Текст книги "Измени мне, если любишь (СИ)"

Автор книги: Белладонна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Новая редакция

Утром я проснулась первой.

Он спал на животе, лицом ко мне, и у него было то самое спокойное лицо, которое бывает у спящих людей, которым не в чем себя упрекнуть, и я очень долго на него смотрела.

А потом встала, сварила кофе в турке, которая осталась мне от другого мужчины, и села на кухне ждать, пока он проснётся. Потому что я знала, что мне надо сказать, и знала, что если не скажу сегодня, то не скажу никогда.

Он вышел через час, в моей футболке, которая была ему мала, и это было так нелепо, что я чуть не передумала. Он налил себе кофе, попробовал и сморщился.

– Ты торопишься.

– Я знаю. Мне уже говорили.

Он сел напротив. И по моему лицу всё понял.

– Говори, – сказал он.

– У меня есть условие, – сказала я.

– Слушаю.

– Если мы снова вместе, больше никаких проверок. Никогда. Ни одной. Ни такой, ни поменьше, ни на полчаса, ни на пять минут.

– Хорошо.

Он сказал это сразу. Без паузы, без обдумывания, без уточняющих вопросов.

– Я ещё не закончила, – сказала я.

Он поставил чашку. Я готовилась к этому разговору полгода, и последние два месяца писала его в том самом блокноте, и вчера ночью, пока он спал, я его перечитала.

– Я не буду просить тебя перестать ревновать, – сказала я. – Это бессмысленно и, если честно, я бы не хотела.

– Не хотела бы?

– Нет. Я тебе один раз это уже сказала, и я не отказываюсь. Мне нравится ненормально.

Он усмехнулся.

– И я не прошу тебя стать другим человеком, – сказала я. – Ты не станешь, я не стану, мы оба такие, какие есть, и мы оба, судя по всему, довольно больные.

– Судя по всему.

– Я прошу одну вещь. Одну, Флориан, и она очень конкретная.

– Говори.

И я сказала.

– Если ты боишься, что я уйду, ты говоришь мне словами: я боюсь, что ты уйдёшь.

Он замер.

– Если ты ревнуешь, ты говоришь: я ревную. Не «мне не нравится, как тебе пишет человек, подписанный буквой Т». Не «я весь вечер помнил про мужчину за вторым столиком». А «я ревную».

– Это одно и то же.

– Нет. – Я наклонилась вперёд. – Это совершенно не одно и то же, и я полтора года не понимала, в чём разница, а теперь понимаю. Когда ты говоришь «мне не нравится», ты сообщаешь мне факт о мире. И я иду и перестраиваю мир, чтобы тебе нравилось, и ты даже не просишь, я сама. Когда ты говоришь «я ревную», ты сообщаешь мне факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.

Он молчал.

– И если ты думаешь, что я тебя брошу, ты спрашиваешь. Прямо. «Ты меня бросишь?» И я отвечаю.

– А если ты соврёшь?

– Тогда я совру, – сказала я. – И это будет моё дело, а не твоё.

– И последнее, – сказала я. – Самое главное.

Он ждал.

– Ты больше никогда не создаёшь ситуацию, в которой я должна доказывать, что люблю тебя.

Я сказала это и замолчала. Он сидел напротив и смотрел в чашку. Очень долго.

– Ты понимаешь, о чём просишь? – сказал он наконец.

– Понимаю.

– Не уверен.

Он поднял голову.

– Адель, я всю жизнь так живу. Я не умею спрашивать. Я умею устраивать так, чтобы человек ответил сам, не зная, что отвечает. Это не выбор, это то, как у меня устроена голова, с детства. Я в мастерской так работаю: я не спрашиваю вещь, что с ней случилось. Я создаю условия, при которых она сама расскажет.

– Я не вещь.

– Я знаю.

– Ты знаешь, а делаешь.

– Да.

Мы сидели молча минуты две.

