, чтобы попросить держаться подальше». Шансы: он спросит зачем, и мне нечего будет ответить.

Версия третья, наступательная: «Я не собираюсь притворяться, что мне нормально, когда твоя бывшая садится на твой верстак». Шансы: скандал, в котором я буду не права, но хотя бы не жалка.

Я перебирала эти версии полтора дня. И на второй день, в четыре часа, в кабине, между двумя выступлениями, у меня внутри щёлкнуло. Я подбирала формулировку, которую он согласится принять. Ровно то, чем я занималась пять лет, ровно то, за что ушла из прежней жизни, ровно то, от чего, как мне казалось, я вылечилась. Только теперь я подбирала её не чтобы избежать скандала. Я подбирала её, чтобы скандал получился нужной силы.

Я закрыла блокнот и после смены сидела в машине на парковке минут двадцать, не заводя мотор.

Он узнал через два дня. Не от меня. Я собиралась сказать сама, честное слово собиралась, я три раза открывала рот. Просто каждый раз выходило неподходящее время. Ирен ему сказала. Не наябедничала. Она, судя по всему, упомянула это между делом, в рабочем разговоре, в том своём стиле из сокращений и незаконченных фраз.

Он пришёл в четверг вечером. Поставил сумку, разулся, прошёл на кухню и сказал:

– Ко мне сегодня заезжала Ирен.

Я стояла у плиты и чувствовала, как у меня холодеет затылок.

– И?

– И сказала, что вы виделись.

Я повернулась. Я приготовила четыре разных ответа за эти два дня и ни один из них не пригодился, потому что я посмотрела ему в лицо и всё поняла. Он не злился.

– Я была у неё в салоне, – сказала я.

– Я в курсе.

– Я попросила её держаться от тебя подальше.

– И это в курсе.

Он снял часы и положил на подоконник.

– И что ты сейчас чувствуешь? – спросила я.

Он посмотрел на меня.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты должен сейчас сказать мне, что я перешла черту.

– Должен, – согласился он.

– И?

Он подошёл, и я отступила на полшага, потому что у него было то самое лицо, которое я к тому моменту уже выучила и от которого у меня подгибались колени. Он упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от меня.

– Ты поехала к ней, – сказал он очень тихо. – Ты взяла адрес из моих бумаг, ты сидела в машине напротив её салона, ты зашла и сказала взрослой женщине, чтобы она не садилась на мой верстак.

– Откуда ты…

– Про верстак она мне сказала слово в слово. – Он чуть наклонил голову. – Адель, ты понимаешь, что нормальный мужчина сейчас должен устроить тебе скандал?

– Понимаю.

– Я не буду.

Дальше я записываю, потому что это, наверное, самая важная минута во всей этой истории, и я поняла это только через полгода.

– Почему? – сказала я.

– Потому что мне это понравилось.

– Что понравилось?

– Всё. – Он смотрел мне в лицо с расстояния в ладонь. – Что ты поехала. Что ты взяла адрес. Что ты сидела напротив и не могла зайти. Что ты сказала ей про верстак, потому что тебя зацепил именно верстак, а не то, что мы шесть лет назад спали.

У меня дрожали руки.

– Это ужасно, – сказала я.

– Да.

– Ты сам понимаешь, что это ужасно.

– Понимаю.

– И?

– И мне всё равно понравилось, – сказал он. – Я тебе честно отвечаю на твой вопрос. Ты спросила, что я чувствую. Я чувствую вот это.

Я в ту ночь плакала после. Он держал меня и гладил по голове, и молчал, и не спрашивал, из-за чего, потому что, я думаю, знал. Я плакала не от стыда и не от обиды. Я плакала, потому что впервые за всё время не понимала, в какую сторону мы едем, и потому что мне было очень хорошо, и потому что вот это сочетание было новым.

Где-то под утро я сказала ему в плечо:

– Она сказала мне не становиться тобой.

Он не ответил. Я подождала.

– Флориан.

– Я слышу.

– Она права?

Он долго молчал.

– Да, – сказал он наконец.

– И что мне делать?

– Не становись.

И вот тут надо записать то, что он сказал дальше, потому что через пять месяцев эта фраза вернётся и разнесёт всё.

– Я никогда не просил тебя становиться мной, – сказал он.

Я тогда услышала это как нежность. Я услышала: не превращайся в меня, я плохой пример, береги себя. Он имел в виду ровно то, что сказал, дословно, без единого лишнего слова. Он снимал с себя ответственность заранее.