Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Мораторий

Лето я прожила одна, и это было самое странное лето моей жизни.

Не плохое. Именно странное.

Я всё время ждала, что накроет, и оно не накрывало. Я просыпалась и первые две секунды не помнила, а потом вспоминала, и вместо провала внутри было что-то ровное и тяжёлое, как камень в кармане.

Камень не мешал ходить. Он просто всё время был.

В июне я отработала два дня по фармацевтике с напарницей, и мы сработались так, будто не расходились на четыре месяца.

В августе была та вторая серия, короче и хуже по деньгам, и я взяла её и отработала блестяще, и меня после неё позвали на осеннюю, на которую раньше не звали.

Я в то лето работала много и хорошо.

И вот здесь я хочу сказать вещь, которую, наверное, не принято говорить в таких историях. Мне помогла не любовь к себе, не подруги и не время. Мне помогла кабина. Потому что кабина это единственное известное мне место, где человек обязан быть точным. Там нельзя думать про мужчину. Там вообще нельзя думать ни про что, кроме того, что говорят в наушниках, и если ты отвлечёшься на полторы секунды, четыреста человек услышат.

Шесть часов в день я была в порядке по обязанности. А остальные восемнадцать доживала как получалось.

В июле я в первый раз за два года провела выходные так, как хотела сама. Это звучит смешно. Я записываю и сама вижу, как это смешно звучит для взрослой женщины.

Я в субботу проснулась в одиннадцать. Позавтракала в час. Поехала на другой конец побережья, потому что мне захотелось посмотреть на одну церковь, про которую я прочитала в подготовке к сессии три года назад и которую так ни разу и не видела.

Я провела там сорок минут одна. Потом сидела в кафе и читала. И вечером, уже дома, поняла, что за весь день ни разу никому не написала, где я, и что мне ни разу не пришло в голову, что надо бы.

Я сидела на полу у балкона и думала: вот, оказывается, как это. Я не ликовала. Мне было довольно грустно. Потому что параллельно с этой свободой я весь день ловила себя на другом: я всё время мысленно рассказывала ему. Смотри, какая церковь. Смотри, какой у неё портал. Тебе бы понравилось, как сделана дверь. Я весь день, не замолкая, разговаривала с человеком, которого выгнала из своей кухни.

Про него я знала только одно: он не писал. Ни разу за всё лето. Он не звонил, не появлялся у работы, не присылал ничего через кого-нибудь, не спрашивал обо мне у общих знакомых, потому что общих знакомых у нас, если разобраться, толком и не было.

Я, если честно, ждала. Первые три недели я каждый вечер проверяла телефон и презирала себя за это. Потом стало реже. К августу я уже не проверяла. И вот когда я перестала проверять, мне впервые стало по-настоящему плохо. Потому что пока я ждала, он был где-то рядом. А когда перестала, оказалось, что его нет.

В июле у меня был день рождения, и я провела его одна, и это было нормально.

Мне позвонили девять человек, из них шестеро по работе. Напарница прислала фотографию стеклянной кабины с подписью «твой дом». Мать позвонила из другого часового пояса и двенадцать минут рассказывала про соседей.

Фабиан тоже написал. Первый раз за полтора года. Одна строчка: «С днём рождения. Надеюсь, у тебя всё хорошо».

Я смотрела на это сообщение минут десять. Он не знал ничего. Он не знал ни про Флориана, ни про тот дом во второй раз, ни про май. Для него я была женщиной, которая ушла от него два с половиной года назад, потому что он повёл её не туда.

Я ответила: «Спасибо. Всё хорошо. И у тебя, надеюсь».

Он поставил сердечко.

И вот тут я сидела на своей кухне с телефоном и думала одну довольно жуткую вещь. Что если посчитать по сумме нанесённого, то мужчина, которого я два года считала злодеем своей жизни, сделал мне меньше, чем тот, ради которого я от него ушла.

Фабиан не услышал моё «нет» четыре раза за вечер. Флориан услышал его с первого раза и всё равно добился «да» за четыре часа. Я не знаю, что из этого хуже. Я до сих пор не знаю.

