Текст книги "Жека (СИ)"

Автор книги: Arladaar

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 25. Со Светкой на дачу

Летом батя заявил, что работы на дедовом участке много, и надо бы Жеке принять в ней самое активное участие. Для дачи дом ещё нормальный, а вот пристройки никуда не годились. Баня почти совсем завалилась. Пол прогнил, стены повело, печка развалилась. Проще было снести и построить новую. Жека смотрел на дверь высотой в полтора метра, и дивился – как в такую можно пролезть. Баня точно вся шла на слом, а потом на дрова. Свинарник, торчащий почти посредине участка, тоже оказался не нужен. Углярку и дровяник надо было переделать. Туалет покосился, колонка плохо качала. Изгородь полузавалилась. Но самое главное, погреб. Он тоже начал заваливаться, так как был обычный, земляной, и брёвна перекрытий, также как и доски стен, стали гнить и проваливаться. Пользоваться им было небезопасно, и требовался новый. Дед, когда был жив, на своё хозяйство или не обращал внимание, или руководствовался принципом – сойдёт и так. Работы предстояло очень и очень много. Но если отцу она была в радость, то Жеке нафиг не встала. Ему надо было решать дела в городе. Да и привык он к городской суете и шуму.

Правда, был ещё Серёга, и он-то, пойдя на каникулы, вдруг проникся, и стал часто ездить в деревню. Помогал бате, копал грядки, помогал садить, таскать воду, колоть дрова. Решил он идти в металлургический техникум в прокатчики. Специальность как раз для промышленного сибирского города. Восемь классов школы закончил так себе, но в металлургический и конкурса-то никакого не было, и поступил легко.

В конце мая Жека стал совершеннолетним. И прошло это событие, не затронув никого. Праздники Жека не любил, так же как и привлекать к себе лишнее внимание, поэтому проставился пацанам и всё. Сахарика собственноручно испекла тортик, и вручила Жеке прямо у его подъезда, подойдя на пятак в домашнем халатике.

Жека тоже ездил в деревню, а теперь уже и на дачу. И даже с Сахарихой. Однако с ней ездить... Сахариха, чуть повзрослев, утратила стыд совсем. Или это была такая форма подросткового бунта? Лифчик она летом категорически не признавала. При этом одеваясь в платьишки и сарафаны, которые годились разве что для подиума, а не для реальной жизни, в которой есть всякие озабоченные маньяки и извращенцы. Да и просто голодные до полуобнаженного тела мужики. Или завистники и завистницы.

Как-то выдался денёк, что на дачу ехать не получилось ни у кого из родителей. Брат тоже занят. И Жека решил поехать, поковыряться на природе, но тут же решил, почему бы не взять Сахариху. Та была в полном восторге – давно уже никуда не выбиралась, а лето опьяняло и манило. Манило всем – солнцем, теплом, громкой романтичной диско-музыкой почти из каждого окна.

Сначала надо было доехать до вокзала, зайти там в коммерческий, купить сигарет, что-нибудь из выпивки, газировки, и самое главное, пожрать – в деревне есть было абсолютно нечего. Ездили туда ещё эпизодически, и постоянно пищу не варили, даже холодильник не был включён.

Договорились со Светкой встретиться в 9 утра, и Жека уже две сигареты выкурил у её подъезда, пока она не соизволила выйти. На асфальте стоял мафон, громко изрыгая Технологию. Когда Сахариха вышла, Жека чуть не офигел. Сам он одел варёнки-пирамиды и белую рубаху с коротким рукавом. На ногах адики. Спортивная сумка через плечо. Просто, модно, но в то же врем и обычно – так мог одеваться и шахтёр, и бандит, и директор шахты. Сахариха вышла, и по её виду сразу можно было понять, что перед вами элита, плюющая на запреты, и на осуждение окружающих.

На ней была широкая соломенная шляпа. Да, да... Из тех, которые показывают только в кино, и которые носят только жёны и любовницы миллиардеров. Ну сами посудите – куда в СССР можно пойти в такой шляпе? В переполненный автобус или трамвай явно в ней не полезешь. Просто не поместишься. Что уже подразумевало, что возить такую красотку можно только на машине. Красивые глаза закрывали большие тёмные очки. Причём они были импортные и дорогие, потому что не пропускали вообще никакого света. Советские очки смотрелись черепаховыми, огромными, и в тоже время лишь полупозрачными. У Сахарихи очки были совсем чёрными, неширокими, и с краями, поднимающимися вверх, по американской моде 60-х годов. В сочетании с огромной шляпой они смотрелись обалденно.

