Текст книги "Жека (СИ)"

Автор книги: Arladaar

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

– Да. А чё? – спросил Жека, стараясь не смотреть брату в лицо. Потом всё-таки посмотрел. Твёрдо. По мужски. – Я буду с ней ходить.

– Да ничё. Смотри, Жека... Как знаешь.

Зимой группой ездили на лыжную базу, за город – физкультура на лыжах. Уезжали сразу на весь день. Проставляли три пары сразу. Лыжи, конечно же, так себе – все ломаные-переломанные, с коцаными креплениями, изношенными по самое ни хочу. Ботинок 45 размера не было вообще, и Жеке, скрепя сердце и пальцы ног, пришлось брать 44 размер. Однако ходить в них было совершенно невозможно, не говоря уж про ездить. Да и крепления вылетали из лыж. А бежать надо было 2 километра, потом ещё скатиться с горки. Жека кое-как добежал до горы, а когда скатывался, лыжа налетела на ломаный стебель лопуха, торчащий из накатанного снега, и конечно же, лыжа осталась на горе, а Жека на жопе съехал вниз. Одногруппники, стоящие внизу, и наблюдающие кто и как скатывается вниз, встретили дружным хохотом.

– Длинный, ну ты даёшь! На одной лыже решил покататься!

Жека рассмеялся в ответ, и потащился обратно на гору, за лыжей.

Через неделю пацан из соседней группы решил наехать на Жеку. Проспорил походу что-то, и пришлось отдавать наездом. Жека на большой обеденной перемене сидел в аудитории, и готовился к черчению, как вдруг подошёл Санёк, бывший кем-то вроде шестёрки у технарских пацанов.

– Слышь, Жека, там к тебе пришли, побазарить хотят, – бегающие глазки шестака говорили, что он врёт. Хотя... Пофиг.

– Где пришли? Кто?

– Да там. Сзади стоят.

«Сзади» называли чёрный ход столовой, через который таскали продукты. Пацаны туда бегали покурить после столовой. И там же кстати, проходили всякие драки и разборки. Потому что там никто ничего увидеть не мог – в пяти метрах от двери шёл глухой кирпичный забор соседнего предприятия.

Жека взял сигареты, чтоб сразу покурить, раз уж так получилось, спустился на первый этаж, прошёл мимо столовой, прямо к чёрному ходу. Приближаясь, почувствовал запах сигарет. По гудению голосов понял, что там стоит приличная толпа пацанов. Жека вышел и осмотрелся. Разговор стих. Все уставились на него. И тут сбоку, за полем зрения раздался шорох ног. Кто-то незаметно старался ударить. Они хотели подловить его, и сразу вырубить! Всё-таки боялись! Жека автоматом выставил правую руку в блоке, и отбил удар ноги, тут же уйдя на безопасную дистанцию. Следующий удар рукой прошёл мимо него.

– Ты чё, Макс, не можешь завалить длинного что-ли? – загудели пацаны. А стояли здесь в основном, парни из соседней группы, и третьекурсники. Нападал на него пацан с погонялом Макс. Фамилия у него была Максименко. Чернявый, похожий на украинца, парень, по слухам, занимавшимся волейболом в городской юношеской команде.

– А ты чё как крыса-то? – размеренно спросил Жека, медленно обходя Макса, и смотря ему в глаза. – А чё ты без предъявы-то начинаешь? А чё со спины?

– Да я тебя щас! – завизжал Макс, и как мельница, беспорядочно молотя руками, бросился на Жеку.

Был он конечно, не боец. Жека подставил левый блок, провёл подсечку левой ногой, и пока Макс падал, зарядил ему в челюху прямым левым. Макс упал на спину, и сильно ударился затылком. Попытался встать, но поплыл, и опустился на корточки, держась за землю обеими руками. Потом его вырвало только что съеденным обедом. Прямо себе на штаны.

Пацаны молчали, недоверчиво смотря то на Жеку, то на Макса. Жека плюнул рядом с Максом, и не торопясь, молча пошёл прочь. Скоро звонок уже.