В августе я один раз сходила на свидание. Меня позвал человек из смежной профессии, редактор, с которым мы дважды пересекались на площадках. Сорок два года, разведён, спокойный, начитанный, приятный.

Я согласилась, потому что решила, что так надо. Вот прямо с этой формулировкой: так надо, взрослые женщины после расставания ходят на свидания, иначе засохнешь.

Вечер был хороший. Он умный. Он смешно рассказывает. Он не перебивал и задавал нормальные вопросы. Он заплатил и не сделал из этого события. Он проводил меня до машины и не полез. И я всё это время сидела и чувствовала ровно ничего. Не «он мне не нравится». Не «я сравниваю». Именно ничего: ни тепла, ни раздражения, ни любопытства.

Я поехала домой и по дороге поняла, чего мне не хватало весь вечер. Он ни разу за три часа не посмотрел, кто входит в зал. И я, дура набитая, поймала себя на том, что мне этого не хватает. Я остановилась на светофоре и сказала вслух, в пустой машине:

– Ну и дрянь же ты, Адель.

Второй раз я с ним не встретилась. Он написал через неделю, я ответила вежливо и честно, и он всё понял и отстал, и остался приличным человеком, и я ему за это благодарна.

В августе мне написала Ирен. Я увидела её имя на экране и минут пять не открывала. Сообщение было короткое:

«Адель, здравствуйте. Если вам это неприятно, просто не отвечайте, я пойму. Если нужно, я рядом».

Я ответила через день: «Спасибо. Пока не нужно».

Она написала: «Хорошо».

И всё.

Но через неделю я написала сама и предложила кофе, и она согласилась в ту же минуту. Мы сидели на той же террасе, где я весной требовала от неё отменить его работу. Я начала с извинения. Она выслушала до конца и сказала:

– Принято. Хватит.

– Ирен, я вам…

– Хватит, – повторила она. – Я вас за это уже простила в апреле, и я вам, между прочим, тогда сказала не то, что нужно было сказать.

– Вы сказали правду.

– Правду иногда надо придерживать.

Мы помолчали.

– Как он? – спросила я.

Я не собиралась спрашивать. Я честно не собиралась. Она покрутила чашку.

– Закончил кабинет, – сказала она. – На два месяца раньше срока.

– Это хорошо?

– Это ужасно, – сказала она. – Это значит, что он в мастерской ночевал.

Она не стала за него просить. Вот за что я ей благодарна до сих пор. Она ни разу за полтора часа не сказала «он страдает», «он вас любит», «вы бы поговорили». Она сказала другое.

– Вы знаете, чем он отличается от всех мужчин, которых я встречала? – спросила она.

– Чем?

– Он умеет отойти в сторону.

Я усмехнулась.

– Да, я видела. В мастерской. С заказчицей и комодом.

– Не только с комодом. – Она поставила чашку. – Он шесть лет назад отпустил меня за одну ночь. Я сказала, что ухожу, и он не задал ни одного вопроса, не позвонил ни разу и не написал ни одного сообщения. И это было ужасно обидно, Адель, вы себе не представляете, как это было обидно.

– А потом?

– А потом я поняла, что он не равнодушный. – Она посмотрела мимо меня, на воду. – Он просто считает, что человека нельзя держать. И держит себя за руки, чтобы не держать.

– Плохо держит, – сказала я.

– В этот раз плохо, – согласилась она. – В первый раз за шесть лет.

Я думала про эту фразу до конца августа.

В первый раз за шесть лет.

Он полтора года не нарушал ни одного собственного правила. Он не лез в мой телефон, не проверял, не запрещал, не требовал. Он честно сообщал мне своё состояние и оставлял решение мне, и я на этом ездила весь год, и мне этого было мало.

А когда он нарушил, он нарушил всё сразу и до дна.

И вот здесь я поняла главное, и это заняло у меня три месяца. Мы оба сломались об одно и то же. Я полтора года доказывала себе, что важна для него, через его боль. Он один вечер доказывал себе, что я сама себя выберу, через мою. Разница была только в том, что я растянула это на год, а он уложился в четыре часа.