– Мне будет очень трудно, – сказал он.

– Я знаю.

– Ты не знаешь. – Он провёл ладонью по столу. – Сказать «я боюсь, что ты уйдёшь» для меня примерно как выйти на улицу без одежды. Проверка не требует ничего. Она ничего не стоит. Я сижу и жду результата, и если результат плохой, мне больно, но я к этому подготовился заранее.

– А если сказать?

– А если сказать, то я стою перед тобой и жду ответа и ничего не контролирую. – Он посмотрел на меня. – Контроль не требует уязвимости. В этом весь его смысл.

Я встала, обошла стол и села рядом с ним, на соседний стул.

– Послушай, – сказала я. – Я не требую, чтобы ты умел это с завтрашнего дня.

– А чего требуешь?

– Чтобы ты пробовал. И чтобы, когда не получится, ты мне говорил, что не получилось.

Он молчал.

– И я то же самое, – сказала я. – Потому что я, между прочим, ровно такая же, если ты не заметил. Я полтора года устраивала тебе проверки по три раза в неделю и ни разу не сказала «мне страшно, что я тебе надоела». Ни разу. Мне было проще не написать тебе три часа, чем произнести одну эту фразу.

Он усмехнулся.

– Мы два идиота.

– Мы два идиота, – согласилась я.

– Хорошо, – сказал он.

– Что «хорошо»?

– Я согласен. На всё, что ты сказала.

Я посмотрела на него.

– Скажи это словами, пожалуйста. Целиком.

И он сказал.

– Больше никаких проверок. Никогда. Если я боюсь, я говорю, что боюсь. Если ревную, говорю, что ревную. Если думаю, что ты уйдёшь, спрашиваю. И я никогда больше не устраиваю так, чтобы ты мне что-то доказывала.

Он произнёс это ровно, без запинки, как произносят выученное.

– Ты это готовил? – спросила я.

– Полгода.

– Можно я скажу то, чего не говорила? – сказала я.

– Говори.

Я долго собиралась.

– Мне в мае было не только страшно.

Он поднял глаза.

– Продолжай.

– В тот вечер, в какой-то момент, когда я уже выбрала того человека и он на меня посмотрел, у меня внутри было не только «господи, нет».

Я смотрела в стол.

– Там было ещё что-то. Полсекунды. Что-то вроде... не знаю, как назвать. Любопытство. И от этого мне было в сто раз хуже, чем от всего остального.

Он молчал.

– Я полгода носила это в себе и не могла никому сказать, – сказала я. – Потому что если сказать, то получается, что я не совсем жертва. А мне очень надо было быть жертвой, Флориан, ты себе не представляешь, как мне это было надо.

– Представляю.

– Скажи что-нибудь.

Он поставил чашку.

– Ты тогда стояла посреди зала, где сорок человек занимаются тем, ради чего туда приехали, – сказал он. – Ты живая. Если бы у тебя за четыре часа ни разу ничего не шевельнулось, это значило бы, что ты умерла.

– Но я же…

– Ты выбирала не между «хочу» и «не хочу», – сказал он. – Ты выбирала между собой и мной. И то, шевельнулось у тебя что-то на полсекунды или нет, не имеет к этому выбору никакого отношения.

Я подняла голову.

– Ты вообще не удивился.

– Нет.

– Ты знал?

– Я предполагал, – сказал он. – И, если тебе от этого легче, я на всякий случай скажу: если бы ты в тот вечер действительно захотела, по-настоящему, для себя, я бы, наверное, сломался.

– В каком смысле?

– В том смысле, что я бы это увидел и остановил вечер сам.

Мы просидели на этой кухне до двух часов дня. Мы разговаривали так, как не разговаривали за два года ни разу: про то, что он делал со мной в мае, про то, что я делала с ним весь предыдущий год, про Ирен, про Фабиана, про то, как я стояла в дверях зала вчера вечером и считала ходы.

