Текст книги "Беглый в Гаване 2 (СИ)"

Автор книги: АЗК

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Время незаметно подошло к полуночи. За пределами мастерской всё погрузилось в плотную тишину – такая бывает только в тропиках, когда ветер засыпает, а ночь встаёт на стражу с хором сверчков и влажным запахом земли.

Внутри же мастерской мягко мерцал приглушённый свет от фонарей, подвешенных на потолочные части балок каркаса. Ремоты продолжали работать в полную силу, разбирая переднюю подвеску и осторожно отделяя рычаги, словно древние ювелиры, извлекающие артефакты из песка. Их движения были плавными, выверенными, почти медитативными.

Мы с генералом сидели в дальнем углу, в креслах, перетащенных с моей веранды. Между нами стоял перевёрнутый ящик из-под оборудования, он сейчас служил нам столиком. На нём стояла пузатая бутылка выдержанного рома, два толстостенных бокала и металлическая коробка с сигарами. Запах табака и дерева, ромовый букет и тёплый воздух с ароматом сушёных водорослей и пальмы, всё это складывалось в ощущение почти абсурдного уюта.

– Красивая, чёрт побери, работа, – сказал Филипп Иванович, глядя на то, как один из ботов бесшумно и уверенно поворачивал двигатель машины на подвесе, фиксируя балансировку маховика. – Ни тебе масла по щиколотку, ни стука молотка, ни мата… даже скучно как-то.

– Вот именно. Будто всё это делают не боты, а музыканты. – Я потянулся к рому и аккуратно плеснул в оба бокала. – За эту тишину, Филипп Иванович.

– За тишину, Костя, – отозвался он и чокнулся со мной.

Мы сделали по глотку. Генерал зажал сигару в пальцах, вдохнул аромат, но пока не зажигал.

– Скажи честно… – начал он, – ты зачем всё это делаешь? Машину деда, мастерскую, боты… Мы ведь с тобой оба знаем: жизнь такая, что никто не даст спокойно чинить ретро-тачки под пальмами. Обязательно вляпаемся. Или уже вляпались.

Я помолчал, слушая, как «Друг» через интерфейс отправляет только мне отчёт: «Окружение в радиусе 500 метров – чисто. Все „Мухи“ на позициях. „Птичка“ в пассивном наблюдении. Акустических и тепловых следов – нет».

– Наверное, – начал я, крутя бокал в руках, – это нужно мне самому. Не как проект, а как зацепка для души. Мы слишком многое делаем на автомате, по необходимости. Даже хорошее делаем – потому что надо. А тут… просто хотел собрать то, что развалилось. Не потому что нужно, а потому что могу. Наверное еще потому что хочу жену порадовать.

Генерал наконец закурил. Щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил струю густого дыма, которая мгновенно смешалась с туманной дымкой над ромом.

– По-человечески понимаю. Сам иногда думаю: чего бы построить… не туннель под Ла-Маншем, а что-то простое. Дом, баню, и только потом вспоминаю, кто я и где. И отпускает.

– Тут разница в одном, – сказал я, – вы уже прошли почти всё. А я ещё только иду в этой жизни, и не хочу потерять хоть что-то настоящее на этом пути.

Мы замолчали. Боты тем временем почти завершили разборку. Один из них неспешно протирал поверхности спиртовым составом, второй уже начал раскладывать детали по секторам хранения и судя по движению, анализировал геометрию деформированных элементов.

Из интерфейса «Друг» подал в сознание краткий отчёт:

«Режим скрытого наблюдения активен. Все подкасы под контролем. В случае вторжения – немедленное оповещение.»

Генерал откинулся в кресле, выпустил кольцо дыма и вдруг сказал негромко:

– Странное чувство, Костя. Будто мы в каком-то будущем…

Я хмыкнул:

– А может, это просто единственное настоящее, которое получилось сохранить?

Мы сидели в этой тишине ещё долго. Иногда поднимали бокалы, иногда просто молчали. За нас говорили лишь тени от работающих ботов и треск табака в сигаре. И, может быть, именно в эту ночь – среди водорослей, ботов и машинного железа – мы оба на мгновение поверили, что всё не зря.