К сентябрю я поняла про себя две вещи, и обе мне не понравились.

Первая: я не хочу назад. Не к нему. К себе прежней. Я не хочу быть женщиной, которая считает, сколько раз за вечер её мужчина произнёс чужое имя. Которая отказывается от контракта, чтобы её похвалили за жертву. Которая звонит чужому человеку и представляется помощницей. Я прожила в этой женщине полтора года, и мне до сих пор физически стыдно за неё.

Вторая: я не хочу становиться им. Вот это было сложнее и заняло дольше. Потому что у меня в июле был очень соблазнительный период, когда мне казалось, что я всё поняла и что теперь буду жить как он. Ровно. Точно. Со своими правилами и с холодной головой. Пусть ко мне подстраиваются, я больше не подстраиваюсь ни под кого.

Я походила так недели три. И в конце июля поймала себя на том, что в разговоре с малознакомым человеком выстроила фразу так, чтобы он ответил то, что мне нужно. Сознательно. Из трёх возможных вариантов выбрала тот, который даст мне нужную реакцию. Ровно то, что он сделал со мной в том доме, только в масштабе один к тысяче.

Я пришла домой и долго сидела в машине на парковке. Одного такого в паре более чем достаточно.

И третья вещь, которую я поняла и которая не помещалась ни в какую логику. Я его любила. Не «вспоминала». Не «не могла отпустить». Не «скучала по отношениям». Я его любила, спокойно и постоянно, все эти четыре месяца, и это никуда не делось ни от ярости, ни от брезгливости, ни от работы, ни от танцев по четвергам.

Я однажды в сентябре стояла на кухне и резала лук, и совершенно отчётливо подумала: я бы хотела, чтобы он сейчас пришёл. И тут же следом: и я не хочу, чтобы он приходил.

Обе фразы были правдой, и они не отменяли друг друга, и мне никто никогда не объяснял, что так бывает.

В сентябре я один раз чуть не поехала туда. В тот дом.

Была пятница, я отработала тяжёлую смену, приехала домой и обнаружила, что стою у шкафа и смотрю на чёрное платье. Я простояла так минут десять. И очень честно разобрала, зачем мне туда. Не к нему. Он по субботам туда не ездил полтора года, а теперь, я думаю, не ездил тем более.

Мне хотелось в зал. Мне хотелось сесть у стены со стаканом воды и полтора часа смотреть, как чужие люди говорят друг другу «нет, спасибо» и расходятся без обиды. Как кто-то снимает красную ленту, идёт разговаривать и возвращается за ней обратно. Как женщина поднимает глаза и через четыре секунды рядом оказывается человек в чёрном.

Мне хотелось в единственное известное мне помещение, где правила работают. И вот тут я остановилась. Потому что это была его фраза. Слово в слово, из того ужина в джинсах, когда он сказал, что ездит туда, потому что там безопаснее, чем в обычной жизни, а я ответила, что это самое грустное, что я слышала за год.

Я закрыла шкаф. Я не поехала не из принципа. Я не поехала, потому что поняла, что собираюсь искать снаружи то, чего у меня нет внутри, и что именно так у него всё и устроено, и что это не лечится домом за воротами.

В конце сентября я сделала то, чего сама от себя не ожидала. Я убрала шкатулку с подоконника. Не выбросила. Положила внутрь два предмета.

Первый: бумажку из ресторана, с того ужина в мае, которую я зачем-то сунула в сумку и потом четыре месяца не могла выкинуть.

Второй: чёрную ленту с ключом.

Ту самую, из того дома, с последнего вечера. Женщина в холле сняла её с меня, и я почему-то не отдала, а сунула в карман, и потом нашла её в кармане плаща в августе.

Я положила обе вещи внутрь и закрыла крышку. Она села без зазора.

Я убрала шкатулку в шкаф, на верхнюю полку, и вот тогда впервые за четыре месяца заснула, не думая ни о том вечере, ни о нём.