Мы оба говорили вещи, за которые в нормальной паре разводятся. И ни один из нас ни разу не вышел из комнаты. Под конец он сказал:

– У меня тоже есть одна вещь.

– Говори.

– Я хочу ключ от твоей квартиры.

Я засмеялась.

– Два года назад ты сказал, что не хочешь.

– Я сказал, что мне будет слишком хорошо от того, что он у меня есть.

– И что изменилось?

Он посмотрел на меня.

– Ничего, – сказал он. – Мне будет слишком хорошо. Я тебе просто говорю об этом вслух, а не устраиваю так, чтобы ты сама предложила.

Я сидела и смотрела на него. А потом встала, сняла ключ с брелока и положила на стол между нами. Он взял ключ и положил его в карман, и мы оба на это посмотрели.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он.

– Что?

– Мне действительно слишком хорошо.

Он сказал это так серьёзно, что я засмеялась и не могла остановиться минуты две, и он сидел и смотрел, как я смеюсь, и у него было очень спокойное лицо.

Вечером мы пошли гулять, потому что дома было уже невозможно сидеть. И на набережной он сказал:

– У меня есть вторая вещь.

– Говори.

– Я боюсь, что ты уйдёшь.

Я остановилась. Он не остановился, он прошёл ещё два шага и потом всё-таки встал и повернулся.

– Прямо сейчас? – сказала я.

– Прямо сейчас. Весь день. С того момента, как ты утром села напротив меня с этим своим лицом.

Он держал руки в карманах и смотрел куда-то мимо, на воду.

– Я не знаю, что с этим делать, – сказал он. – Ты сказала, что с этим ничего не надо делать. Мне от этого пока не легче.

– Тебе и не должно быть легче.

– Прекрасно.

– Флориан.

– Что?

– Я не уйду.

Он повернулся.

– Ты не можешь этого знать.

– Не могу, – сказала я. – И ты не можешь. Поэтому я не буду тебе клясться, и ты не проси.

Я подошла и взяла его за лацканы.

– Но прямо сейчас, сегодня, я не ухожу. И завтра не ухожу. Дальше посмотрим.

Он очень долго на меня смотрел.

– Это худшая гарантия, которую мне давали в жизни, – сказал он.

– Это единственная честная гарантия, которую вообще бывает.

А ещё у нас появилось одно слово. Мы его не придумывали, оно завелось само, месяца через три. Когда кто-нибудь из нас начинает заходить на старую дорожку, второй говорит:

– Проверка.

Просто одно слово, без интонации. Первый раз его сказал он. Я в феврале, на переезде, три дня ходила и намекала, что мне тяжело, вместо того чтобы попросить помощи, и на третий день он посмотрел на меня и сказал:

– Проверка.

Я сначала обиделась. Потом села и поняла, что да. Я три дня устраивала человеку экзамен на догадливость. Я сказала это слово ему в апреле, когда он вместо «мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин» полчаса рассказывал, какой плохой прогноз погоды. Он замолчал на полуслове. И сказал:

– Принято. Мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин.

– Я всё равно пойду.

– Я знаю.

И я пошла, и он не сидел на кухне со светом, а лёг спать, и утром сказал, что спал плохо, и это была правда, и на этом всё кончилось.

Вот и вся наша терапия. Одно слово.

Вот, собственно, и всё.

Дальше была довольно скучная жизнь, и я сейчас запишу, из чего она состояла, потому что скучное почти никогда не записывают, а зря.

Мы съехались в феврале, в новую квартиру, которую искали три месяца и в которой кухня не коридор.

Он в апреле закончил кабинет и отдал владельцу, и владелец привёз ему второй заказ, ещё крупнее.

Я в мае взяла ту летнюю серию, от которой год назад отказалась, и уехала на три недели, и он за эти три недели приезжал ко мне дважды на выходные, и ни разу не спросил, с кем я ужинала. Точнее, спросил. Он позвонил мне однажды в одиннадцать вечера и сказал:

– Я сейчас скажу неприятное.

