Текст книги "Жека (СИ)"

Автор книги: Arladaar

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Иди уже! – махнул рукой Сахар. – Я сам буду Кроту платить. Вам он ни во что не встанет.

Удручённый Жека вышел из квартиры, осторожно прихлопнув дверь, немного постоял, как будто задумавшись, потом неспеша пошёл вниз, смотря под ноги, и машинально отмечая чистоту подъезда. Хоть босиком ходи! Здесь мыли и подметали постоянно, и никогда не зависали подростки, зная что им за это будет. С одной стороны, жители могли этому радоваться, потому что в других местах было совсем не так, и продраться вечером через 10 человек бухой молодёжи, зависающей в подъезде, было не так-то и просто. С другой стороны, Сахар жил, и абсолютно не обращал внимание на соседей. Часто собирались шумные компании, гуляли всю ночь, грохотала музыка из мощных колонок, орали в квартире, подъезде, и во дворе. С этим приходилось мириться.

Придя в кооператив, не стал говорить при Сахарихе о делах. Просто не хотелось. Светка в дела брата не лезла, что он делает, не знала, да и не хотела знать, равнодушно относилась к его друзьям, поэтому посвящать её в свои тёрки Жека не хотел. Пусть живёт как красивый цветок в теплице.

Чуть посидев, ей стало скучно, и помахав тонкими пальчиками на прощание, она ушла. Тут Жека и обсказал складывающуюся ситуацию. Пацаны, конечно, прифигели.

– Да он чё? Оборзел совсем! – загудел Митяй. – Так и знал, только попрёт лафа, так сразу облом приключится. И знал, что непременно из-за Сахара. Пля... Ну как ему ещё верить-то?

– Так он слова не нарушил, – осторожно отметил Славян. – Не проотвечался. Процент он с нас не берёт. За асфальт тоже не берёт. Он на правах сильного залез в наш котелок и подложил туда каши. Не отполовинил. Только понятно, что неспроста это всё. Влезть хочет, закрепиться, а потом отжать. Только чё мы можем?

– А ничего... – рассудительно ответил Жека. – Пусть будет так. Мы ничего не можем сделать.

Утром пришёл Крот за ключами от машины. Был он среднего роста, среднего телосложения, и совсем не походил на сахаровского человека. Скорее, даже невзрачный. Блатного жаргона нет. В матерчатой куртке и джинсах, кроссовках и кепке, смахивал скорее, на шахтёра. Но в лице виделась уверенность, а след от ножа на лице говорил о том, что Крот бывал в переделках.

– Здравствуйте, меня Роман Александрович послал, – представился он Славяну, сидевшему за председательским столом. – Я Крот.

– А по имени как? – наезжающим тоном спросил Митяй. – Имя есть у тебя?

– Есть. Николай Сергеевич Кротов. Ваш оперативный водитель.

Началось в колхозе утро...

Глава 29. Убийство журналиста Герасимовича

– Что значит«оперативный водитель»? – усмехнулся Митяй. – Может, «кооперативный» водитель?

– Нет. Вы не ослышались. Оперативный водитель. То есть я всегда буду на подхвате. День, ночь... Любое время суток, и в любое место я приеду за несколько минут. Максимум за полчаса, если далеко, или за городом.

– Хмм... – хмыкнул Жека. – Это непросто...

Никифырыч конечно, хорошо... Но у него не было телефона, а тратиться на установку он не хотел, говоря, что ему никто звонить не будет, да и он никуда не звонит. Он хранил машину в гараже – иное было невозможно в СССР при тогдашних убогих сигнализациях, а то и их отсутствию. Не угонят, так дворники, зеркала стырят, колёса снимут. Каждое утро Никифырыч сначала ехал в гараж, потом исправно приезжал на работу к 8 часам, в течение дня мог привезти цемент, сгонять куда-то накоротке. Но рабочий день заканчивал в 5 часов, и ехал опять в гараж, а потом уже домой. Никакой оперативностью тут и не пахло. Доставлять охранника к клиенту приходилось на такси, вызывая его по телефону. Забирать оттуда тоже так же, а то и сами на автобусе ехали. И по деньгам это выходило накладно, и смысл в таком водителе как Никифырыч терялся. Клиенты ездили по гостям, в музеи, на выставки, в рестораны, да и просто на работу и с работы, им нужен был охранник и ночью, и вечером, и в любое другое время суток.