Отказ от права

Сентябрь и половину октября я прожила лучше, чем все предыдущие месяцы.

Я взяла осеннюю серию, на которую раньше не звали. Я вернула себе четверги. Я съездила на выходные к морю одна, по-человечески, как собиралась ещё в мае, и это оказалось совершенно нормально, а не жалко, как я боялась.

У меня появилась привычка, которой раньше не было. Я стала есть за столом. Звучит глупо. Но я два года ела стоя у плиты, на бегу, потому что дома всегда был кто-то, с кем надо было сесть, и садилась я только с ним.

А в сентябре стала накрывать себе. Тарелка, приборы, стакан. Одна, для себя, вечером в среду. Я в первый раз это сделала и просидела над тарелкой минут пять, не притрагиваясь, потому что у меня щипало глаза.

Мы встретились в октябре, и, разумеется, совершенно по-дурацки. Никакой судьбы. Просто в этом городе двести тысяч человек, и половина из них ходит по одним и тем же четырём улицам.

Была суббота, дождь, я вышла из магазина с двумя пакетами и остановилась под козырьком, чтобы переложить их поудобнее.

И увидела его через дорогу. Он стоял у открытого багажника и вытаскивал оттуда что-то длинное, завёрнутое в одеяло, и рядом стоял парень лет двадцати пяти и ждал, чтобы подхватить второй конец. У него было то самое выражение лица, с которым он носит вещи: сосредоточенное и немного злое, потому что он не доверяет чужим рукам.

Я простояла под козырьком, наверное, минуты три. Я успела десять раз решить уйти. Он меня увидел, когда они уже занесли свёрток в подъезд и он вернулся закрывать багажник. Поднял голову, и его рука осталась на крышке.

Мы смотрели друг на друга через мокрую улицу. Он не махнул и не пошёл. Он опять ждал.

И вот тут я разозлилась так, что у меня даже дыхание сбилось. Потому что это было четыре месяца назад у Гримальди, и полтора года назад на первой лестнице в том доме, и вообще всегда: он стоит, я иду. Он оставляет мне решение, и оттого, что решение оставлено мне, я не чувствую себя свободной ни на секунду.

Я перешла дорогу.

– Привет.

– Привет.

Вблизи он выглядел лучше, чем в мае. Не хорошо. Лучше.

– Помочь? – спросил он и кивнул на пакеты.

– Нет.

– Хорошо.

Мы постояли.

– Что у тебя там? – спросила я, кивнув на подъезд.

– Секретер. Тысяча восемьсот сороковые. Хозяин живёт на четвёртом без лифта и не разрешает разбирать.

– И как понесёте?

– Матом.

Я засмеялась. Впервые за четыре месяца и совершенно не собираясь. Он на секунду прикрыл глаза.

Мы простояли под этим дождём минут двадцать. Разговор был ни о чём. Он рассказал про секретер. Я рассказала про осеннюю серию. Он спросил, вернулась ли я на танцы, и я ответила, что вернулась в мае, на восьмой день. Он кивнул и ничего не сказал.

Пакеты оттягивали руки. Я переставила их на ступеньку.

– Ты похудел, – сказала я.

– Я плохо ем.

– Это я вижу.

– Ты хорошо выглядишь.

– Я знаю.

Он усмехнулся.

– Слушай, – сказал он. – Я не буду спрашивать, можно ли мне позвонить.

– Почему?

– Потому что ты скажешь «не надо», и это будет честный ответ, а мне от него будет хуже, чем от неизвестности.

– А если бы я сказала «можно»?

Он посмотрел на меня.

– Тогда я бы позвонил сегодня вечером, – сказал он.

Вот здесь и произошло. Я не помню, кто сдвинулся первым, и я с тех пор довольно много думала об этом и честно не помню. Он оказался очень близко. Ладонь легла мне на затылок, в волосы, ровно так же, как в первый раз у машины после ужина, и я почувствовала, что у него дрожит рука.