* * *

Ночь в мастерской закончилась не внезапно, а как-то мягко. Костя заснул прямо в кресле, в той же позе, с полупустым бокалом в руке. На груди был тонуий клетчатый плед, аккуратно наброшенный Измайловым перед тем, как тот тихо вышел из мастерской. Всё было по-мужски просто, без красивых слов и сантиментов, но с той заботой, которую не нужно ни кому объяснять.

Боты замерли заранее – сигнал от «Птички» поступил, как только на террасе касы Инна открыла дверь. По протоколу они тут же свернулись в беспорядочные кучи: один вжался в стену среди свёртков ткани, друго вообще застыл, будто так и должно было быть.

Инна вошла в автомастерскую осторожно, без стука как кошка. Шаги её были неслышны на песке, занесённом ветром на бетонный пол. Она приподняла край брезента висевшего на проходе, зарылась взглядом в полумрак… и сразу поняла всё.

Её муж спал. Уставший, растрёпанный, но довольный. Вокруг – аккуратно сложенные детали автомобиля, обшитые стены, свежий запах древесины и йода. Вся крыша была уже на месте – плотно собранные пальмовые листья, выцветшие после обработки, казались искусственными. По углам – закреплённые полки под оборудование и разные детали, подведённые кабели питания, вентиляционные щели.

Жена Кости остановилась и долго смотрела. Улыбнулась, как-то особенно – благодарно, с тем теплом, которое бывает только у тех, кто по-настоящему любит. Коснулась краем пледа плеча Кости, но не стала будить. Вместо этого направилась к дальнему ящику, где стояла маленькая походная плитка на керосине и турка.

Минуты спустя по мастерской уже поплыл бодрящий аромат свежесваренного кофе. Чёрного, крепкого, как ночь, в которой ее муж работал ради ее мечты. Она аккуратно налила первую чашку, присела рядом на другой ящик, поднесла её к лицу – и в этот момент Костя открыл глаза.

– Доброе утро, – прошептала она, – герой труда и романтики.

Костя улыбнулся, не сразу осознав, где он.

– Ты как здесь?..

– Искала тебя. А нашла – вот это, – она обвела рукой мастерскую. – И, кажется, совсем по-новому узнала тебя.

Он сел, подтянул плед, взял чашку. Сделал глоток и с облегчением выдохнул.

– Вот теперь точно – утро.

В мастерской снова наступила тишина, но уже иная. Тёплая, семейная. Тишина для двоих…

* * *

Утро окончательно вошло в свои права. Сад наполнялся светом, лениво стрекотали цикады, а ветер с моря доносил свежесть и едва уловимый запах соли. На широкой террасе перед касой стол был уже накрыт: тарелки с тёплыми тостами, миска с гуавовым вареньем, чашки кофе, сок из маракуйи. Всё было просто и по-домашнему. как мы и любили.

Инна сидела боком к морю, волосы её были ещё влажные после душа, лицо – спокойное, почти умиротворённое, я напротив, с всё ещё лёгкой усталостью на лице, но с видом человека, сделавшего важное дело. Жена смазывала тост маслом и поглядывала на меня с особой благодарностью.

– Ты хоть выспался? – спросила Инна, откусывая от манго.

– Как младенец… в кресле… в мастерской… под звуки воображаемых сверчков из вентиляционной решётки.

Они рассмеялись.

В этот момент со стороны ворот послышались знакомые шаги. Измайлов шел в белой рубашке, но с привычной папкой в руках и сигарой во рту. Он махнул рукой:

– Не спешите вставать, завтракать можно и под хорошие новости!

Я поднял брови, встал и пододвинул генералу стул.

– Что-то срочное?

– Не срочное. Но, скажем так, приятное. Особенно для кое кого из присутствующих.

Измайлов вынул из папки сложенный вдвое телекс с отметкой «Москва». Повертел его в пальцах и, подмигнув Инне, протянул лист.

– Только не урони чашку, дочка.

Инна взяла листок и начала читать. Сначала быстро, потом медленно… Губы дрогнули. Взгляд застыл.

– Это… спектакль. Мамин… – Она подняла на меня глаза, в которых уже блестели слёзы. – Ты же… ты же тогда сделал ту запись…

Я кивнул:

– Смонтировал душа моя, а потом мы передали ее Филиппу Ивановичу, он обещал передать ее в Москву. Видимо, понравилось.