Крот жил в пределах центра, в частном доме, окружённом двухметровым сплошным забором. Машину держал на улице. Её охраняли две здоровенные собаки, которых он на ночь выпускал из вольера, и они как охотники, молча, и абсолютно не гавкая, безмолвными тенями расхаживали по участку. Собаки были служебными, и списанными на пенсию по старости, но пригретые Кротом, знавшим, что лучших охранников не найти.

Сам Крот был кадровый военный, возможно, даже из элитных частей. И где-то даже служил в горячей точке, вроде разведчиком. Мастерски владел всеми видами оружия, в том числе и снайперской винтовкой, а уж про ножи-пистолеты и речи нет. Крот показал игру ножом, который он носил под курткой в кожаных ножнах, и даже пацаны офигели – такое они видели только в фильмах-боевиках.

Крот был сильно немногословен, и о своей жизни, и о службе в армии распространяться крайне не любил, предпочитая лишь слушать и отмалчиваться, иногда криво ухмыляясь уголком рта. В этом он был сходен с Жекой.

Как и каким путём Крот попал к Сахару, он не распространялся – отвечал лишь с улыбкой, что нужна была работа и деньги. Что он делал у Сахара тоже не говорил, лишь коротко бросая:

– Работал.

Кем может работать бывший умелый солдат у крутого? Ответ очевиден. Но водил Крот отменно. Как будто врос в руль. С места газовал на девятине, и с дымом шин трогался с места, нисколько не жалея ни резину, ни машину – надо, так ещё купят. Влетал на скорости в повороты, тут же дёргал ручник, и машина резко разворачивалась в полицейском развороте. После умело играл педалями и рычагами, и снова резко набирал ход.

– Это же не БТР по горам Афгана водить! – смеялся он. – На легковушке-то чё не ездить. Одна палка, три педали.

Как Сахар и предостерегал, охранные кооперативы стали плодиться как грибы. Каждый уважающий себя завод или шахта стали раскручивать свою охранную службу, не доверяя милиции. Да и частники не отставали, особенно из числа бывших мусоров и рэкетиров. Приехал на базар торговать капустой и прочей сранью – плати за безопасность дюжим ребятам, а то неровён час, на товар кто-нибудь упадёт, колёса машины порежут ножом, стёкла разобьют, да и самому несговорчивому продавцу рожу могут отрихтовать в базарном туалете какие-то неизвестные отморозки.

Доходы кооператива «Удар» стали резко падать. Другие предлагали охранные услуги и дешевле, да и качество самих охранников у них было повыше, не зелёная пацанва в камуфляже, а бывавшие в армии мужики, и даже повоевавшие. Однако за первые три сытые август-сентябрь-октябрь кооператив «Удар» заработал 30 тысяч рублей. На текущие расходы вместе с зарплатами ушло 15 тысяч. 15 тысяч лежали в банке, и они Жеке сильно чесали руки вложить их куда-нибудь ещё. Банку он не доверял, предвидя будущее околпашивание народа государством.

В ноябре 1990 года доход упал с 10 тысяч в месяц до 5. А в декабре доходов почти не стало. В начале декабря на директора шахты Подосихинская, товарища Алексея Градского неизвестными бандитами было совершено разбойное нападение. Две девятки перегородили дорогу, и подошедшие молодчики в масках расстреляли директора, водителя и охранника, похитив при этом сумму в 3 тысячи рублей и золотые украшения. Потом тоже самое произошло с товарищем Анатолием Громовым, директором шахты Междугорная. На технологической дороге шахты на Ниссан Патрол директора шахты было совершено бандитское нападение. Тоже убили водителя и охранника. Охранник, как и в первом случае, был сотрудником охранного кооператива «Удар». Директор шахты получил ранение, хотя стреляли в упор. История попала в газету. Тут же всплыла информация, что в кооперативе это второй убитый охранник за последнее время, причём все убитые 17-ти лет, то есть несовершеннолетние.