Волосы у Сахарихи никогда не были блондинистыми, скорее, светло-светло русыми, но как они смотрелись, выбиваясь из-под шляпки! Они имели свои, природные крупные локоны, и как волны падали на спину, и тонкие нежные плечики. А если ещё тонкая белоснежная кожа, пухлые губы, правильные черты лица... А сарафан?

Он был очень короток, и сшит из какой-то цветастой бело-розовой ткани, очень тонкой и очень лёгкой, почти воздушной. Солнечные лучи пробивали его насквозь. И только широкие лямки едва-едва прикрывали упругие белые груди. На маленьких ступнях – босоножки из каких-то золотистых верёвочек. Такое ощущение, что она выписывала себе одежду по каким-то заграничным каталогам, а не покупала на народной барахолке, потому что в городе ничего подобного Жека и близко не видел.

Сахариха вышла из подъезда, держа через плечо большую вязанную сумку из дорогущего ротанга. Увидев Жеку, захихикала, подняла тонкие руки, и крутанулась на длинных ногах, потом замерев в эффектной позе, отставив в сторону стройную красивую ляжку.

– Ну как? Хихихи, – захихикала Сахариха, радуясь произведённому впечатлению.

– Н... нормально! – нашёлся что сказать Жека, глядя на подружку. А на неё куда ни глянешь, сразу офигеваешь. То взгляд падает на стройные голые ноги, то на почти обнажённые груди, то на нежную шейку, то на алый пухлый ротик.

– Чё уставился? – хихикнула опять Сахарика, и картинно протянула ему правую руку. – Пошли, тачло поймаем. Или ты как собираешься ехать? Я на электричке и автобусе не поееедуууу!

– Конечно на тачке, Свет... Сейчас поймаем. До вокзала. В кооперативный, еды купить надо.

– Нууу... – разочарованно протянула Сахариха. – А чё сразу не сказал? Я бы с дома взяла.

– Да мы быстро! Там затаримся, а потом сразу на такси или на бомбилу.

– Пффф! – презрительно фыркнула Сахариха, и пошла впереди, красиво размахивая руками, и виляя изящной задницей.

Пока шли до остановки, казалось, на неё смотрит весь город. Хоть район и спальный, а всё равно, погожим летним утром народу на улице порядком, и все встречные поперечные чуть не открывали рот при виде такой красотки. Мужики отвешивал рты и долго смотрела вслед, женщины завистливо хыкали, показывая вид, что им это безразлично, пенсионеры что то бормотали про себя, боясь сказать открыто, в первую очередь из-за Жека.

На остановке пока Жека договаривался с бомбилой, её кажется, осмотрели все, от школьников и их родителей на остановке, поехавших в парк, до водил, проезжавших мимо.

Жека тормознул семёрку, усадил Сахариху на заднее сиденье, сам сел на переднее, посмотрел назад, и первое, что увидел – крупные розовые соски подружки, дерзко смотрящие так, что даже пожилой водила, случайно бросивший взгляд в зеркало, покраснел от смущения. Сахариха без стеснения поправила лямки сарафана и уставилась в окно, даже не покраснев.

На вокзале вообще труба. Это место всегда было сборищем чёрт пойми кого, а в наступающие лихие годы – тем более. Толпы дачников, работяги, каталы , шашлычники, торговцы водкой, сигаретами, фарцовщики, спекулянты, гопники – все смотрели на Сахариху раскрыв рот. А ей хоть бы хны. Идёт вышагивая длинными ногами, и надменно смотрит туда – сюда. Конечно, если бы не Жека, давно бы её попробовали взять в оборот ушлые ухари. Только вот получилось ли бы это у них. Постоять за себя Сахариха умела, имея такого-то брата.