Я закрыла глаза. Я хотела этого так, что у меня отнялись ноги. Я четыре месяца жила с камнем в кармане, и вот сейчас надо было просто ничего не делать. Просто не шевельнуться. Полсекунды.

Дождь стучал по козырьку. И я сказала:

– Нет.

Он отпустил меня мгновенно. Не через секунду. Не «а может». Не «подожди». Его рука ушла с моего затылка в ту же долю секунды, в которую он услышал слово, и он сделал шаг назад, и между нами стало нормальное расстояние.

Я открыла глаза. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в сторону, на свою машину.

– Извини, – сказал он.

– Не извиняйся.

– Я извиняюсь не за то, что хотел. Я извиняюсь за то, что не спросил.

Я стояла и смотрела на него. И у меня внутри происходило что-то очень сложное, и я до сих пор не умею это разложить на части. Потому что он сделал ровно то, за что я его полюбила. Полсекунды. Одно слово. Никаких вопросов, никаких объяснений, никакого «почему», никакого обиженного лица, никакого «ты же сама хотела». Ровно то, чего мне не дал человек, с которым я прожила пять лет. И ровно то, что он делал все полтора года каждый божий день, с первой ночи, без единого исключения.

Я стояла под дождём и думала: вот. Вот же оно. Вот же человек, который убирает руку за полсекунды.

И следом:

А в мае этот же человек четыре часа не убирал.

– Мне надо идти, – сказала я.

– Хорошо.

Я взяла пакеты.

– Адель.

Я обернулась.

– Я не буду тебя ждать, – сказал он.

Я не поняла.

– В смысле?

– В прямом. – Он смотрел мне в лицо. – Я не буду сидеть и ждать, когда ты решишь. Не потому, что мне не хочется. Потому что если я буду ждать, ты это почувствуешь, и это будет давление. Такое же, как всё остальное, что я делал.

Он помолчал.

– Я просто живу. Работаю, ем плохо, сплю тоже плохо. Если ты когда-нибудь захочешь, ты знаешь, где я, и у тебя есть ключ. Если не захочешь, я это переживу.

– Переживёшь?

– Я не сказал, что хорошо.

Я дошла до угла и остановилась. Я поставила пакеты на асфальт, прямо в лужу, и стояла под дождём без зонта, и у меня было очень чёткое понимание одной вещи.

Я могла вернуться. Вот прямо сейчас, сорок метров назад. Он бы ещё не уехал. Я бы сказала: позвони мне сегодня вечером. И он бы позвонил. И дальше всё было бы хорошо, и, скорее всего, действительно хорошо, потому что он изменился и я изменилась, и мы оба получили по голове так, что второй раз не захочется.

Я стояла и совершенно отчётливо видела эту жизнь. Она была очень, очень неплохая. И я не пошла.

Я хочу объяснить почему, потому что в ту минуту я впервые в жизни понимала свои причины до конца.

Не потому, что не простила. Простила, в общем. Не потому, что боялась повторения. Не боялась, я к тому моменту знала про него достаточно, чтобы понимать: второй такой проверки не будет, он не соврал. И не из гордости. Я не пошла, потому что поймала себя на том, из-за чего именно я почти пошла.

Я почти пошла из-за того, как он убрал руку. Полсекунды. Одно движение. Я стояла и думала: он это сделал, значит, он хороший, значит, можно. Я опять собиралась вернуться к мужчине за доказательство. Опять, чёрт возьми, за доказательство. Другое, красивое, правильное, но по той же самой схеме, по которой я жила два года.

Я подняла пакеты и пошла домой. Дома я разобрала продукты, поставила чайник, забыла про него, он выключился сам. Вечером я написала ему сообщение. Длинное. Я писала его часа полтора, и в нём было всё: и про блокнот с шестью страницами, и про то, что я его простила, и про то, что я всё равно не могу, и про полсекунды под козырьком. Я перечитала его четыре раза. А потом стёрла. Не по букве, как два с половиной года назад в другой квартире. Выделила целиком и удалила одним движением. И заметила разницу. Тогда я стирала, потому что не имела права написать. Теперь я стирала, потому что не хотела. Между этими двумя женщинами два с половиной года, две квартиры и один вечер в доме за воротами.