По закону «О кооперации в СССР» членами кооператива могли быть граждане СССР, достигшие 16-лет, и в этом закон не нарушался. Не была незаконной и охранная деятельность. Про неё вообще ничего не указывалось, и она никак не регулировалась, значит, была абсолютно законна. Газетная статья гнала пургу, что дети охраняют денежные мешки от бандитов, и сами становятся жертвами бандитизма. Пошли уже возмущённые отклики от читателей в звонках и письмах. Дружно, как всегда, поднялись ветераны, и первичные ячейки коммунистов на предприятиях. Откликнулись профсоюзы, требуя у милиции провести проверку деятельности кооператива.

Статья явно смотрелась заказной, а нападения явно спланированы, чтоб опрокинуть именно их кооператив, и с этим надо было разобраться. Клиенты уже побежали, увлекаемые обрушенной репутацией.

– Чё, пацаны? Наехали на нас ,– сказал Жека, когда собрались вечером на втором этаже перетереть чё-почём. – Почитайте там газетку.

– Хрен знает, – Славян внимательно прочитал статью. – Наверняка под псевдонимом пишет.

– Как эту гниду вычислить-то? – разбушлатился Митяй. – Начистить бы ему рожу.

– Не. Дело не в этом. Этот Герасимович всегда пишет такую хрень, – не согласился Жека. – Он типа сторонник демократии, перестройки, против совков. Всегда за кооперативное движение и рынок. Постоянно чепушит то совковые заводы, то исполком. Но чепушит их со знанием, чтоб не сильно нарваться. И на партию никогда пасть не разевает.

– И чё? – недоумённо спросил Митяй.

– А то, что наехал он по чьему-то указанию, – отметил Славян, бросая газету. – Статейка-то заказная, походу...

– Найдём, кто написал статью – найдём, кто наших пацанов грохнул, – объяснил Жека. – Иначе нам крышка. И даже если придётся сдуться с охраной, пусть эти мрази ответят. Иначе они нас всегда валить будут. Не жить нам, пока не порешаем это.

– Чё делать? – сразу же спросил Митяй. – Как этого журналиста вычислить? В газету идти на разборки? Прошерстить всю конторку ихнию?

–Я в рожу его знаю, – уверенно ответил Жека. – У них к Дню журналистики всегда статейка с фотками и именами корреспондентов и их псевдонимами. Этот хрен единственный с бородой там.

– Давай. Только надо чтоб нас не узнали, – предупредил Славян. – Что б рожи закрытые были. Маски сделать из шапок. Шерстные распустить, чтоб до шеи налазили, и выреза сделать для глаз. Завтра, перед тем, как ехать, сварганим.

– Машину же надо, – встрял Митяй. – Никифырыч офигеет, увидев нас в деле.

– Нахера нам Никифырыч! – возразил Жека. – Нам Сахар прочуханного мужика прислал. Оперативный водила. С ним и поедем.

– Сами справитесь? – спросил Славян. – Надо будет тут кому-то торчать.

– Сами справимся. Я, Митяй и Крот. Сиди тут. Позвони щас Кроту, пусть завтра к 7 утра подтянется. Редакция газеты с 8 работает. К половине надо там уже быть.

Рано утром следующего дня Жека к 7 утра пришёл в кооператив. Вишнёвая девятка уже стояла у входа. Все в сборе. Сидят, молчат, курят. Жека сначала прошёл в подвал, достал ствол в наплечной кобуре из ниши за трубой отопления, финку положил в карман куртки.

– Ну чё? Готовы? – серьёзно спросил Славян. – Рожу-то этого терпилы помните?

– Помню. Он с усами и бородой. Узнаю влёт. Там светло, фонари светят.

– Ребята, а куда едем-то? – спокойно спросил Крот, видя как Жека и Митяй готовят шапки, разрезая их, и вырезая глаза.

– Банк идём ломить! – заржал Митяй.

– Несмешно! – строго ответил Крот. – Я должен заранее знать, куда мы едем, и зачем.

– Ты кто? Оперативный водила? Тебя нам Сахар вообще в нагрузку дал! – опять возбух Митяй. – Твоё дело – рулить, и сопеть в тряпочку!

– Тише, тише, братан! – успокоил Жека, свернул на время шапку, и надел на голову. – Он прав. Слушай, Крот... Тебе Сахар что сказал делать, когда сюда послал?