Купили в кооперативном всякой дряни. Тушёнку, сгущёнку, завтрак туриста, шоколад, кофе, конфет. Сигарет, бутылку коньяка. Сахариха одобрительно кивнула головой. Хоть она почти не пила, и в целом спиртное не уважала, но повеселиться любила.

У вокзала на площади стояли таксисты, и всё это были самые уважаемые люди в этой профессии. Элита. У таксиста на вокзале можно купить водку, сигареты, и презервативы. Магазинов круглосуточных не было, и только таксисты выручали страждущих. Таксисты знали, где заказать, и откуда привезти проститутку. Или драп. Таксистам сбывали ворованное, а особенно золото. Это был их всем известный заработок.

Естественно, что пятак на вокзале был местом хлебным, и работали здесь таксистами сплошь судимые раз да через раз. Цены были самые высокие, а счётчик не включался никогда – цены устанавливали сами шефы.

Люд прибывал в город разный – командировочные, вахтовики с севера, и прочие. И всех их опытный таксист мог разложить по масти, кто есть кто, чтобы содрать побольше. Однако Жека с Сахарихой не поддавались никакому анализу – такие люди, судя по прикиду и поведению, должны ездить на своей машине, а они садятся на такси. Впрочем, Жека цену знал. За четвертак любой бы согласился поехать в пригород.

Для Сахарихи почти никогда не выбиравшийся из дома, поездка на дачу, конечно же, была делом интересным и захватывающим. Поэтому она и вырядилась так. Что она ожидала увидеть в деревне? Уж явно не старый дом, сложенный из шпал. Однако виду не подала. Приняла всё как надо

А хозяюшка она была отменная... Пока Жека принес воды, она приготовила завтрак, вытерла стол, подтерла полы, прибралась в доме. И переоделась в купальник. Не загорать. Просто она так решила ходить. Сахариха загорать не любила – кожа у ней была белая, и очень нежная. Загар на неё не прилипал никак. Она сразу сгорала до красноты, поэтому даже не ездила с братом в Сочи, оставаясь на время у тетки.

Что делать молодому человеку, если рядом полуголая подружка? Целовать да миловать. Но нет. Жека крепился. Ведь для Сахарихи это была просто одежда. Да и Жека приехал не просто так. Батя надавал заданий по хозяйству. Понемногу начали разбирать дедовы городушки. Дед с бабкой по деревенской привычки, себе во всем отказывали, зато накопили целую кладовку одежды, одеял, простыней, покрывал.

Жека таскал из кладовки порченые молью дорогие пальто с караулевым воротником, новые, но погрызаные мышами покрывала, одеяла, постельное бельё. Всё,что копили всю жизнь, пошло прахом. Ради чего недоедали и недопивали?.

Сахариха вальяжно развалилась на старом кресле в теньке дома, попивала лимонад из гранёного стакана, и с умилением смотрела на работающего в поте лица Жеку. Потом, замучившись от безделья, сама включилась в работу, и стала помогать.

Во второй половине дня надоело ковыряться в грязи, и решили сходить на речку. А идти надо было через всю деревню, и Сахариха тут блеснула во всей красе, да так, что Женькину мать ещё долго потом местные бабки-сплетницы донимали расспросами, что за краля к ним приезжала.

Сахариха решила идти в купальнике, лишь накинув сверху яркое турецкое полотенце, чтоб не сгореть. И если груди и тело было при прикрыты от любопытных взглядов, то стройные ноги, торчащие из красных купальных трусов, совсем нет. А если добавить ещё огромную шляпу, очки, дорогую сумку, то облик девушки был поразительный. И шикарный. Чуть повзрослев, Сахариха стала знать себе цену. Делала регулярно маникюр с педикюром, и зажигала с красным лаком на ногтях пальцев рук и ног.

А деревня в то время была ещё слишком патриархальна, и даже можно сказать, старорежимна, в отличие от города. Если город колотился в тисках перестройки, то деревня отставала лет на пять. Перед сельсоветами реяли красные флаги СССР, и стояли белые гипсовые статуи Ленина и Брежнева. А кое где и Сталина с Хрущёвым. В клубах по вечерам показывали«Тихий дон», и «Весна на заречной улице», старые, чёрно-белые, ещё дедовы, а не «Маленькую Веру» и «Фаната», как в городе. В силе были ещё ветераны войны. Что такое 65 лет для мужика? Поголовно держали скотину. Женщины ходили в мужских пиджаках, ситцевых юбках и платочках на голове, даже в жару...