Генерал уселся за стол и налил себе кофе.

– Не просто понравилось. Там, видишь, даже подпись главреда. Хотят запустить в эфир на следующей неделе. В рамках программы «Наследие сцены».

Инна закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись. Несколько мгновений она молчала, потом, убрав руки, тихо произнесла:

– Спасибо вам…

Я взял её ладонь и сжал. Измайлов отвернулся, делая вид, что рассматривает дерево папайи.

– Так что… – проговорил он спустя паузу, – если мама будет смотреть… пусть знает, что её помнят. Что её голос снова прозвучит на весь Союз, по телевизору, для миллионов.

Инна кивнула, всё ещё не доверяя своему голосу.

– А ты, Константин, – добавил генерал, – сейчас дкчшн займись мотором своей красавицы!

Мы снова рассмеялись, уже все втроем. Солнце поднималось выше, утро продолжалось…

* * *

Через несколько дней после нашего экспрессивного разговора с генералом о «Гавиоте», я поздним вечером, в его кабинете молча передал Филлипу Ивановичу коммуникатор, щёлкнул по нужной вкладке и вывел голограммой изображение с «Гавиотой» у берегов Хувентуда. Вторая вкладка – тактическая карта: в трёхстах милях – ударная авианосная группа ВМС США, во главе которой авианосец «Энтерпрайз», крейсера «Техас» и «Миссиссиппи», два эсминца, фрегат, подлодка и пара судов снабжения.

– Это после стрельб наших МРК. Якобы «наблюдение», – сказал я.

– М-м-м… оперативно подогнали, – буркнул Измайлов, щёлкая зажигалкой. – И что ты предлагаешь, Костя? Не просто так же ты пришел.

Я открыл следующую вкладку: «Расшифровка протокола. Гриф: секретно/анализ ИИ „Друг“.»

– Удалось вскрыть протокол управления палубным вооружением с дистанционной загрузкой полётного задания. И «Гавиота» – в точке, где катера тренировались. И стоит на якоре. Совпадение?

Измайлов наклонился вперёд.

– То есть они могут «случайно» её потопить и сказать, что это была ошибка наведения?

Я кивнул:

– А можем и мы. Пуск с эсминца… в условиях надвигающегося шторма, когда волна может в любой момент закрыть радиогоризонт, система наведения сбоит, и ракета «уходит в сторону». Прямо в борт этой вшивой консервной банки.

Измайлов откинулся на спинку стула и долго молчал. Потом сказал глухо:

– Вроде все красиво… Был бы я лет на двадцать моложе…

– То вы бы не сидели за этим столом, и не несли на своих плечах ответственность Филипп Иванович. Так что, как скажите так и будет!

– Да и хрен с ним – давай парень!

– Тогда ждем пока авианосная группа пройдет еще хотя бы сто миль, чтобы «Гарпун» смог достать нашу головную боль…

На голограмме высветилось сообщение от «Помощника»:

– Цель – «Гавиота». На якоре. Состояние – неподвижна. Метеоусловия ухудшаются.

Ожидается волна 5 баллов. Назначенная пусковая установка в 61 миле.

Дистанционный пуск возможен.

Запуск – через 1,7 минут по команде.

Я медленно закрыл коммуникатор. На губах играла тень ухмылки.

Если спросят – просто шальная ракета. Учения, понимаете.

Нет «Гавиоты» – нет проблемы.

Глава 5

Лондон. Центральный офис MI6.

Экстренное совещание

В помещении стоял затхлый запах крепкого чая и вчерашнего табака. За столом устало сидели трое: контр-адмирал Морли, представитель МИД, и контролер (аналог полковника в КГБ) Брайан Кинг. На столе – фото обломков, ленты принятой телеметрии и карта с пометками.

– Вы серьёзно хотите, чтобы я доложил в Палату общин, что судно стоимостью двадцать миллионов фунтов потопил… американский «шальной пуск» с какого-то эсминца⁈

– А что ты еще предложишь, Брайан? Что это была операция по зачистке следов?