Глава 9. Кондитерская фабрика

С начала апреля 1990 года начиналась технологическая практика. И длиться она должна была аж два месяца, до конца мая. Потом экзамены, и перевод на 3 курс. С середины мая до сентября каникулы, само собой. Однако место прохождения практики сказали искать самим. И найти его было очень и очень сложно, по разговорам третьекурсников. Тут Жека уже начал сильно сомневаться в правильности выбранного пути. Одноклассники поступили кто в металлургический технарь, кто в шарагу на электрика. В городе полно предприятий, и уж слесарем-то устроиться везде можно. Однако Жека учился на механика по ремонту холодильного оборудования. Предприятий с такими рабочими местами в городе единицы. И они уже заняты бог знает на сколько лет. Мечты таскать с работы колбасу дали трещину. Да и колбасы в городе не стало.

Жека взял у секретарши направление на практику, дома сунул в карман паспорт, фотографии 3 на 4, и пошёл по городу, по отделам кадров. Обошёл все профильные предприятия, где используются холодильники, однако нигде практиканты или не требовались, или их уже приняли. Гормолзавод, Мясокомбинат, Трест столовых и ресторанов, Союзпродторг – где только Жека не был, везде получал от ворот поворот. На поиск практики дали три дня, и он уже почти полностью их исходил. Хотел плюнуть, и пойти на металлургический завод слесарем, как намекнул директор технаря, но уже на исходе рабочего дня Жека зашёл в кондитерскую фабрику, и там его согласились принять. Но только слесарем пищевого оборудования.

– У нас нет специальности «механик по ремонту холодильного оборудования» – развёл руками директор, сидевший за длинным столом в большом кожаном кресле под портретом Горбачёва. – Главную холодильную установку обслуживают женщина-аппаратчица и слесарь-ремонтник. Единственный механик в ремонтной службе курирует всё механическое оборудование фабрики. Так что пойдёшь к нему. Возьму слесарем-ремонтником по 3 разряду. А вообще, о будущем...

Директор встал, заложил руки за спину, сделал несколько шагов по кабинету, как-будто раздумывая о чём-то.

– Мы собираемся на хозрасчёт переходить. Хотим оборудование итальянское покупать для новых линий. Так что нам грамотные люди нужны как воздух. Закончишь учиться – с дипломом всегда возьму. Сначала бригадиром, потом и заместителем механика можно. А там и до института недалеко. Так что перспективы есть. Как себя покажешь.

Ну хоть так... Жека пошёл в отдел кадров, написал заявление на приём, и попросил справку в технарь, что устроен на работу слесарем-ремонтником. Сделали пропуск, фотографии пригодились, одну на личное дело, одну на пропуск наклеили. Получил спецодежду, ботинки, отнёс в раздевалку, сопровождаемый механиком. Потом пошёл домой. Всё заняло пару часов. С завтрашнего дня начиналась практика. Мечта матери сбылась. Он пойдёт работать в место, где делают дефицитные продукты.

Вечером погулял по району со Светкой, посидели на лавочке в новом сквере, купив пломбир по 24 копейки. Потом позависали в подъезде, курили, обнимались и сосались, шепча друг другу всякие милости, и хихикая над ними же. Поздно вечером разошлись. Жека шёл домой, и чуял – жизнь меняется. И то верно – эта практика изменила его жизнь. Все его жизненные ориентиры.

Первая же рабочая смена началась с пьянки. Не успел зайти в раздевалку, как рабочие предложили выпить фруктовой эссенции, в просторечии «гомыры». И Жека понял, что попал. Оказалось, в кондитерской фабрики этой гомыры вагон и маленькая тележка, а стоит она везде чуть ли не бочками. Гомыра имела лютую смесь из спирта и душистых эфирных масел. Имела различные фруктовые ароматы, и служила для обогащения карамели вкусом и запахом. Представьте себе жидкость, шибающая в нос запахом, в тысячу раз превышающим например, запах яблока? В сущности, это был одеколон, только пищевой. Естественно, гомыру просто так пить было нельзя – от эфирных масел в такой концентрации можно отравиться. Работяги её «отводили». В каждой мастерской была специальная стеклянная воронка, сделанная из бутылки-чебурашки, тщательно отрезанной по донышку. Воронку ставили над какой-либо ёмкостью, зажимали горлышко пальцем, наполовину наливали гомыру, потом добавляли воду и размешивали. Естественно, масла, как более лёгкие, всплывали наверх. Спирт с водой оставался внизу. Его сливали, оставляли «хвосты» с маслами, которые выкидывали. Получившаяся смесь спирта и воды была противного белёсого цвета, как разведённый одеколон, который пили алкаши, и сильно воняла фруктовыми ароматами, но на это не обращали внимание. Пили только в путь. Правда, почему-то не рисковали употреблять мятную гомыру. Говорили, от неё сердце может остановиться.