А тут представьте себе, по улице, средь лая собак и кудахтанья кур, идёт такая краля на миллион. Сахариха гордо шествовала по улице как королева,с любопытством и лёгкой тенью брезгливости рассматривая уклад жизни людей, совсем чуждых ей. Она не то, чтобы ненавидела или презирала из. Нет. Она была другой. Другого поколения. Более наглого и циничного, чем эти люди. Плоть от плоти дитя перестройки. Она тоже ходила в октябрятах и пионерах, со значком и красным галстуком. Но была уже совсем другой. Она не обращала внимание на окружающих, и делала то, что хотела и могла.

Впрочем, Жека был таким же. Просто он был из советской бедной семьи, а Сахариха из советской богатой семьи. Вот и вся разница между ними. Но они оба одинаково называли старорежимных людей совками, и с лёгкой тенью превосходства относилось к ним. Жека и Сахариха нашли друг друга в тени большого промышленного города, и подошли друг к другу идеально. Иначе и быть не могло.

Деревенские точно так же как городские, останавливались, и с большим изумлением смотрели на Сахариху. Она для них была как предвестник новой, совсем другой жизни, о которой у них совсем не было понятия.

Пока шли, успели прослушать почти полностью одну сторону «Комиссара». Жека сейчас больше тяготел к энергичной танцевальной музыке и синтипопу. Ласковый май понемногу сдувался, превращаясь в бесконечную череду альбомов малоизвестных исполнителей. Братья Гуровы, Крестовский Жеке совсем не нравились. Старый «Ласковый май»1987 года умирал вместе с СССР.

Был будний день, и народу на пляже не слишком много, потому спокойно расположились в теньке, под кустами – Сахариха не захотела лежать под солнцем, опасаясь сгореть. Накинула на песок плед, и разлеглась как королева, с насмешкой посматривая на Жеку, потом перевернулась на живот, и капризным голоском пропела:

– С тебя массаж. Только не щекоти, и чтоб не больно!

–А если больно? – рассмеялся Жека, массируя тонкие плечики, худую спинку, подбираясь к упругой заднице и нежным ляжкам.

– Эйй! Только не тааам! – взвизгнула Сахариха, пытаясь отмахнуться от наглых жадных рук.

Но переворачиваться ей было лень, и Жека легко исследовал тельце своей возлюбленной.

Потом пошли купаться. Вода за день нагрелась, и стала как в ванне. Сахариха постоянно дурачились и смеялась, наезжая на Жеку, а он все старался схватить и ощупать то, что так соблазнительном упруго торчало из-под купальника. И даже несколько раз удалось.

Полоскались до вечера, часов до 7. Хотели идти домой, но потом Жека вспомнил, что сейчас как раз должны гнать стадо частных коров с пастбища, и решили ещё задержаться на часок.

В 8 пошли домой. Подходя к мосту, Жека услышал стрекот мотоцикла и пьяные вопли. У моста был уютный закуток, заросший деревьями, и там в теньке местные парни устроили себе место для висячек. Сколотили из досок стол, скамьи. И каждый вечер до самой ночи собирались там, пьянствовали, лапали своих визжащих тёлок. Место это считалось нехорошим, и местные по возможности, старались вечером и ночью не ходить тут. Жека только услышал пьяные крики и маты, то сразу подумал, что быть мордобою. В прочем, за себя Жека не боялся, а вот за Сахариху – да. Ее тонкое тельце было плохо приспособлено для уличных драк.

Обойти пьяную кодлу никак невозможно – тропинка в деревню одна. Оставалось надеяться, что не обратят внимание, или забоятся наезжать. Жека не выглядел легкой лобычей. Но вот Сахариха... Ради такого сладкого кусочка деревенские могли полезть в драку. Да ещё и пьяные... Ещё и Светка... Ладно бы она хоть немного попридержала свой язык, но увы... Сахариха привыкла не обращать внимание на окружающих, и часто смотрела на них как на пустое место. Однако в этот раз это не получилось...