– А что если – так и есть? – буркнул Кинг, глядя в окно. – Русские могли бы…

И тут адмирал перебил его, медленно и с нажимом:

– Если бы не один нюанс…

На борту «Энтерпрайза» в момент инцидента находился канадский военный наблюдатель, коммодор Джон Янов, командированный для ознакомления с действиями флота НАТО. Он лично наблюдал самопроизвольный пуск ракеты с американского эсминца. Если бы не он… я бы поклялся, что это дело русских!

Все в комнате переглянулись. Наступила гробовая тишина.

– А что говорит Вашингтон?

– Официально? – они думают, что сказать. Неофициально – ведется скрупулезная внутренняя проверка.

* * *

Утром следующего дня, на террасе его касы я и Филипп Иванович вкушали утренний ко-ф-ф-е…

– Ну что, товарищ генерал, – я поставил чашку на блюдце. – Похоже, нам сегодня не позвонят.

Измайлов поднял глаза от английской газеты, на первой полосе которой были лишь улыбки. И ни одно кричащего заголовка о том, что эти чертовы комми безнаказанно потопили гражданское судно.

– Конечно, не позвонят. Потому что у них сейчас один вопрос: «Как это произошло, и можно ли нас притянуть за уши?»

– А у нас есть данные объективного контроля от самого начала и до самого финала!

– Если честно, то мне очень хочеться подкинуть этот киносюжет какой-то очень желтой газетенке…

– Ни-з-з-я! Они тогда подумают что у нас суперсовременные спутники разведки. И тогда самые неприятные вопросы начнутся от своих… А оно нам надо?

– Не-а…

* * *

Я был вечером на террасе, над которой витал запах манго и кофейного дыма. Полулёжа в плетёном кресле было удобно и лениво. От нечего делать гонял по воздуху комара, которого даже дрон не счёл достойным устранения. На столике негромко, фоном шумела радиола – что-то кубинское, с медной трубой и хрипловатым вокалом, от которого хотелось зажмуриться и в такт качать головой.

Инна вышла босиком, в коротком домашнем платье, слегка мокрая после душа. В одной руке – бокал с лимонадом, в другой – какая-то яркая афиша.

– Костя.

– Ась?

– Пойдём со мной.

– С тобой душа моя, куда угодно, хоть на край света… – опрометчиво брякнул я.

– Сегодня в культурном центре на набережной – урок сальсы и танго. Для начинающих. Бесплатно. Весело. Романтично.

– Куда-а-а??? – От резкого движения, я чуть не свалился на пол.

– Кость… я очень хочу… милый…

– Инн… я и танцы – это как… ну, ты знаешь… как атомная подводная лодка и поле подсолнухов.

– А ты знаешь, что, по статистике, танцы улучшают координацию, обостряют реакцию и снижают уровень стресса?

– А ещё, по статистике, больше половины разведчиков проваливаются не на допросах, а из-за женщин, которые тянут их танцевать.

– Вот и хорошо. Я – твоя женщина. Потанцуем, товарищ разведчик.

Она наклонилась и лукаво посмотрела в глаза:

– Ты обещал, что мы будем делать всё вместе.

– Все, все… и после танцев?

Она томно прикрыла глаза. Я сдался. Ну а что оставалось?

Через пару часов, мы были в зале с высокими потолками, под скрипевшими из последних сил вентиляторами, среди запаха мыла и лосьона.

На деревянном полу – кубинцы, советские военные, студенты и просто парочки влюблённых. У практически всех одинаково глупые улыбки. И очень редко взгляд натыкался на боевое выражение лица. Музыка уже играла – ритм сальсы был весёлый, подталкивающий к жизни.

Преподаватель – худой кубинец с усами и в красной рубашке, как будто сошёл с рекламного плаката Bacardi. Он размахивал руками и командовал:

– Uno, dos, tres! Cinco, seis, siete!(Раз, два, три! Пять, шесть, семь!)

Я сбивался на четвёртом такте, но Инна мягко вела. Да, именно вела – я впервые понял, как опасна женщина, которая улыбается тебе, будто кошка, а сама – двигается, как танцовщица из Тропиканы или Парисьен.

Вспомнился отрывок статьи из старой кубинской газеты, которую я читал изучая язык: «В наших варьете нет разврата, как в Майами – только народная радость!»

– У тебя хорошо получается, – прошептала она мне на ухо, когда мы перешли к танго.

– А ты уверена, что это я танцую, а не просто держусь за тебя?

– Разве есть разница?