Пили каждый день. Пили и утром, и до обеда, и после обеда, и перед тем, как идти домой. При этом как-то умудрялись работать. Вот и сейчас... Не успел Жека с опаской и недоверием зайти в мойку, как работяги уже разводили гомыру. Увидев Жеку, заржали.

– Во! Студент пришёл! На! Пей давай! За знакомство! Тя как звать-то?

Налили половину гранёного стакана. Жека поболтал белёсую жидкость, с подозрением понюхал. Яблочный запах шибал в нос. Но ладно. Пришлось пить. Пошла конечно туго. Сильно резкая, и дерёт горло.

– Хахаха! – загудели работяги. – Туго пошла! С непривычки! На водичкой заполируй!

Жеке протянули чайник с водой. Налил в стакан, выпил. Вроде отпустило. Тут же зашумела голова – торкнуло сильно. Переоделся в рабочую одежду. На пятиминутку шёл уже чуть заметно качаясь. Слесарей на всю фабрику всего 10 человек. Из них двое не пришли на работу, а половина были уже подбухавши. Но механик не обратил внимание – он сам был подшофе. Начальство плавало высоко – пили коньяк, который шёл на приготовление конфет с коньячным вкусом. Раздав задания, механик, выдыхая коньячный запашок, предложил Жеке провести экскурсию по фабрике.

– Ни шоколад, ни шоколадных конфет мы тут не делаем, – сказал механик, старясь не наступать в лужи на разбитом асфальте. – Основной цех – карамельный. Он главный объём продукции даёт. Есть ещё ирисный, дражевой цех, зефирный цех, мармеладный цех, газцех и закваска. Там квас делаем. Но только летом, сейчас ещё не запустили – холодно.

Карамельный цех, как и говорил механик, был самым большим. Две линии. В варочных помещениях варили патоку и начинку. Потом машиной патоку растягивали в тоненькую трубочку с насечками по краям, наполняли её горячей начинкой, рубили на маленькие части и охлаждали. Потом так же машиной заворачивали в этикетки, и ссыпали в картонные коробки. Вот и весь принцип производства карамели.

В зефирном цехе Жека удивился, увидев огромные деревянные бочки, наполненные яйцами. Их тут были тысячи! В других бочках лежали яичные белки, в следующих яблоки.

– Зефир варят из яблочного пюре и яичного белка, – объяснил механик. – Они сюда прямиком с совхозов идут.

Жека зефир пробовал только два раза в жизни. Он был абсолютным дефицитом. А пробовал ещё ребёнком, когда в новогодние подарки клали по половинке шоколадной зефирушки. Тут же его стояли тонны, только не шоколадного, а простого, белого, ванильного. При этом в магазинах зефира никогда не было. То же самое касалось и мармелада. Жека смотрел на картонные коробки с готовым мармеладом, заполняющие склад, и думал – куда это всё девается?

– Скажу сразу – не вздумай воровать. У нас золотое правило – на работе ешь сколько хочешь, никто и слова не скажет, но домой даже ни-ни, – механик показал на проходную. – На проходной милиция стоит. Если подозрение будет, сразу обыщут. Не забывай – это народная, социалистическая собственность, на срок намотаешься запросто.

Однако в конце дня Жека убедился – воровали все, кому ни лень. И всё, что плохо лежит. Вот тебе и социалистическая собственность... Мужики брали совсем по немножку, грамм по двести. В основном карамель. Ссыпали в маленькие кулёчки. У каждого в трусах внутри было пришито нечто вроде кармана. Туда и совали. Со стороны не видно, да и при обыске никто по яйцам лазить не будет.

– Зря смеёшься, студент, – заявил Санёк, бывший афганец, всегда ходивший в тельняшке. – Курочка по зёрнышку. Каждый день по-маленьку таскай, не борзей, и за месяц знаешь, сколько получится?

– Но... Зачем? – удивился Жека. – Куда столько конфет?