– Сказал всё делать, что скажете, – уверенно ответил Крот. – Мне похрен, что вы затеваете, но мне надо знать, куда мы едем, и зачем. Искать маршруты, пути отхода в случае шухера.

– Мы едем допросить одного гнилого кента, который обосрал нас почём зря, – объяснил Жека. – Журналиста. Ему кто-то набашлял, и сука похоронил нас своей газетёнкой. Мы думаем, тот, кто ему набашлял за статью, мочканул двоих моих пацанов. Чтоб развалить наше дело. Так тебе ясно? Схватим его за шкварник, увезём на шлаковый отвал, и там допросим.

– Мочить будете? – спокойно спросил Крот.

– Не знаю, как масть пойдёт, – пожал плечами Жека. – Скорей всего да. Он же нас сдать может или мусорам, или заказчику.

– Я тоже думаю, надо мочить, – согласился Славян. – Ладно. Давайте. Ни пуха.

– К чёрту! – засмеялся Митяй, разминая кулаки.

На сахаровской девятке стояла дорогущая зимняя шипованная «снежинка», которую и взять-то только по огромному блату можно было со склада, или на барахолке по цене в 2 раза дороже магазинной, по пятихатке за комплект. Поэтому ехала она шустро по снежному накату. По пустой дороге поехали на окраину центра, к металлургическому комбинату. Там и находилась редакция, почти под сенью дымящихся заводских труб. Сначала, во времена Сталина, называлась она «Сталинский рабочий», и была обычной заводской стенгазетой, рисованной от руки, потом многотиражкой, печатанной на ротапринте, а уже при Хрущёве, во времена оттепели, съехала с территории завода, и стала полноценной городской газетой «Н-ий рабочий», печатаясь большим тиражом в типографии. Газета всегда славилась своей демократичностью, писала неординарные вещи, даже во времена глухого застоя, а сейчас стала практически рупором перестройки. В газете писали всё. От сифилиса Ленина до убитых подростков-охранников из кооператива «Удар».

– Езжай до редакции! – махнул рукой Жека, и обернулся к Митяю. – Верёвку-то взял?

– Бельевая только! – показал тот белый клубок. – Щас сразу же развяжу, чтоб потом не пурхаться.

Редакция газеты «Н-ий рабочий» располагалась в одном здании с городской типографией, печатавшей всю печатную продукцию города – от мелких демократических газетёнок до ученических тетрадей. Большое квадратное двухэтажное здание располагалось в 100 метрах от городского отдела КГБ, но это нисколько не остановило пацанов. Тормознули недалеко от редакции, но и не близко. Крот как человек, по-видимому, бывалый и опытный, развернулся, и поставил машину так, чтобы посом сразу дать по газам, и умчать в закат.

Понемногу с трамвая на работу приходили люди, показывая пропуска на проходной типографии. Однако Жека был уверен, что этот журналюга не ездит на общественном транспорте, с другими сотрудниками. Слишком уж высокомерная холёная рожа у него была с наглыми глазами навыкат. Слишком прилизана бородка, и слишком бросалась в глаза белоснежная водолазка на виденной в газете фотографии. Такие не ездят среди простого народа, считая себя выше его.

Так и есть – Жека издалека увидел приближающуюся шоху. Перед стоянкой редакции она стала тормозить, и потихоньку свернула в проезд рядом с ней, чтобы свернуть на пустую парковку. Жека посмотрел на водителя – стопудово это был их типок – та же бородка и усы. Подождав когда водитель заглушит двигатель и закроет машину, Жека с Митяем надели шапки с прорезями для глаз, и пошли наперез водителю, до которого было метров 20.

Людей здесь было немного, всё-таки половина восьмого ещё. Темновато – свет лишь от дороги. Поэтому Герасимович обратил внимание на пацанов в масках на лицах, когда они подошли совсем уже близко. Ещё минута ушла на растерянность, и попытку понять, кто это. Не розыгрыш ли это коллег, или знакомых. А когда понял, что это пришли по его душу, делать что-либо было уже поздно. Мощный удар Митяя в челюху журналюги погрузил его в плотный нокдаун.

– Тихо! Не убей! – крикнула Жека, подхватив рухнувшего журналиста под мышки. – Бери за ноги! Потащили!