Когда мы возвращались домой, улица была почти пустой, только где-то вдали звучала гитара. Я не чувствовал ног, но впервые за много дней мне казалось, что я дышу – глубоко, свободно и как будто немного по-испански.

– Повторим завтра? – спросила она, сжав мою руку.

– Только если ты не станешь приглашать меня на соревнования.

– Слишком поздно, compañero. Я уже записала нас.

* * *

Ночь выдалась тёплой, в небе – луна, звёзды и ни одного облака. Казалось, что сам воздух затаил дыхание.

Мы вышли за калитку касы Измайлова, прошли по тропке среди густых зарослей, и почти у подножья холма я подал сигнал. Из темноты, без единого звука, материализовалась тень. В этот раз атмосферник опустился совсем низко – так, чтобы мы просто шагнули на платформу. Она подхватила нас мягко, как будто мы были листьями, и, раскрыв крылья, взмыла вверх.

Через пару минут – тишина. Космос.

Они говорят, что в невесомости человек чувствует себя свободным. Это не совсем так. Скорее – разобранным. Будто ты – не целое, а некая сумма молекул, временно собравшихся в форму.

В шлюзе корабля «Помощника» нас уже ждали. Кабина управления светилась мягким светом. Висели голограммы с показаниями – от систем жизнеобеспечения до глобальной активности спутников в районе Карибов.

Генерал молчал, держась за поручень. Его лицо было собранным, сосредоточенным. Ни страха, ни волнения – только уважение к моменту.

– Костя, я всегда знал, что когда-нибудь эта штука окажется у меня в голове, – тихо сказал он. – Лучше уж ты её вставишь, чем какой-нибудь умник из Главка.

– Я не хирург, Филипп Иванович. Но «Друг» поможет. Всё будет чисто и быстро. Без швов, без осложнений. Одна капля крови – и то, если не повезёт.

Я ввёл команду. Из стены выдвинулся модуль – узкий, словно прибор для измерения зрения, с едва уловимым светом. Генерал сел в кресло, поправил ворот рубашки.

– На что он будет реагировать?

– Только на меня. Или на тревожный протокол. В случае опасности – прямая связь, без коммуникатора. Как будто мысль вслух. Но никто не услышит, кроме меня и «Друга».

Измайлов кивнул. Закрыл глаза.

– Вводим.

Контактный имплант занял своё место у основания черепа, между затылком и верхним краем позвоночника. Имплант был не глубоко, ближе к поверхности, но связан с центральной нервной системой. Внедрение заняло 12,6 секунды. Я знал это точно – «Друг» сообщил.

– Готово, – сказал я. – Понадобится пара часов на адаптацию. Головокружение, возможно, ощущение переохлаждения. Но это пройдёт.

– Слышишь меня? – Измайлов посмотрел в мою сторону.

– Уже слышу. Без звука, без слов. Просто… сигнал.

Он хмыкнул, даже усмехнулся.

– Ну что, Костя. Теперь, если что – ты в моей голове. Надеюсь, ты туда часто не будешь заглядывать?

– Только по вызову, товарищ генерал.

Мы оба молчали, глядя на Землю внизу. Огни Кубы, как ожерелье, поблёскивали у берега. Карибское море было как чаша – тёмная, безмолвная. Где-то в ней плавали гринго. Где-то – шли подлодки. Где-то рождалась следующая угроза.

Глава 6

– Кстати, ты так и не рассказал, как работает та самая перепечатка, – произнёс Измайлов, всё ещё глядя на сверкающую тьму внизу.

Я на секунду замолчал, выбирая, как объяснить проще.

– Это как подделка… только наоборот. Не подделка подделки, а улучшение оригинала. Мы берём настоящую однодолларовую купюру – не абы какую, а напечатанную до семидесятых. В ней – бумага нужного состава, нити, вода, хлопок, даже нужный тип флуоресценции под УФ. Всё как надо. Потом…

Я махнул рукой в сторону дальнего модуля – там за перегородкой работал маленький принтер на наномолекулярной сборке.

– … запускаем процесс обесцвечивания. Он выпаривает верхний слой чернил, не повреждая саму структуру бумаги. Это важно. Бумага должна остаться девственно чистой, иначе фальсификация обнаружится при первом же анализе микроскопии.