– Затем! Тырь натыренное, грабь награбленное – знаешь такую пословицу? На бартер обменяешь на толкучке.

В мойке душа не было, стоял лишь рукомойник, да и то вода лишь холодная. Как назло, днём пришлось ковыряться со сломанным редуктором в дражевом цехе, и порядком испачкать руки в смазке. И керосином тёр, и ветошью. Потом мыл холодной водой с хозяйственным мылом, но сильно не помогло – ладони отмылись лишь частично, чему Жека, в принципе, был и рад. Шёл с работы, и ощущал себя истинным рабочим человеком, работающим на благо страны. Даже гордился. На проходной действительно, стояли двое мусоров, и внимательно осматривали проходящих. Но где тут всех осмотришь, когда столько народу идёт сразу, да и постоянно надо машины пропускать, открывая ворота. Осматривать и машины надо , проверяя накладные – что ввозят, что вывозят. Частенько случалось, что и пропуск-то показывать некому было – на проходной никого не было. Однако работяги всё равно не рисковали никогда, больше маленького кулёчка никогда не выносили за раз. Кража социалистической собственности считалась серьёзным преступлением.

Вечером пошли погулять с Серым на район. На лавке сидел грустный Клаус.

– Ты чё? – удивился Жека. – Чё пригорюнился?

– Повестка пришла. В армию меня забирают, – грустно заявил Клаус и закурил. – Неохота конечно... Ладно бы осень, а то весна... Сейчас тёлки в мини юбках будут ходить, речка, пляж, то да сё.

– Отмазываться не будешь? – закуривая, спросил Жека. – Говорят, вроде штуку стоит, если военкому давать.

– Да ну, ты чё, Жекич, – отрицательно качнул головой Клаус. – Батя из дома выгонит, если не отслужу. Он же коммунист. Идейный. Против перестройки даже. Пойду, оттопчу сапоги два года. Послезавтра проводы. Приходите ко мне, пацаны, чё... Гульнём напоследок, предки разрешили. Сахариху позовём, Пущу, ещё кого-нибудь из тёлок. Приходите короче вечером, к 7 часам.

– Чё, всех позовёшь? – удивился Серый. – Там же толпа соберётся.

– Не, не, ты чё, Серый, у меня места не хватит, – забеспокоился Клаус. – Вас только, Ну Михана ещё и Митяя. И девок. У меня предки упадут, если вся шобла завалится. С пацанами вечером зависнем в беседке. Там и покуралесим.

Совсем уже поздно Жека зашёл к Сахарихе. Вышли на улицу, сели на лавочку. Светка одета как всегда, в спортивку, только на ногах домашние тапочки, чем сразу намекнула, что идти никуда не хочет. Розовые девичьи пятки, торчащие из них, нелепо смотрелись в апреле. Она зябко ёжилась, и загадочно молчала, скрестив руки на груди, и закинув нога на ногу. Постоянно зевала, закрывая красивый рот тонким кулачком. Видно, то ли устала, то ли спала. Но всё-таки пошла посидеть. Не отказала. Однако Жека уже знал, что в этом состоянии к ней лучше не лезть – пусть всё идёт как идёт.

– Чё, Клаус в армию уходит? – вдруг спросила она, покачивая ногой. Тапок соскользнул и повис на пальцах ноги. Жека смотрел, и гадал – упадёт или нет. Не упал. Светка чуть подняла ногу, и вернула его на место.

– Уходит, – откликнулся Жека. – Нас на висячку позвал. Послезавтра.

– У него? Дома?

– Ну. Сказал, чтоб к семи вечера подгребали.

– Большая толпа будет? – Сахариха сунула Жеке руку под локоть, придвинулась, и склонила голову ему на плечо.

– Да не. Только наши. Тебя, Пущу позвал. Сказал чтоб приходили. Передай ей.

– Ладно...

– Давайте на той лавке, к полседьмому подгребайте. И мы с пацанами. Вместе пойдём.

Светка кивнула головой, встала, потянулась, и замерла, засунув руки в карманы олимпийки.

– Ну я пойду? Поздно уже.

– Ага. Иди, малыш.

Светка в шутку помахала рукой, показала язык, и побежала в подъезд, сверкая розовыми пятками.