Глава 26. Деревенские магнитофоны

Сахариха даже не обратила внимание на пьяных деревенских – они жили вне её вселенной. Всё так же шла, подпрыгивая при каждом шаге, и отбрасывая длинные ноги вперёд. Что-то там щебетала и смеялась, иногда хватала Жеку за руку. А Жека шел мрачнее тучи. Но не говорить же подружке, чтоб вела себя потише и поосторожнее. Да она бы не поняла. Она принадлежала к людям, которые не ведут себя тихо и осторожно.

– Гляди, гляди,какая тёлка! Ничо у ней сиськи. А с ней кто? Ты знаешь его? – раздался пьяный вопль из-под деревьев.

– Не. Походу городской, – ответил сиплый голос. – Эй, ты кто?

Жека и Сахариха не обращая внимание на отморозков, прошли дальше. И тех это сильно задело.

– Ты! Чертила! А ну стой! Ты чё, припух что ли ? Стой, я тебе говорю!

– И тёлка борзая чё то... Давайте наедем на них!

Было слышно , как деревенские выползли из-под стола, роняя пустые бутылки на гравий, и побежали к Жеке и Сахарихе. И голоса и шаги слышались всё ближе.

– Эй ты, городской фраер, лови леща! – совсем рядом раздался сиплый голос. И в этот момент Жека вертушкой попал деревенскому прямо в сальную жирную рожу. Хрустнула челюсть, вылетели зубы. Раздался громкий вопль, и деревенский свалился на гравий. Бежавший за ним следом запнулся о лежащее тело, и тоже упал. Жека тут же приложил его в челюху, да так, что он отлетел обратно, и остался лежать на спине, рядом с первым.

Однако набегали ещё трое. И у одного нож. Нож был большим свиноколом, сантиметров 30 длиной. Таким забивали скот. А сейчас попытались забить Жеку. Но дело в том, что нападавший даже понятия не имел, что делать с таким большим ножом, просто беспорядочно размахивая им из стороны в сторону. Жека поймал его на очередном замахе. Правой ногой ударил в запястье, и нож вылетел, тут же подсечкой уронил на землю, и ребром ладони ударил по шее. Деревенский хрипнул и обмяк.

Двое оставшихся были сильно трусливы, чтобы нападать при таком раскладе дела, и выкрикивая грязные ругательства, побежали назад. На всё про всё ушло от силы пара минут. Даже магнитофон из рук не выпустил. Загасил ногами.

– Ну чё, Жекич, пошли, – невинном голоском прощебетала Сахариха, как будто ничего не произошло. Как будто так и надо, и это не на них только что бросались с ножом здоровенные детины. В ее мире это было обычное недоразумение, которое разрулил пацан. Взяв Жеку за руку, она потянула его прочь.

Придя домой, Сахариха достала бутылку коньяка. Но много не пила. Потом Жека поставил группу «Био», и как только заиграл медляк, песня «Белая роза», пригласил Сахариху на танец. Упругие груди, отделенные от него только купальником, прижимались все сильнее и сильнее, вызывая целую бурю чувств. Жека поднял её лицо обеими руками и зацеловал его, а потом поднял на руки, и понес на кровать...

Сахариха встала пораньше. Пока Жека лежал, закинув руки за голову, и наслаждался полнотой жизни, она уже успела открыть консервы, нарезать хлеб, поломать шоколад и конфеты, вскипятить чайник на плитке, заварить чай. В хозяйственности Сахарихе отказать было трудно.

– Ну ты что, лежебока? Вставай!

Она стояла в красном купальнике, облокотясь на дверной проем, и выглядела настолько свежей, чистой и невинной, что хотелось опять сгрести её в охапку, и обнять всю сразу.

А вставать совсем не хотелось. Куда торопиться– то? Утро в деревне, теплый ветерок, птички поют. Казалось бы лежи и лежи. Однако Сахариха опять подлезла и заныла:

– Ну Жеееееняяя! Когда домооой? Пожаааалуууйстааа!

Как истинно городскому человеку, деревенская жизнь ей мигом наскучила, и захотелось опять в город. Да и быт такой себе, чего уж там... Бегать в деревянный туалет на улице мало кому понравилось бы. Впрочем, Жека уже и сам хотел свалить. Делать тут особо нечего, а деревенский уклад уже надоел. Это сначала кажется, что цветочки и птички – лучшее, что может быть в жизни, но человеку живому, рисковому, привыкшему жить на отвяжись, в деревне не сильно-то понравится.