– Химия? – уточнил генерал.

– Не совсем. Это фотокатализ в ультракоротком спектре. Мы выжигаем чернила волной, длина которой разрушает только органические пигменты. Всё остальное – остаётся. Затем – наслаиваем новую печать.

– Состав чернил?

– Строго говоря, это те же чернила, что были на исходной банкноте. Специальный мембранный фильтр пропускает через себя испарения и выдает сырье для уже новой банкноты… Печать происходит один к одному, тем же шрифтом, и с теми же защитными элементами, только уже со ста долларами. С нужным портретом, подписью, номером и даже искусственным старением в нужных местах. Чтобы купюра выглядела… ну как «не первой свежести», но всё ещё надёжно.

– И сколько уходит на одну?

– Семнадцать секунд от стирания до печати. Примерно шестьдесят секунд включая тест и упаковку.

Измайлов хмыкнул.

– Красиво, тихо и умно. Надеюсь, ты не забываешь, что за это в любой стране – прямая дорога на электрический стул?

– Потому мы и не в любой стране, Филипп Иванович.

– И не в любое время, Костя, и слава Богу.

Он немного помолчал, потом добавил:

– А чем их отличить? Эти доллары от настоящих?

– Ничем, только наши – честнее, – усмехнулся я. – Потому что заработаны потом и риском.

– Кстати, раз уж мы здесь, Филипп Иванович… – Я подошёл к длинному рабочему столу под голограммой «материального состава». – Пора показать, что можно сделать из этих красавцев.

На столе лежало пять золотых монет – тяжёлые, с характерным отблеском южноафриканского сплава. Генерал присмотрелся к надписям.

– Крюгеренды?

– Они самые. С каждой партией я провожу микроскопическое сканирование. Не только вес, диаметр, но и самые незначительные неровности, царапины, микроскопические трещинки – всё фиксируется. У каждой монеты – свой «отпечаток пальца». Это позволяет отличить их даже от самых качественных подделок, если вдруг кто решит переиграть нас на поле фальшивомонетчиков.

– Умно. А дальше?

– А дальше – металл идёт в переплав. Но на орбите не всё так просто. Добавка меди, которая придаёт прочность и характерный цвет, требует инертной среды и высокоточной дозировки. Без меди – монеты будут слишком мягкими, царапаться даже от ногтя. Но если переложим – начнёт крошиться, или изменится оттенок.

– Тут её не взять?

– Нет. На борту меди немного, и она предназначена под пайку и системы охлаждения. Поэтому пока работаем с тем, что есть. Плавим без добавок, чистое золото. Зато с высочайшей степенью чистоты и геометрической точности.

Я подал команду. Один из модулей отодвинул защитную шторку, открыв полость, где в микропечи медленно вращался тигель с золотом. Металл уже начал плавиться – тяжёлый, густой, как жидкое солнце.

– Вот теперь смотри. – Я открыл ещё одну панель. Там лежали круглые заготовки. – Это так называемые «пазлы». Их будет четыре типа: одна десятая, одна четвёртая, половина и целая унция. В собранном виде – единая «марка», с гравировкой и уникальным узором, как на печати или гербе. Но чтобы собрать всю – придётся постараться. Не говоря уж о том, что один или два фрагмента будут встречаться редко. Как в коллекционной карточной игре.

– А внутри?

– Чистое золото. Сплав один в один с исходным крюгерендом. Только форма другая. И целевая аудитория другая.

– Инвесторы и азартные?

– Именно. Покупают вроде как инвестиционный металл, а на деле – втягиваются в сбор, в охоту. И всё легально. Мы не фальшивим, не имитируем, не скрываемся – наоборот, даже делаем дизайн через ювелирные агентства в Швейцарии.

Измайлов провёл пальцем по одной из заготовок, потом взял монету и приложил её к шаблону гравировки.

– А ведь это красиво, Костя.

– И экономически устойчиво. Кубинское золото тоже может пойти сюда. А если расширимся – ещё и на серебро. Такие марки можно будет купить даже бедному студенту или даже школьнику. А вот собрать всю серию сможет только упорный. Или везучий.

Генерал хмыкнул, задумчиво глядя в тигель.

– А главное – всё честно. Хрен докопаешься.