На следующий день Жека утром пить гомыру не стал, решительно отказавшись. Ну нафиг, отходилось прошлый раз плохо. На пятиминутке механик обрадовал – будут давать отоварку. Сливочное масло, по килограмму в руки. Хорошо что Жека взял рупь на обед, и пятак на всякий пожарный – хотел к бабкам на вокзал за сигаретами зайти. И оказалось, повезло. Масла давно уже не было в магазинах. Жека забыл и вкус его. А тут целый килограмм! Мамка обрадуется. Вот тебе и долгожданный дефицит.

– Но там большие бруски, по двадцать килограммов, надо нарезать по килограмму, кого вот послать только... – механик обвёл глазами работяг, и оживился, увидев Жеку. – Женя, иди сейчас к Алёне, в фирменный, она тебе скажет что делать. Поможешь ей.

Фирменный магазин был рядом со слесаркой. Вернее, его чёрный ход, для подтаскивания товара. Жека сразу после пятиминутки подошёл, и увидел симпатичную молодую женщину, лет двадцати пяти, в белом халате и кружевном чепчике. «А тёлка-то в самом соку» – подумал Жека, глядя на пышные груди, приподнимающие халат, пухлые яркие губы, огромные красивые глаза, подведённые синим. Она с интересом посмотрела на парня, слегка улыбнувшись, и ожидая, что он скажет.

– Да меня вот... В помощь послали... – неловко сказал Жека, стараясь не смотреть на груди. Светка заметила его смущение, и ещё шире улыбнулась.

– А... Так ты студентик в помощь. Ну, ну... сейчас посмотрим на тебя! – подойдя к Жеке, пощупала его бицепс, словно проверяя силу.

– О! Ничё себе! Как железо! Ты чё, спортсмен? И такой молоденький!

– Да так, маленько... На турнике подтягиваюсь... – скромно признался Жека. – Чё делать-то?

А делать всё легко и просто. Правда, работа требовала силы. Притащить масло из холодильника, шесть брусков по 20 килограммов, и нарезать их по килограмму. Взяли тележку, накладную, подписанную директором, позвали мусора с проходной и пошли. По пути завернули в каморку к кладовщику, Вере Николаевне, низкорослой пожилой женщине в синем халате и мохеровом берете. Холодильник находился в центре завода. Небольшое помещение, закрытое на громадный висячий замок. Вера Николаевна отворила дверь, вошла, включила свет, и махнула рукой, призывая заходить. За наружной дверью была ещё одна, обитая железом с теплоизоляцией под ней.

– Масло сразу у входа, слева, на полке. Берите шесть штук, как написано, – махнула рукой Николаевна. – Я не пойду, холодно там, а у меня радикулит. Да сначала мешок пустой положьте, чтоб грязь не прилипла. Для своих ж резать-то будете.

Жека открыл тяжёлую дверь, закатил тележку, бросил на неё пустые мешки от сахара, грудой лежащие на полу, сложил на них шесть громадных брусков масла, и с трудом вытащил тележку на улицу. Мусор убедился, сверив с накладной, что отпущено правильное количество, и ушёл. Жека как ишак, потащил тележку за собой, в фирменный. Но только рад был этой нагрузке. Всё тренировка.

– Просто так ты масло не нарежешь, хоть и спортсмен! – лукаво краем глаза глянула на него Алёна. – Я в чашку воду горячую налью, а ты туда нож макать будешь. Как нагреется, режь. Я сейчас размечу, как надо. Сначала поперёк режь, по четыре килограмма, потом их разделишь. Я отчерчивать буду. И режь ровно! Без сколов!

Алёна дала Жеке громадный нож, и показала как делать. Сначала сама чертила небольшим ножом по металлической линейке, потом Жека ножом разрезал. Хоть работа и не сказать что простая, но управились быстро, до обеда... Потом пришлось ещё нарезать вощёную бумагу, и заворачивать в неё отрезанные килограммовки масла. Пару раз сделали контрольное взвешивание – нормально. Где чуть больше, где чуть меньше.

– Двадцать граммов можно туда-сюда! – лукаво улыбнулась Алёна, сгребая в целлофановый мешок отломившиеся куски масла. Курочка по зёрнышку...

После работы прибрались и пошли на обед. В столовой Алёнка встала в очередь к знакомым бабам, Жека к своим мужикам. Советская столовая...