Крот вышел из машины, и открыл багажник. Положив туда потерявшего сознание журналиста, пацаны на скорую руку связали его бельевой верёвкой.

– Он же вроде в шапке был! – недоумённо спросил Жека. – Кажись, в норковой ушанке. Где щас-то?

– Да вон она лежит! – кивнул головой Митяй. – Показывая на шапку, валявшуюся на месте нападения. Но бежать за ней было поздно, из-за угла близко слышались голоса. Побежать за шапкой – привлечь к себе внимание. Крот махнул рукой, чтоб садились в машину, но осторожно, не хлопая дверями.

Люди, не обратив внимание на девятку, стоящую в проезде между типографией и соседним зданием, прошли мимо. Крот завёл машину и осторожно поехал к заводу, потом мимо него, проехал пару километров, и свернул на шлаковый отвал, куда возили отходы металлургического производства. Проехав сколько можно на легковушке, Крот тормознул между двумя двумя горами шлака, который сыпали сюда из железнодорожных ковшей, толкаемых тепловозом по железке.

Жека с Митяем вытащили Герасимовича из багажника девятки, и бросили на снег. Митяй побил его по щекам, приводя в чувство. Пока курили, журналист окончательно очухался. Увидев, где находится, сразу же завыл и запричитал, пока Митяй не заехал ему кулаком в ухо.

– Не ори, сука!

– Я спрашиваю коротко, – Жека приставил ствол к голове Герасимовича. – Кто заказал статью про кооператив "Удар"? Ну? Считаю до трёх. Раз... Два....

– Стойте! Стойте! Не надо! – заплакал журналист. – Это Шамиль! Шамиль Борноев! Кооператор с рынка! Известный в городе меценат!

– Меценат и извращенец, – усмехнулся Жека. – Сколько он тебе заплатил?

– Двести! Двести рублей! Сказал, чтобы в городе начался шум против эксплуатации детского и подросткового труда! Он убедил меня аргументами! Пожалуйста! Не надо!

– Чё, Жека, может оставить его ... – начал было Митяй, но грохнул выстрел. Жека выстрелил Герасимовичу в голову.

– Поздно... – философски сказал Крот, подошёл к трупу и обыскал его. Нашёл ключи от машины, ключи от квартиры, права, пропуск в гаражный кооператив «Металлист», пропуск в редакцию и кошелёк с деньгами. Всё сунул себе в карман.

– Выброшу потом. И машину со стояка заберу. Потом пацаны номера перебьют и толкнут на Кавказ.

Взяв тело журналиста под мышки и за ноги, пацаны бросили его в небольшую ложбинку, и забросали сверху большими глыбами ещё теплого шлака. Несколько ходок шлаковоза, и тело засыплет полностью, навсегда. Или оно сгорит под массой расплавленной массы.

– Куда ехать? – невозмутимо спросил Крот, глянув на Жеку.

– Гони на кооператив. Я потом поспать пойду домой. Давно во столько не вставал...

Глава 30. Римма Эдуардовна

– Значит Шамиль всё-таки... – задумался Славян по приезде пацанов на базу, и когда обсказали всё. – Это серьёзный кент. Авторитет. Чё он так? Неужели из-за Сахарихи всё ещё помнит? Из-за того, что ты его обломил и тёлку из-под носа ломанул?

– Они всю жизнь помнят, – заверил Крот. – И кровную месть всю жизнь будут замышлять. С ними только один способ есть. Вот так. Вжик!

Крот полоснул себя по горлу ребром ладони, и улыбнулся.

– Ладно, ребятки... Говорите, чё там у вас. Куда кого везти. А если некого и некуда, я домой. Звоните, если чё...

– Чё там у нас по работе на сёдня? – спросил Жека.

– Сёдня пока ничего, если не позвонят. А завтра... – Славян внимательно осмотрел общую тетрадку, куда записывал заказы. – Завтра нам надо будет сопровождать директора шахты Загорная из города Берёзки к нам, в город. Тут у нас в городе начинается международная выставка «Угледобыча 1990». Ну, типа там горные машины показывать будут, достижения народного хозяйства. Дорога к нам долгая, километров 40, машин мало, лес, тайга кругом. Мда...