– Мизер должен быть неловленным, товарищ генерал.

Измайлов усмехнулся в ответ, затянулся сигарой и отбросил голову назад. Его глаза снова устремились к Земле, которая медленно вращалась под нами. Внизу была Гавана, мастерская, окрошка, водоросли в стенах – всё настоящее, хоть и не напечатанное.

* * *

Через пару минут печь издала тихий сигнал. Платформа с золотым блином выехала из защитного отсека, и манипулятор бережно опустил его на охлаждающую решётку. Вторая рука подхватила шаблон и гравировальный наконечник.

Я стоял, наблюдая, как тонкий луч испаряет микрослои металла. Медленно, почти ритуально, проступали линии: цифры, стилизованный герб в виде распахнутых крыльев, знаки безопасности, невидимые простому глазу.

– Ну вот, – сказал я, когда манипуляторы отступили. – Первая из серии.

Я взял тёплую заготовку в пальцы, подержал секунду и протянул генералу. Тот машинально поджал сигару, взял монету двумя пальцами, внимательно её осмотрел и тихо выдохнул.

– Весит.

– Ровно одна унция, но ощущение – будто больше.

Он покрутил «марку» на свету, поднёс к глазу. – А что за гравировка сбоку?

– Идентификатор. Серийный номер. И пара фраз. На латыни: Veritas aurum est. Правда – золото.

Генерал усмехнулся, и на миг – будто бы на десяток лет стал моложе.

– Слушай, Костя… не знаю, будет ли с этого золота толк, но это красиво и правильно.

Он сжал марку в ладони, как будто проверяя не только вес, но и всё, что в неё заложено.

– Первую себе возьму. На удачу.

– Именно так и рассчитывал.

Мы молча постояли, глядя на ещё дымящуюся платформу и крошечные искры от остывающего золота.

* * *

– А теперь самое интересное, – я махнул рукой, и вторая платформа вывезла на свет идентичную марку, только без гравировки.

Генерал с интересом приподнял бровь.

– Показывай, мастер.

– Смотрите. – Я запустил подпрограмму «Друга». – Эта версия не цельная. Внутри – система микроперемычек. Сейчас покажу, как работает.

Плоский резак с алмазным напылением начал вращаться, опускаясь по заданной траектории. Сухой, почти беззвучный рез. Через пятнадцать секунд марка лежала разложенной: четыре чётких элемента – каждый с фигурными выемками и выпуклостями.

– Пазлы, – прокомментировал я. – Они могут быть весом в одну унцию, полунции, четверть и десятая. Всё с точностью до сотой доли грамма. Совмещение – микрозамок. Надёжный, можно разобрать и снова собрать.

– А зачем?

– Психология. Люди не просто инвестируют – они играют. Им хочется собрать полную коллекцию. Но одна часть в серии – всегда редкая. Чтобы достать её, нужно купить ещё.

Измайлов кивнул.

– Лотерея на золоте…

– Именно. Причём не абстрактная, а с физическим результатом. Всё легально, всё красиво. В Европе или Канаде зайдёт на ура.

– А маркировка?

– Каждый пазл имеет отдельный идентификатор, зашитый микропунктиром. И ещё – флуоресцентный отпечаток, видимый только в ультрафиолете.

– Тогда следующий вопрос: упаковка?

– Будет как у ювелирки. Каждый набор в прозрачной запечатанной капсуле, с голограммой. Всё можно верифицировать, допустим в партнерском банке.

Генерал усмехнулся.

– Напоминает мне кое-какие контрабандные схемы, только в чистом золоте и без риска нарваться на таможню.

– Вот именно и это – не контрабанда. Это коллекционная инвестиционная серия. Причём, если кто-то захочет вернуть всё обратно в слиток – на орбите мы это сделаем за два часа.

Он покрутил один из пазлов в пальцах.

– А если кто-то захочет просто сдать один кусочек?

– Тоже возможно. Мы учтём фрагменты, как валюту. Пусть даже не по номиналу, но с небольшим фиксированным дисконтом. Всё будет зависеть от текущего курса золота.

Генерал засунул один из пазлов в карман и, не глядя на меня, тихо произнёс:

– Костя, вот ради таких вещей… иногда стоит спасать мир.

– Возвращаемся? – спросил я.

– Возвращаемся.