– Говори.

– Я ревную. Прямо сейчас, весь вечер. Ты в другом городе, я не знаю, где ты, и меня это разрывает.

Я стояла в гостиничном коридоре с телефоном и у меня подгибались ноги.

– И что мне сделать? – спросила я.

– Ничего, – сказал он. – Я просто сказал. Всё, я в порядке.

И мы поговорили ещё полчаса про его кабинет.

Мне понадобилось тридцать лет, чтобы узнать, как это выглядит, когда человек сообщает тебе факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.

Добровольно

В сентябре мы поехали к заказчику в горы, и обратно нас понесло не по той дороге.

Не специально. Я так думаю до сих пор, хотя иногда сомневаюсь. Просто навигатор повёл через верх, потому что внизу что-то перекрыли, и мы ехали в темноте по узкому серпантину, и в какой-то момент кончились фонари, а потом кончилась разметка.

Я узнала дорогу раньше, чем поняла, что узнала. У меня просто сделалось холодно в животе. Асфальт сменился на бетон, и шум шин пропал, и стало так тихо, что я услышала, как работает климат. Флориан сбросил скорость.

– Ты знаешь, где мы? – сказал он.

– Знаю.

Он ничего не добавил. Через полторы минуты справа пошла высокая стена, заросшая плющом, который стриг человек, которому за это платят. Он притормозил и съехал на обочину, не доезжая до ворот метров тридцать. Заглушил мотор.

Мы сидели в темноте. Ворота отсюда были видны: высокие, старые, тёмного металла, без таблички и без номера дома. За ними, в глубине, между деревьями, угадывался свет.

Была суббота.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально.

– Правда?

Я прислушалась к себе.

– Правда.

И это была правда. Я сидела в чужой темноте и смотрела на эти ворота, и у меня в голове очень спокойно, одно за другим, проходило всё.

Вот сюда меня привёз мужчина, которого я любила пять лет, потому что хотел посмотреть, как я буду с другим.

Вот здесь я четыре раза сказала «нет», и четыре раза это ничего не значило, пока я не убрала его руку с себя собственной рукой.

Вот здесь через полчаса после этого он улыбнулся мне через зал и сказал одними губами «молодец».

Вот отсюда я уехала, не сказав ни слова, и тридцать восемь дней думала, что ничего не было.

Вот сюда я вернулась одна, через железную коробку в стене, и мне сказали, что прийти без него и прийти одной это не одно и то же.

Вот здесь я сказала «теперь да».

Вот сюда меня привёз второй мужчина, которого я люблю, чтобы проверить, способна ли я потерять его ради себя. И вот в этом зале я четыре часа уговаривала себя переспать с посторонним человеком. И вот наверху, в коридоре за третьей дверью справа, я стояла с рукой на ручке.

Два мужчины. Один дом. Одна дверь.

– Хочешь зайти? – сказал Флориан.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его лице не было ничего: ни вызова, ни напряжения, ни попытки что-нибудь выяснить. Он спросил. Вот и всё, что он сделал. Он задал вопрос и стал ждать ответа.

– А ты? – сказала я.

И он ответил:

– Я спросил тебя.

Я сидела и смотрела на ворота. Я хочу записать честно, что происходило внутри, потому что красивее было бы написать, что я не колебалась ни секунды.

Я колебалась.

Мне было любопытно. Не в том смысле, в каком было любопытно два с половиной года назад на балконе, когда я лежала ночами и представляла свет и чужие голоса. По-другому. Мне было любопытно, что я почувствую, если войду туда сейчас. С ним. Когда мы оба знаем всё и ничего друг другу не должны. Наверное, это было бы интересно. Наверное, там было бы жарко и страшно, и наверное, мы бы потом об этом долго разговаривали.