– Думаю, там они и звезданут по нам в следующий раз, – задумчиво сказал Жека. – Чую, Славян, быть беде... Опять замочат кого-нибудь.

– Чё делать будем?

– Я вместо охранника поеду. Отобьюсь. Если повезёт, может, допросить удастся... Но в любом случае, будет видно, кто нас топит.

– Жека... Опасно это. Я с тобой, братан.

– Поехали, – согласился Жека. – Знаю, что опасно. Если они на двоих машинах, одному можно не отбиться с двух сторон сразу. Поработаем, как раньше.

– Поработаем, – усмехнулся Славян.

– Чё там? Ко скольки надо?

– Выставка начинает работу в 10 утра. В 9 утра нам надо отъехать из конторы шахты Загорной. Машина у директора Ниссан Патруль. Будут сам директор, его референт, ну секретарь, типа, и охранник шахтовый. Наверняка там дряхлый дед на пенсии с демократизатором. Потом поедем к нам в город, на выставку.

– Звони завтра чтоб Крот к 7 утра приехал. Поедем неспеша на шахту, чтоб по дороге посмотреть, где они могут напасть. Щас зима, таких мест не много, всё в снегу. Ладно. Я в технарь почапал, и так первую пару пропустил.

Зашёл домой, по быстрому перекусил, оставил матери сотню, и побежал на трамвай. Несмотря на деньги, Жека иногда нет-нет, да ездил на трамвае. Нравилось ему в толпе, с народом. На девчонок посмотреть, послушать, кто что говорит. Разговоры в основном, были за политику. Когда пустые магазины, трудно не тереть за политику. Обвиняли в основном, Горбачёва, что развалил страну, что раньше лучше было.

С этим трудно было не согласиться. Жека был 1973 года рождения, и прекрасно помнил конец 70х годов, хоть и был ребёнком. Помнил сырокопчёную колбасу на столе, помнил копчёную красную рыбу, красную и чёрную икру в баночках. Правда, он не ел её, даже плевался от вкуса, казалась невкусной. Помнил, как с матерью ходили в магазин, и ему покупали круглые шоколадки в золотинке, которые они называли «медальки», помнил и обычный шоколад фабрик «Красный октябрь», «Бабаевский». Помнил этот запах, когда мать разрывала упаковку и разворачивала вкусно шелестящую фольгу. Помнил печенье и конфеты в железных банках, красивые и вкусные. Сейчас это время по телевизору называли «застоем», и всячески разоблачали то, что происходило тогда. Однако Жека не помнил ничего плохого. Может, потому что маленький был...

В детстве они жили в двухэтажном бараке от железной дороги, рядом с вокзалом. Жека помнил, как ходил днями по пустырям, сшибая палками лопухи, и отбиваясь от свор собак. Помнил сараи и углярки рядом с домом. Колонку для воды на улице, за два дома, большой деревянный нужник рядом с домом, и сколоченную из досок помойку, где днём и ночью кишели крысы. Ни воды, ни туалета, ни канализации в бараке не было. Был он сделан ещё при Сталине из дерева, тростника и глины, для строителей металлургического комбината. Но и в 1970-е годы в нём всё ещё жили люди.

И тут он вспомнил бабку, мать отца, давно умершую. Была она староверка, из отдалённого таёжного села, жила с ними в бараке, работала где-то на станции аккумуляторщицей – заправляла и заряжала фонари осмотрщиков путей и вагонов. И имя у бабки было старинное, Авдотья. Была она сильно набожной. На кухне в углу висел сделанный из дерева крохотный иконостас, где висели три старинные старообрядческие иконы, похоже что, древние, почти чёрные от копоти веков. Когда начиналась гроза, бабка Авдотья зажигала у икон лампаду, наполненную чудно пахнущим маслом, расстелала белое покрывало на полу, становилась на колени и отбивала поклоны, стучась лбом о пол. Молилась она при этом какому-то Николаю, называя его Николой, чтоб он прекратил сотрясать землю. Это Жека помнил совершенно точно, хоть ему и было всего лет 6.

Так и доехал до технаря, предаваясь воспоминаниям детства. Приехал к началу второй пары. Сначала зашёл к Иванычу, учителю по теплотехнике и теплодинамике, пару которого пропустил. Зашёл на перемене, увидел недовольное лицо препода, и сразу в атаку.