Неделю после той субботы я жила плохо. Я себя за неё грызла. Я по сорок раз прокручивала эти двадцать минут и каждый раз находила, что можно было сделать иначе. Не переходить дорогу. Перейти, но не разговаривать. Разговаривать, но уйти раньше. Уйти позже. Позволить. Особенно позволить.

Я ночами лежала и представляла, что я тогда не сказала «нет». Я представляла это подробно, и мне от этого было так хорошо и так тошно одновременно, что я вставала и шла пить воду.

На четвёртую ночь я села на кухне в три часа и спросила себя прямо: чего я, собственно, хочу? И ответ пришёл сразу, и он был омерзительный. Я хотела, чтобы он приехал. Прямо сейчас. Сам. Без приглашения. Чтобы он нарушил всё, что сказал под тем козырьком, чтобы он не выдержал, чтобы он поднялся и позвонил в дверь в три часа ночи.

Я сидела на кухне и ждала доказательства. Опять.

Я тогда взяла тот самый блокнот и написала на чистой странице одну строчку.

«Я хочу, чтобы он пришёл, потому что не могу сама решить, хочу ли я его».

И потом, ниже, вторую:

«Это и есть то, из-за чего всё случилось».

Я смотрела на эти две строчки минут двадцать. И поняла, что впервые за два с половиной года увидела собственный механизм целиком. Я не умею выбирать первой. Я умею откликаться. Умею подстраиваться. Умею блестяще отвечать на чужой ход и умею этот ход спровоцировать. Два года назад мужчина принял решение за меня, и я поехала. Полтора года я устраивала спектакли, чтобы мужчина принял решение, которое мне нужно. В мае мужчина потребовал от меня решения, и я за четыре часа разобрала себя на части, но решение приняла. И теперь, когда решение снова моё, я сижу в три часа ночи и жду, чтобы кто-нибудь приехал и сделал это за меня.

Через три дня я поняла ещё одну вещь, и её я тоже записала. Я всё это время думала не о том, вернуться или нет. Я думала: достаточно ли он наказан. Вот в такой формулировке, буквально. Я четыре месяца вела внутри себя бухгалтерию. Девятнадцать дней без сна. Три предмета за девятнадцать дней. Похудел. Ночует в мастерской. Ирен сказала, что это ужасно. Стоял под дождём без зонта.

Я собирала эти цифры и складывала, и в какой-то момент собиралась подвести итог и объявить, что долг погашен. И вот когда я это про себя поняла, мне стало очень стыдно. Потому что возвращаться к человеку, когда он достаточно настрадался, это не любовь. Это расчёт. Тот же самый, только с другой стороны стола.

Я полтора года устраивала ему проверки, чтобы получить доказательство. Он один раз устроил проверку мне, чтобы получить ответ. А теперь я собиралась вернуться к нему по итогам его страданий, как принимают работу по акту.

Мы оба умели только одно: измерять любовь чужим состоянием. И пока я это умею, мне туда нельзя.

Я вырвала эту страницу и прилепила её на холодильник.

Она провисела там до декабря.

Я на неё смотрела каждое утро, пока варила кофе в той самой турке, которую Фабиан оставил мне два с половиной года назад и которой я так и не научилась пользоваться правильно, потому что тороплюсь.

Два месяца. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь состоит из вещей, оставшихся от мужчин, и из фраз, которые они сказали, а я неправильно перевела.

Дома я разобрала продукты, поставила чайник, забыла про него, он выключился сам. Потом села на кухне и очень долго сидела. И вот что я поняла за этот вечер, и это, наверное, главное, к чему я пришла за весь тот год.

Мне мало того, что он умеет убирать руку.

Я хочу человека, который убирает руку, и при этом я хочу возвращаться к нему не потому, что он её убрал.

Разницы в этих двух предложениях на один оборот.

А между ними вся моя жизнь.