Позавтракали, и стали собираться. Электричка шла в 11. Отсюда на такси уже не уедешь. Однако как Сахариха в своем неглиже будет ехать в электричке, он просто не представлял. Всё решилось до обыденного просто. Когда проходили мимо большого дома с табличкой «Фельдшерский пункт», Жека услышал как играет музыка. Во дворе возился пожилой мужик лет 60-ти. Он ремонтировал «Москвич», а чтоб не было скучно, включил магнитофон. Жека с удивлением увидел, что магнитофон такой же как у него, только коричневого цвета.

– Тезка твоего! – засмеялся мужик и замахал рукой. – Недавно купил. Хороший аппарат!

–Почём взяли? – ради интереса спросил Жека.

– 185 рублей! —довольно ответил мужик. – У нас в сельпо ими всё завалено. Привезли ещё зимой. Штук 40. Наши купили несколько, и всё. Лежат мертвым грузом, никому ненужные. Я Аркадьевне сколько раз говорил, что наши ухари украсть могут, так она всё – нет, что ты... Да и делать решетки на окна некому.

– А вы нас до города не довезёте? – вдруг спросила Сахариха, уставившись на мужика своими изумрудными глазами, изобразив милую улыбку. – Я вам 50 рублей дам.

Она залезла в свою ротанговую сумочку, и помахала полсоткой, держа её своими белыми наманикюренными пальчиками. У Светки денег было – куры не клюют.

– Да я... Да конечно! – засуетился мужик. – Сейчас! Пять минут подождите!

Мужик наскоро прикрутил колесо, и выгнал машину на улицу.

– В город так в город. Садитесь пожалуйста. Только в магазин заедем. Надо продавщице сказать кое-что.

Москвич притормозил у сельпо, и мужик вошёл в здание. Жека следом. Сахариха следом за всеми. Она первый раз видела такой магазин. В этих магазинах всегда стояла огромная очередь, потому что продавали всё сразу – от продуктов до магнитофонов. Причём продавали странно – зачастую было так, что в холодильнике сельпо тухли ненужные деревенским жителям мясо и куры, которые в деревне не брали, потому что своего навалом, в то время как рабочие в городе голодали, и шли за мясом на рынок – в магазинах его не было. Или в городском универмаге десятилетиями лежали резиновые калоши, ненужные никому, а в деревне они были сильным дефицитом, хотя здесь они нужнее. Вот и сейчас. Привезли в сельский магазин 36 магнитофонов Томь-303, из которых деревенскими было куплено 6. Остальные в коробках лежали на складе, и увезти их было нельзя – показатели торговли снизятся, и план будет не сделан.

Всё дело в том, что в СССР огромной популярностью пользовались небольшие монофонические магнитофоны, вроде Томи. Они стоили относительно недорого, в пределах 200 рублей, в то время как более дорогие стереофонические магнитолы, или блочная аудиотехника, стоили в разы дороже. В городских магазинах недорогих магнитофонов не было почти никогда – их разбирали с бешеной быстротой.

Сахариха вслед за Жекой вошла в сельпо, и недоумённо огляделась – кроме банок с соком, сухарей, и консервов, здесь не было ничего. Ей, привыкшей с братом затариваться в кооперативных и коммерческих магазинах, это выглядело убогим. Наверное, только сейчас Сахариха увидела, как живут обычные люди, те же самые деревенские.

Мужик-водила о чём-то перетирал с продавщицей, Сахариха скучала, переминаясь с ноги на ногу, а Жека думал, как крутануться с магнитофонами. Можно купить их все, это же бешеный дефицит, но вот как продать подороже... На магнитофонах была написана фиксированная госцена, и дороже продать их было никак нельзя, если только... не написать в паспорте дописку, что при изменении схемы, цена может быть другой. Скажем, если купить 30 магнитофонов по 185, а продать их по 250, то чистая прибыль будет почти 2000 рублей. И это надо сделать быстро, пока о дефиците не узнали городские, и не ломанулись сюда за халявой.