– Сестра заболела, Николай Ваныч... Сидеть некому было. Я отработаю в случ чо.. Когда скажете. Мне и завтра тоже день надо – дела.

Жека положил полтос на стол препода и вышел из кабинета.

– Соловьёв! На уроки ходить надо! На работе так не получится у тебя! – засмеялся Иваныч, суя купюру себе в карман.

Второй парой была экономика. Этот предмет Жека любил. В первую очередь из-за преподавательницы. Звали её Римма Эдуардовна. Имя-то вычурное, но более всего вычурна сама Римма. Была она не первой свежести, лет 38-ми, но умело скрывала это. Только при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, что безжалостное время всё-таки подобралось к ней. Была она очень высокой, очень стройной и худенькой. Плюя на все этикеты, ходила на работу в красивых платьях, строго до колена, никаких мини, но при этом такого тонкого кроя, что под ними видно было абсолютно всё. В том числе и напряжённые торчащие как пули соски на небольших полукруглых грудях. Рукава Риммы Эдуардовны были до середины предплечья и позволяли созерцать тонкие руки и изящные кисти, ногти на пальцах которых были слишком длинны для какой-то черновой работы, и всегда окрашены кроваво-красным лаком. Жека сидел на первой парте, прямо перед ней, и видел всё это в мельчайших подробностях.

А если слегка заглянуть под парту, можно было видеть длинные тонкие пальчики ног с точно таким же кроваво-красным лаком, торчащие из босоножек Риммы Эдуардовны, потому что она всегда, в любое время года ходила в технаре без колготок, и в босоножках. То ли директора это устраивало, то ли всем было плевать. Впрочем, босоножки были не сильно открытые, и если иногда Римма Эдуардовна надевала бежевые колготки, так даже и незаметные. Понятно, что она переобувалась в учительской. Если красивые ноги, почему бы и не показать часть их вечно ненасытному молодому студенчеству. Нравилось ей так ходить, что тут поделать...

Была она на язык довольно острословна, да ещё и голос такой низкий, с хрипотцой, донельзя сексуальный альт. Похоже, Римма Эдуардовна курила. Но курила неприметно. Кроме Шанель номер пять, от неё ничем не пахло.

Естественно, все пацаны были влюблены в неё, и представляли во влажных мечтах, конечно же, одно – как они раздвигают Римме Эдуардовне ноги. Однако учительница ещё на первом уроке поставила границу.

– Сообщаю всем, – с улыбкой сказала она. – В кино, ресторан, на дискотеку можете не приглашать. Я учитель. Вы ученики. И наша коммуникация будет именно в таком вот ключе. А сейчас я расскажу, что такое экономика, и в чём разница между экономикой социалистической и капиталистической.

– А у нас разве есть экономика, – заржали пацаны. – В СССР ничего нет. Сахара и то нет. И муки. Ахахаха!

Перестройка шагала семимильными шагами, и то, за что сажали ещё лет 6-7 назад, сейчас говорили совершенно открыто, даже с какой-то пафосной смелостью. Я-де, за перестройку, демократию, и против совков!

– Если бы не было экономики, ты бы жил даже сейчас при свете лучины и в холодной квартире! – умело парировала училка. – Чтобы дома были тепло и свет, нужно добыть уголь, используя горные машины, заплатить их производителям и работникам, потом заплатить шахтёрам, обслуживающему персоналу, потом привезти их на станцию, отправить железной дорогой. И так далее. И каждая часть экономической цепочки должна работать не в убыток. Вот это мы и разберём. В том числе, почему сложилась такая ситуация, как сейчас.

Пацаны ещё тревожили возрастную бабёнку дурными вопросиками, а Жека смотрел на её торчащие из-под платья соски на маленьких грудях. С дальних парт их было невидно, а здесь только так. Жека представил, как ласкает их ртом... Чёрт... А куда ещё смотреть, как не на учителя? Иногда, правда, Римма Эдуардовна вскакивала с места, что-то рисовала, поворачиваясь к группе тонкой изящной задницей, обтянутой платьем, но потом садилась опять.