Глава 10. Проводы в армию

Своей столовой на фабрике не было – ходили в обычную городскую. Но так как рядом находились лишь предприятия и автобазы, столовая считалась рабочей. И кормили-то довольно сносно. Жека, наслушавшись юмористов по телику о дрянной столовской еде, о серебристом хеке и тухлятине, готовился к худшему, однако оказалось не так. На первое суп гороховый, на второе толчонка с котлетой по-киевски, на косточке. На третье булочка, два куска хлеба, и компот. Всё вместе обошлось в 95 копеек.

– Да это ещё дорого! – уверял Санёк, наворачивая картошку с жареной камбалой. – У меня вообще 54 копейки. Винегрет, манка, и картошка с рыбой. Бери чё попроще, студент, и жрать будешь до пуза!

На удивление Жеки, в столовой продавали лёгкое спиртное. Бутылочное пиво, причём можно было как открыть на кассе открывашкой, так и взять с собой. Но стоило оно конечно, дорого, со столовской наценкой, 50 копеек без стоимости посуды, и 70 копеек на вынос, с бутылкой. Стакан портвейна стоил два рубля. Брал его кто или не брал? Такое ощущение, что бутылку как откупорили, срезав пластик, так и не наливали из неё. А пиво всё-таки брали, в основном, страждущие.

– Похмелиться всегда можно! – кивнул головой Санёк. – С утра гомыру, в обед пивом шлифануть.

После работы зашли за маслом в фирменный магазин. Очередь небольшая. Алёна и ещё одна продавщица работали шустро. Подходи, показывай пропуск, плати 3 рубля 50 копеек, да отходи, не мешай другим. Жека сразу подумал, что так можно навариться – отрезал работяге грамм 950, остальное себе. Сколько на фабрике работает? Пусть человек 100 в две смены. С каждого по 50 грамм, вот тебе и левака 5 кило. На толкухе грузинам можно по чиркану сдать, вот те и полстохи нахаляву. Работяги никто дома масло взвешивать всё равно не будут. А если и взвесят кантарём, возбухать не будут. Побухтят на кухне насчёт всеобщего воровства и всё. Советский человек отучен возмущаться.

Алёна, увидев и заметив Жеку, улыбнулась, и подмигнула ему. Когда подавал ей деньги, как будто случайно коснулась руки. Жека неловко улыбнулся в ответ, положил масло в пакет, и вышел. На улице стоял Петрович, механик, и рядом с ним несколько слесарей.

– На следующей неделе сахаром будут отоваривать, – предупредил механик, складывая масло в авоську. – По пять килограммов. Так что деньги не пропивайте. Пять рублей держите в заначке, сахар по рублю за килограмм будет.

– Откуда такая благость, Петрович? – удивился Санёк. – То ничё-ничё, то как из рога изобилия.

– Директор на бартер договорился. На молзавод поменяли зефир на масло, а с сахаром подсуетились в ОРСе. Им машину газировки отгрузили. Новой, Исинди и Тархун. Они нам на пять тонн больше плана сахара привезут. Как раз для выдачи трудящимся. Ну и плана немного побольше будет.

Жека задумался... Сахар конечно, дешевле стоит, но... Недовес по полкило, вот тебе и мешок халявный. Полста килограмм... Если сдать даже по пятёрке за кило, можно 250 рублей заработать за вечер. Надо обдумать... Одному всё равно это не провернуть. Надо с пацанами поговорить...

На следующий день Жека перед тем, как зайти в проходную, обошёл фабрику, и нашёл много интересного. С задней части, где хранили металлолом, и всякий старый хлам, территория была огорожена бетонным забором, с колючей проволокой по верху. За территорией шла просёлочная дорога, а за дорогой кусты, деревья, помойки, заброшенные провалившиеся погреба. Место глухое, но на такси можно легко подъехать. Осталось только посмотреть, что внутри. Колючая проволока в одном месте была оторвана, и свисала вниз, прямо в высохший бурьян.

В обед, как будто прогуливаясь по территории, и словно невзначай, Жека прошёл до этого места. Глухой угол был и здесь. Несколько заброшенных строений, кучи какого-то хлама, ломаные доски, битый кирпич. У места, где колючка свисала вниз, вообще глухо – заросли кустов, и всякой дряни. Тут же валялись несколько старых досок. Да и забор, в принципе, не слишком высок – всего два метра. Чуть повыше его роста. Тут и можно выбраться. Разве что мешок придётся кидать через верхотуру, лишь бы не лопнул. Придётся место подготовить. И с пацанами перетереть.