И ещё одна секунда была. Очень короткая, но я её записываю, потому что обещала записывать всё. Я на полсекунды подумала: а ему, наверное, хочется. Он шесть лет туда ездил. Ему там спокойно. Он мне сам это сказал за первым в нашей жизни ужином, в джинсах, с мокрыми волосами.

Если я скажу «нет», он не поедет. Никогда. Он не поедет туда до конца жизни, и никогда меня в этом не упрекнёт, и я об этом даже не узнаю.

И вот тут я поймала себя за руку. Потому что это была та самая женщина. Та, которая два с половиной года назад ехала в машине и подбирала причину, которую он согласится принять. Та, которая надевала зелёное вместо синего и очень собой гордилась. Она ещё во мне. Она никуда не делась и, я думаю, не денется. Просто теперь я её слышу.

– Нет, – сказала я.

– Хорошо, – сказал Флориан.

И завёл мотор. Вот и всё. Он не спросил почему. Он не сказал «точно?». Он не помолчал многозначительно две секунды, чтобы я успела передумать. Он не поехал нарочито быстро и не поехал нарочито медленно. Он завёл мотор, вывернул руль и поехал вниз.

Я сидела и смотрела, как ворота уходят вправо и назад, и потом их не стало, и потом стена кончилась, и потом появилась разметка, и потом фонари.

Я не плакала. Я, честно говоря, вообще ничего особенного не чувствовала, и вот это оказалось самым лучшим. Место перестало быть местом.

Мы ехали вниз минут двадцать молча, и это было хорошее молчание. А потом он сказал:

– Спроси у меня что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь. Про сегодня.

Я подумала.

– Ты хотел зайти?

Он ответил не сразу.

– Да, – сказал он.

У меня внутри дёрнулось.

– Насколько?

– Прилично. – Он смотрел на дорогу. – Не из-за секса. Из-за того, что ты бы там была. Я полтора года туда не ездил, потому что мне туда не надо было. А сегодня, когда мы подъехали, я на минуту очень отчётливо захотел зайти туда с тобой.

Я сидела очень прямо и смотрела перед собой.

– И ты всё равно спросил меня первой.

– Да.

– И не стал говорить, что хочешь.

– Нет.

– Почему?

И он сказал:

– Потому что если бы я сказал, ты бы согласилась.

Я открыла рот и закрыла.

Потому что он был абсолютно прав, и мы оба это знали, и я бы согласилась, вот прямо там, в темноте, у ворот, за две секунды.

– Ты опять за меня решил, – сказала я.

– Нет, – сказал он. – В этот раз я решил за себя. Я промолчал не для того, чтобы ты ответила правильно. Я промолчал, потому что не хотел получить твоё «да» таким способом.

Мы проехали ещё километра три.

– Флориан.

– Да.

– Через год спроси меня ещё раз.

Он повернул ко мне голову на секунду.

– Зачем?

– Затем, что сегодня я сказала «нет» и я в нём уверена, – сказала я. – А через год я хочу проверить, не сказала ли я его просто потому, что мне так безопаснее.

Он очень долго молчал.

– Хорошо, – сказал он. – Спрошу.

И он действительно спросил, через год и два месяца, в совершенно другом месте и по совершенно другому поводу. И я опять сказала «нет». И вот тогда я наконец поверила себе.

А потом мы остановились у заправки, потому что я хотела воды. И вот тут произошло то, чем, по-хорошему, и надо заканчивать эту историю, потому что иначе получится, что мы стали приличными людьми. Мы не стали.

Я вышла, купила воду и сигареты, которые не курю, и вернулась. Он стоял у машины и заправлял, и рядом, у соседней колонки, стояла девушка лет двадцати пяти и очень откровенно на него смотрела. Не вежливо. Не мельком. Она стояла, держала пистолет в баке и разглядывала его, сверху вниз, не торопясь, с тем спокойным нахальством, которое бывает только в двадцать пять.

Я остановилась в трёх метрах. Он меня увидел. И, не поворачивая головы в её сторону, сказал:

– Даже не начинай.