Естественно, чутьём самки, ждущей плоти, она прочухала, что Жека пялится на неё с близкого расстояния. И это ей, похоже что, льстило. Её устраивало такое вот любование с расстояния. Вот и сейчас... Жека посмотрел ей на белую шею, где не видно ещё ни одной морщинки, на ложбинку под ней с золотой цепочкой, скользнул на нежные тонкие пальцы с длинными красными ногтями, пишущие что-то на листке. То ли план уроков, то ли ещё что-то.

Неожиданно Римма Эдуардовна подняла глаза и посмотрела на Жеку. При этом улыбнувшись уголком рта. Её пальцы чуть дрогнули, и ручка выпала из них. Жека тоже смутился. Но не нашёл ничего лучше, чем посмотреть опять на груди Риммы Эдуардовны. Потом его ручка скатилась со стола, он поднялся, чтоб поднять его, и в полуметре от себя увидел тонкие пальчики ног с красными ногтями. Они сжались так, что стали абсолютно белыми. Римма Эдуардовна слишком эмоционально отреагировала на Жеку. И он вдруг понял, что она не спроста так одевается. А так как стал он человеком рисковым, то захотел проверить сразу же, что получится.

Когда прозвенел звонок, и все стали выходить, Жека выходил последним. Подойдя к двери, осторожно закрыл её на замок, и медленно подошёл к Риме Эдуардовне. Она, услышав, как щёлкнул замок, подняла голову, и посмотрела ярко накрашенными красивыми глазами на Жеку. В её взгляде... Было лишь лёгкое удивление.

– Соловьёв, чего тебе? – насмешливо спросила она. – Урок закончен, ты свободен.

Жека рукой погладил её нежную шею под волосами, и она вдруг закрыла глаза и прижалась головой к его руке. Это был непроизвольный знак, потому что она тут же откинула его руку, строго сказав :

– Руки держи на расстоянии. Ты что творишь? Что тебе надо?

Однако Жека ни слова не говоря, подхватил её под мышки, поднял, и посадил на стол. Была она, несмотря на свой высокий рост под 180, совсем худышкой и лёгкой. Как мешок сахара, килограмм 50, а то и ещё меньше. Веточка...

Жека одной рукой схватил её за талию. Какая она тонкая! Другой за голову и закрыл ей рот смачным поцелуем. И она ему ответила! Не выдержала! Да и то... Что ей терять-то... Жека нащупал под платьем маленькую грудь, нащупал её вечно набухший сосок, крупный как виноградина, потёр его через ткань, потом поднял платье, рывком снял белые трусики, и придвинул к себе...

– Соловьёв... Надеюсь, это останется между нами! – строго проговорила Римма Эдуардовна через десять минут, когда Жека собрался уходить.

Была она всё ещё порядком взбудоражена, и не могла прийти в себя. Сидела за столом, смотря на Жеку, и стуча наманикюренными ноготками по столу.

– Конечно нет, Римма Эдуардовна, – заверил Жека, подошёл, и снова засосал её на прощение, коснувшись грудей.

Выходя из кабинета, прикрыл дверь, и пошёл по почти пустому крылу на следующую пару, гидравлику, как вдруг из-за угла показался комсорг Владимир Станиславич. Жека чуть не столкнулся с ним, но вовремя тормознул.

– Во! Соловьёв! Хорошо, что попался! Ты объявление видел на доске?

– Нет. Не обратил внимание, – недоумённо ответил Жека. – А чё там?

– Знаешь... Мне не нравится твоё отношение к общественной и политической жизни, – сокрушённо покачал головой комсорг. – Собрание сегодня. После пар. В актовом зале. Ещё вопросы?

– Нет, – ответил Жека. – Ну ладно. Приду, раз так.

– Приходи. И не опаздывай. Будет важное объявление. И ничего не планируй сегодня на вечер.

После пар собрались в актовом зале. Было тут всё совково-деревянно. И духом застоя пахло за версту. Длинные секции дермантиново-деревянных сидушек, что стоят в кино, изрезанных и исписанных студентами, вышорканный линолеум. Отделка стен из лаковой обрешётовки с лакированными панелями. На возвышении большой стол, за солом большое алюминиевое панно с лицами Владимира Ильича Ленина, Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Под потолком старый красный транспарант «Народ и партия – едины», а поверх него более свежий плакат «Перестройка – дело каждого!»