Отработав день, Жека зашёл на базар, и купил у бабок пузырь Пшеничной за чирик. Проводить кореша в армейку как следует. Одел олимпийку, варёнки, в пакет сунул пузырь, в карман пачку сигарет, вышел во двор, и приземлился на лавочке. Чуть позже подгребли пацаны. Славян в джинсах, белой майке и шаражном пиджаке. Решил кентануться. Здоровенный Митяй как всегда, в ношеной спортивке. Водку никто не принёс, кроме Жеки.

– А чё мы? – возразил Славян. – Клаус уходит, пусть и ставит бухло.

– С нашей толпы пацан как-никак, – пожал плечами Жека. – Я взял. Вдруг не обломится там. Лишнее не будет. Да и выходной завтра.

– Ну... Как хочешь. Я чё-то не подумал. Где тёлки-то? Уже без двадцати.

Только успел сказать, как показались из-за кустов. Жека, увидев Сахариху, чуть не упал с лавки. Сейчас, в ясном свете апрельского вечера, у него как будто пелена с глаз спала, и он увидел, насколько Светка повзрослела за год. Блин... Ей же 15 уже скоро... Надо бы подарочек. Светка гордо шествовала в коротком ярко-жёлтом платье в чёрный горох с большим поясом на талии. На плечи наброшена олимпийка Адидас. Длинные стройные ножки в чёрном капроне. Идёт неловко, покачиваясь с непривычки – обулась в туфли на каблучке. Светлые волосы крупно завиты плойкой, и локонами спадают с плеч. Через них то ли жёлтый бантик на резинке, то ли ещё что-то штатовское. Ногти на руках накрашены красным, что тоже для Жеки было неожиданным – обычно Сахариха ходила чуть ли не с обгрызками, не обращая на руки вообще никакого внимания, а тут постаралась... Краситься не стала – она и так всегда была красива обычной, настоящей красотой. Выглядела она как американская звезда из видеофильмов, не меньше! Пуща наоборот, вся расфуфыренная по самое не хочу. Джинсы-варёнки, завёрнутые выше лодыжек, белые носки, белые кроссовки, распахнутая джинсовка, из-под которой через белую майку торчат острые груди, глаза и губы намазаны, как у куклы, пышные чёрные волосы на макушке стянуты в большой хвост, торчащий в разные стороны. На запястьях большие браслеты из дутых красных шаров.

– Интердевочка, – хохотнул Славян. – Оксанка, ты куда, на панель собралась?

– Фак ю! – показала средние пальцы Пуща и показала язык. – Курить есть?

Сахариха подошла к Жеке, и картинно взяла его под локоть.

– Ну чё, пошли?

Пацаны переглянулись и заржали:

– Когда свадьба?

– Когда надо! – Сахариха грозно посмотрела на пацанов, нахмурив брови. И от этого стала ещё красивше. Жека чуть не прижал её тут же, на виду у всех.

Подошли к подъезду, а там уже Клаус ждал, весь как на шарнирах, гадая, придут-не придут. Увидев толпу на тропинке, замахал обеими руками.

– Ну наконец-то!

– А ты чё думал, братишка, мы тебя просто так отпустим? – ухмыльнулся Жека, и показал водяру в пакете. – Куда?

– Да есть там! – махнул рукой Клаус. – Поднимайтесь!

На втором этаже девятиэтажки знакомая дверь, обитая коричневым дермантином. Клаус открыл её, и махнул рукой, призывая входить.

– Заходите. Давайте, давайте! Обувь тут кладите, куртки сюда!

Из квартиры потянуло аппетитным запахом разновсякой еды. Первыми вошли девчонки, разулись, разделись, и неловко встали у входа в зал. Оттуда вышла мать Клауса, культурная интеллигентная женщина средних лет, в очках, чёрном платье с кружевным воротничком, и клеёнчатым передником.

– Ой... Девочки! Идите в ванну, мойте руки, а потом за стол. Саша, проводи гостей!

– Да щас, я щас, мам! – крикнул из-за спины пацанов Клаус, вошедший последним. – Щас пацаны зайдут!