Приехав в город, Жека первым делом проводил до дома Сахариху. Прям до самой квартиры. На прощание, глядя в её непокорные зелёные глаза, в шутку оттянул лямку сарафана, чтобы заглянуть вниз, на упругие белые полушария, но девочка отодвинулась от него и засмеялась, отгоняя жестами руки.

– Женька! Ты негодник! Пора и по домам! Ты меня ЗА-МУ-ЧИЛ!

Первым делом Жека зашёл к Славяну. Родители его были на работе, и он дома висел один, сестра отдыхала в пионерлагере. Вышли на балкон, покурили. Жека обсказал ситуацию с магнитофонами.

– Тут главное не купить, – задумчиво сказал Славян, пуская синий дымок Мальборо. – Самое главное как продать дороже госцены. А так какой резон – разве что через коммерческий... Это опять к кому-то в центре придётся залазить. А вдруг ещё и кинут, если крутые, тот же Добей. С него чё, с комка – сёдня открыл, завтра закрыл, всех кинул, и уехал на Гаваи.

– Сдавать надо туда, где не кинут, – уверенно ответил Жека. – На завод тот же. Или на кондитерскую фабрику.

– И как это будет выглядеть? – недоверчиво усмехнулся Славян. – Через кассу взаимопомощи что-ли продавать?

– Нет! – не согласился Жека. – Не в кредит, а под зарплату.

– И в чём выгода-то? Что делать? – всё так же недоверчиво покачал головой Славян.

– Покупаем магнитофоны по госцене, продаём фабрике по своей цене как товар народного потребления, проданный кооперативом, фабрика продаёт магнитофоны рабочим под зарплату по госцене, и вносит их на свой счёт как погашение выданной ссуды на оплату магнитофона. Разницу делим между тобой и мной. Но сначала надо будет кинуть директору 500 колов чтоб согласился. Таким образом и народ не бухтит, и ОБХСС не доколупается.

– Это всё зависит от директора, – заметил Славян. – Откажется намутить, и ничего не получится.

– Посмотрим, – усмехнулся Жека.– Сначала мафоны купить надо. Мы их всегда толкнем, вопрос во времени.

– Никифоровича вызвонить?

– Звони.

Когда здание кооператива было полностью отремонтировано, пацаны сходили на пустырь, и забрали остатки денег. Осталось негусто, чуть менее половины, но на текущие расходы пока пойдет. Не доверяя сейфам, оторвали одну половину пола и наличку хранили под ней. Вот и сейчас понадобилось. Стволы и ножи спрятали в подвале, за трубами отопления, в нише.

В кооператив купили стол, стул для Славяна, небольшой шкаф для бумаг и несколько диванов, чтоб зависать, когда соберётся толпа.

– Чё, прям завтра поедем? – спросил Славян, набирая номер гаража автоколонны.

– Завтра. Прямо с утра. Куй железо не отходя от кассы, – рассмеялся Жека. – И надо бы среди пацанвы местной слухи пустить, что идёт набор в охранники. Только с 16 лет. С 16 уже можно в кооперативе работать. Пока поднатаскаем, как раз 18 исполнится.

Договорились с Никифоровичем, чтоб завтра подъехал к 9 часам утра. Поехали втроём, опасаясь, что деревенские наехать могут. С деньгами неохота было рисковать. 5550 рублей везли с собой. Но прошло все как по маслу. Продавщица в сельпо конечно, офигела, когда у неё кооператоры скупили сразу все магнитофоны. Но была довольна – сделала месячный план. Только одна загвоздка – инкассаторы приедут только в пятницу.

– Уж и не знаю как быть, – посетовала продавец, полная простодушная женщина лет 50. – У нас тут такие говнодавы, что запросто залезут.

– А что, залазили? – ненароком поинтересовался Жека, наблюдая, как она прячет пачку денег не в кассу, а запихивает за пачки с сухарями на витрине.

– А то! – с негодованием возмутилась продавец. – Всё водку ищут. А где ей взяться-то? Даже вина нет. Хорошо хоть магнитофоны вы купили, а то лежат, пылятся.