– Я ничего не сказала, – сказала я.

– У тебя лицо сказало.

– У меня прекрасное лицо.

– У тебя лицо человека, который сейчас подойдёт и спросит, не нужна ли помощь.

Я подошла и встала рядом.

– Пусть больше не смотрит, – сказала я.

Он засмеялся. По-настоящему, в голос, впервые за очень долгое время.

– Вот теперь узнаю свою женщину, – сказал он.

– Я не твоя.

Я это сказала автоматически, привычно, тем тоном, каким мы препирались два года. И он повернулся. Он вытащил пистолет, вставил его на место, закрыл лючок и повернулся ко мне полностью, и посмотрел мне в лицо. Он ничего не сказал. Он просто смотрел, и я выдержала, наверное, секунды две.

– Ладно, – сказала я. – Твоя.

Он поднял брови.

– Но исключительно добровольно, – сказала я.

И он взял меня за подбородок, поднял мне лицо к свету заправочной вывески и целовал так долго, что у нас за спиной кто-то посигналил.

– Слушай, – сказала я уже в машине, – а расскажи мне одну вещь.

– Какую?

– Что ты на самом деле почувствовал, когда я сказала «нет» там, у ворот.

Он выехал на трассу и только потом ответил.

– Облегчение, – сказал он.

– И всё?

– Нет. – Он помолчал. – Ещё одну очень неприятную штуку. Я почувствовал, что мне хочется спросить почему.

Я повернулась к нему.

– И почему не спросил?

– Потому что это было бы началом, – сказал он. – Я бы спросил почему. Ты бы объяснила. Я бы услышал в объяснении что-нибудь, что мне не понравится, и мы бы обсуждали это до утра. А к утру ты бы уже думала, не надо ли было согласиться.

Он посмотрел на дорогу.

– Я эту дорожку знаю наизусть, Адель. Я по ней четыре часа шёл в мае. Она начинается с одного уточняющего вопроса.

Я сидела и переваривала.

– То есть ты весь вечер держал себя за руки.

– Весь вечер.

– И сейчас держишь.

– И сейчас.

– И так будет всегда?

– Думаю, да.

Он сказал это совершенно спокойно, без жалобы и без просьбы о жалости. И я вдруг поняла одну вещь, от которой у меня защипало в носу. Он не перестал быть человеком, который умеет устроить так, чтобы ты ответил сам, не зная, что отвечаешь. Он просто каждый день не делает этого. Это не характер. Это не исцеление, не прозрение и не любовь, которая всё меняет. Это ежедневная работа, которую он выполняет молча, как выполняют любую работу, требующую терпения. По десять сантиметров за раз.

Дома, уже ночью, он спросил:

– О чём ты думала там, в машине, пока молчала?

Я лежала и смотрела в потолок.

– Считала.

– Что считала?

– Сколько раз я была в этом доме. Четыре. И что каждый раз меня туда привозила разная женщина.

Он повернулся ко мне.

– Объясни.

– Первый раз туда приехала женщина, которая боялась показаться скучной. – Я загнула палец. – Второй раз женщина, у которой всё рухнуло и которая не знала, куда себя деть. Третий раз женщина, которая наконец была одна и приехала за мужчиной. Четвёртый раз женщина, которую привезли на экзамен.

– А пятый?

– А пятый раз я в ноябре приехала туда сама, в джинсах, и не помню лица той женщины в зелёном.

– Это пятый.

– Значит, пять, – сказала я. – Я сбилась.

Он засмеялся.

– А сегодня?

Я подумала.

– А сегодня я туда не поехала, – сказала я. – Сегодня я просто мимо проезжала.

Я уже засыпала, когда подумала о том, что два с половиной года назад в этой же машине, на этой же дороге, только в другую сторону, один мужчина сказал мне восемь слов, а я услышала не то.

И что с тех пор я очень многому научилась. Например, переспрашивать.