– Саша! Это что за выражения! – возмутилась мать Клауса. – Я сколько раз тебе говорила – не щас, а сейчас! Не пацаны, а парни! Или юноши!

– Слыш, юнош... Давай быстрее, пока по сраке пинка не получил! – тихонько заржал Клаус, пихая Жеку и закрывая дверь.

Когда Жека помыв руки, вошёл в зал, вслед за остальными, чуть не упал тут же, у входа. За столом на диване сидела... Валька! Да ещё и со своим фраером из мусарни! И с ними её мамаша, которая сделала вид, как будто не узнала дворовых. Тут же во главе стола сидел отец Клауса. Здоровенный усатый мужик в костюме и при галстуке. Вид у него был донельзя торжественный и какой-то суровый. Жека увидел военную форму на плечиках, висящую на ручке шкафа. Портреты Сталина, Ворошилова, Жукова на стене. Обстановка в квартире более чем скромная, без изысков. Клаус же говорил, что у него отец настоящий коммунист, идейный. А он оказывается, ещё и военный. Кажется, капитан, судя по погонам.

Жека сел на стул рядом Сахарихой. Та, конечно же, знала Вальку, и презрительно уставилась на неё. Жека подумал, что-нибудь да может быть при таком раскладе... Валька, как и мать, сделала вид, что тоже не знает никого, а в целом, конечно же, чувствовалась некая неловкость. Мать Клауса хлопотала, носила с кухни блюда, и упурхалась вся.

– Может, вам помочь? – Сахариха толкнула локтем Пущу, и встала из-за стола. – Ксюха, пойдём!

– Да нет, нет, сидите, девочки, я сама! – махнула рукой мать Клауса, но Сахариха всё равно встала, и пошла на кухню, стала с Оксанкой помогать. Доставали посуду, таскали в зал. Валька с высокомерным видом осталась сидеть на месте, прижимаясь к кенту.

– Кхм, кхм, – кашлянул отец Клауса. – Может, выпьем пока с парнями? А то сидим как на похоронах. Саша, принеси водку!

Клаус принёс две бутылки Столичной, поставил на стол, принёс простые гранёные стопки, расставил всем, однако мать Вальки возразила, вытянув руку ладонью вперёд:

– Нет, нет, Константин Николаевич! Спасибо! Мы не будем! Мы с Валентиной не употребляем!

– Ну, женщинам сам бог велел не употреблять, – сквозь усы улыбнулся Николаич. – Давайте с женихом вашим хоть...

– Нет! – возразила уже Валька, и прижала к себе кента. – Серёжа тоже не пьёт! Даже, Серёжа, ты же не пьёшь?

Кент смущённо улыбнулся, и согласно кивнул головой.

– Эх... Все непьющие... Так скоро старому вояке и выпить не с кем будет... – сокрушенно покачал головой Николаич, и тут же быстро взглянул на пацанов. – Хоть вы-то будете?

– Да, да, а чё такого-то! Друг уходит служить! И мы пойдём! Мы тоже... Обязанные! Военно! – загудели пацаны, пододвигая пустые рюмки.

– Так... Мальчики... А вам есть 18 лет? – вдруг встряла Валькина мать, недовольно глядя на пацанов.

Жека хотел ответить, но его опередил Николаич.

– Конечно им есть 18. Вон какие бугаи. Особенно этот, – махнул рукой на Жеку. – Видишь, как рюмку тянет. Бывалый. Ну, давайте, парни, будем... За Вооружённые Силы Союза Советских Социалистических Республик!

Выпили, похрустели огурцами, капустой. Накатило. Жека почувствовал как лицо краснеет и становится горячим.

Пока сидели, накатили ещё. Тут же и познакомились.

– А ты, Евгений, работаешь, или учишься? —спросил Николаич, закусывая квашеной капустой, оставляя кусочки в усах.

– Да я и учусь и работаю. Учусь в торговом техникуме на механика холодильных установок. Сейчас работаю на кондитерской фабрике. Практика там, – объяснил Жека. – До мая, а потом каникулы.

– А в армию когда? – даже как-то с подозрением спросил Николаич. – Или у тебя отсрочка?

– В армию после техникума только, – согласился Жека, умолчав, что скорей всего не пойдёт из-за плохого зрения. – Не раньше чем полтора года.