Жека осмотрел магазин – даже решёток на окнах не было. Они закрывались ставнями изнутри на простые шпингалеты. А на одном окне, через который принимали товар, вообще обычный крючок, который с улицы легко поддеть чем-нибудь. Хотя бы тем же ножом, или отвёрткой.

"Придётся остаться поработать на даче", – подумал Жека.Придётся остаться поработать на даче", – подумал Жека.

– Коробок-то много, – осторожно сказал Никифырыч, помогая таскать маогнитофоны. – Лишь бы в машину влезли.

– Уеду на электричке, не проблема, – заявил Жека. – Да у меня тут у отца дом в деревне. Зайду, помогу по хозяйству. А вы езжайте, там разгрузите. А я завтра приеду.

Жека подмигнул Славяну, и тот сразу всё понял, ухмыльнувшись в ответ. Жека решил ломануть сельпо, пока там ещё лежат деньги. А их было более 5550 рублей. Что они сами привезли сегодня.

Славян и Никифырыч уехали, нагруженные магнитофонами, а Жека постоял, покурил, зашёл в сельпо, купил хлеба, консервов, деревянных залежалых пряников, и пошел к отцу.

Тот не ожидал Жеку, поэтому слегка подкалдырился, но в меру.

– Да я ненадолго! – уверил Жека. – Завтра утром уеду. На первой же электричке, в 6 утра. Дела в городе.

– Это хорошо, Женька что ты в люди выбился! – твердил захмелевший батя. – Учись. И нам с матерью. И братьям – сестрам подмога.

Почти весь день ковырялись по хозяйству. В основном разбирали дедову баню. А разобрать её было не так-то просто. В трухлявых бревнах завелись муравьи и осы, и каждое бревно, падая на землю, изрыгало полчища насекомых. Приходилось всё бросать, и идти курить, пока они не разбегутся. Так понемногу и прошел день.

Стрёмно конечно, что без мафона, скучно работалось, но ничего. Один день и потерпеть можно.

Вечером смотрели программу «Время». В стране неспокойно. Полыхнуло в Абхазии, Карабахе. Шел 28 съезд партии, и на нем Бориса Ельцина исключили из рядов КПСС. Была создана Компартия РСФСР. Назревал раскол страны.

– Контрреволюция! За что деды боролись! – чуть не кричал подвыпивший отец. – Это же предательство! Сепаратизм! До чего дожили, Женька! Уже на базаре окурки в баночках продают! Литровая банка 3 рубля!

Отец долго ещё возмущался и плакал. Однако Жека знал, что все эти слова – пустая говорильня. Никто не сделал бы ничего, рухни СССР хоть завтра. Всем пофиг. Когда пустые магазины и вся еда по талонам, отстаивать оказалось нечего и некому.

Жека проснулся ночью. Взял длинный нож и выдергу на всякий пожарный. Надел верхонки, чтоб не наследить. Пошёл на дело. По деревенской улице идти не стоило – могли запалить, да и собаки подняли бы шум. Поэтому Жека пошёл задами. Перелез через ограду, и пошел по бурьяну коровьими тропками. Идти пришлось порядком, километра 2 по горе. Хорошо что ночь лунная и звёздная была – видно хорошо.

Спустившись с горы к магазину, попробовал сорвать замок, но возиться пришлось бы порядком– проушины были прибиты толстыми гвоздями. Проще открыть окно для выгрузки товара. Правда, находилось оно со стороны улицы, и это было палево. Оставалось надеяться, что по улице ничто не пойдет. Магазин стоял на конце села, у самой остановки электрички, и люди ходили тут только на неё.

Поддел ножом крючок с внутренней стороны ставни, откинул его, и залез внутрь. В магазине темнотища, и иногда приходилось подсвечивать спичками. Быстро нашел пачку денег, спрятанную продавщицей на полке, и взломал кассу. Взял ещё оттуда почти штуку, 989 рублей. Потом так же вылез из магазина, и пошел на остановку.

До электрички было ещё с час. Начал заниматься рассвет, закукарекали петухи, замечали коровы. Деревня просыпалась. Жека пошёл по путям по направлению к городу. До следующей остановки пара километров, и за полчаса рассчитывал как раз дойти. По пути выкинул в болото нож, выдергу и верхонки. Этого добра на даче было навалом.