Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
– Гости растворились в «Белизне». – я подождал, пока за его спиной стихнет очередной треск. – Я скупил всё с первого уровня. Магазин разблокировал позицию ноль. Автоклав запустился и установился в заархивированную комнату. Мне нужен доступ.
Трубка замолчала.
Не так, как замолкают, когда связь рвётся. Скрежет на фоне остался, сирены остались, но всё это вдруг стало далёким, будто он отошёл от них на несколько шагов или прикрыл телефон ладонью.
– Что? – сказал он. – Повтори. Какая позиция ноль?
– Вектор-ноль. Концептуальный автоклав-пересборщик. Мне его каталог предложил. Я его купил, запустил и накормил.
– «Вектор»⁈ – голос у него сорвался совсем. – Магазин не мог тебе выдать «Вектор». Это не… это доступно только…
Он заткнулся. Резко, на середине. Я услышал, как он втянул воздух через зубы.
– Только кому? – спросил я.
– Неважно.
– Мне важно. Кому, Илья Сергеевич?
Лера у меня за спиной тихо втянула воздух. Я редко называл его по имени-отчеству вслух. Я вообще не был уверен, что ему это понравится.
– Правда предложил? – спросил он вдруг совсем другим тоном. Тихим. – Сам? Без запроса? Я ни разу не видел, чтобы…
И опять осёкся.
Вот тут я его и почувствовал. Как чувствуешь, что у ящика на складе гнилой угол, который можно поддеть ломом. Человек, который полтора месяца объяснял мне, что демоны это пьяные ролевики, впервые не знал, что сказать.
– Слушайте, – сказал я. Спокойно, как на кассе. – Давайте я вам расскажу, как прошла моя смена, а вы потом решите, занят вы или нет. У меня с одиннадцати часов эмбарго, которое вы ввели, а мне его держать. Ко мне приходила замдекана с моей зачёткой. Ко мне приходили две сестры из Особняка, и одна чуть не пробила мне грудь кулаком. Ваша касса взяла мою почку в залог, потому что я не захотел скормить свою стажёрку печке в генераторной. Потом ко мне пришла хрустальная тётя и захотела купить того же стажёра. Я её переоформил в топливо. По договору с подписью. А теперь мне говорят, что я стажёр и мне не положено.
– Кротов…
– Я не закончил. Вы мне второй месяц рассказываете про пьяных кладовщиков. У нас в стене, возможно, сидит прошлый кассир. Вы это знали. Знали, что Влад копил на выкуп, и знали, куда он пропал. Вместо того, чтобы рассказать, как всё обстоит на самом деле, вы пели мне про KPI.
– Ты не понимаешь, о чём говоришь, – сказал он, и в голосе прорезалось что-то знакомое, начальственное. – Есть вещи, которые стажёр…
– Я сегодня за ночь сделал вам двести восемьдесят процентов биомассы. – я посмотрел на экран. – У вас сеть сыплется, а у меня реактор сытый и гудит. Вам нужна точка, которая работает? Или вам нужна точка, где кассир через тридцать секунд обосрется, дёрнет рубильник и запрется до утра за тремя засовами?
На фоне что-то взорвалось. Глухо, через несколько стен. Он выругался, длинно, грамотно, как ругаются только бывалые топ-менеджеры.
Отсчёт на экране показывал девять.
– Отмени тест, – сказал он.
– Расскажите про дверь.
– Отмени тест, идиот, у тебя автоклав в фазе пищеварения, если ты сейчас ему отрубишь…
– Шесть секунд.
– Хорошо! – рявкнул он так, что динамик захрипел. – Хорошо. Отменяй.
Я нажал N. Экран мигнул и снова позеленел. Отсчёт исчез.
Он долго молчал. Потом сказал, медленно, будто каждое слово ему приходилось выкупать из собственного кармана:
– Замок там не электронный. Механический, старый, «Сувальдный-3», такие ставили на режимные склады. Терминал его не откроет и я его не открою, у меня туда ранга нет. Код набирается руками. Его знает только тот, кто там был в момент архивации или раньше. Кто вышел оттуда своими ногами.
– Кто оттуда выходил своими ногами?
– Я не знаю, Кротов. – это прозвучало честно, и от этого стало хуже. – Я туда не заходил. Мне хватило того, что я видел на мониторе.
Сирена на фоне взвыла и смолкла.
– И ещё, – сказал он сухо. – То, что ты там увидишь… Тебе это очень не понравится. Я предупредил. Дальше сам. Я оффлайн.
Связь оборвалась, без гудка, просто наступила тишина.
Я положил телефон на прилавок экраном вниз. Лера смотрела на меня поверх остывшего кофе.
– Ты только что наорал на хозяина магазина, – сказала она.
– Я провёл с ним рабочее совещание.
– Ты угрожал ему выключить свет.
– Это называется твёрдая переговорная позиция, – я встал. Колени всё ещё были ватные, но дрожали уже меньше.
– Угу… ясно. А что с паролем?
С паролем… В первый же день Фина ушла в этот тупик, встала у тёплой стены и долго водила пальцами по воздуху. Она стояла и делала одно и то же движение, раз за разом, и щёлкала языком в такт. Несколько коротких щелчков и потом длинный…
Мы снова стояли в тупике. Втроём, если не считать Котю, который проснулся, пришёл следом и сел у моих ног, глядя на дверь круглыми глазами. Металл стал ещё отчётливее, левая половина почти прогрузилась, осталась только мутная полоса у косяка. От двери шёл жар, ровный и тихий, как от печки, которую протопили с вечера.
– Фина, – сказал я. – Твой выход. Вспомни, что ты делала руками.
Она повернула голову. Посмотрела на меня, на дверь, на замок. Сначала с тем самым выражением зависшего компьютера, потом что-то у неё в лице поменялось. Ушла вся живость, которую я видел пять минут назад, когда она меня обнимала. Глаза остекленели, стали плоскими и пустыми, как у куклы в витрине «Детского мира». Это было страшнее активированных рогов.
Она подошла к замку медленно, ровно, будто её вели на верёвочке. Подняла руку. Пальцы легли на кнопки сразу, без поиска, на четыре одновременно, большой, указательный, средний и безымянный, на разных уровнях, и нажали их коротким уверенным движением. Так нажимают выключатель в квартире, где прожили двадцать лет.
Замок сказал «щёлк», потом ещё раз «щёлк» и наконец тяжело «клац».
Фина опустила руку и замерла.
Внутри двери что-то провернулось. Медленно, с глухим протяжным стоном, как поворачивается в старом доме ржавый вентиль на трубе, которую не трогали с перестройки. Многопудовый засов поехал в сторону, я слышал, как он трётся о направляющие, сантиметр за сантиметром.
Потом зашипело. По краю двери, в щели между сталью и косяком, пошёл воздух, тёплый и плотный, выравнивая давление. Он ударил мне в лицо и пах так, что у меня в горле встал ком. Старой фотобумагой, как в бабушкиной кладовке, где хранились альбомы. Квасом, тем самым, из Нижнего ящика, свежим. И горячим металлом.
Котя у моих ног зашипел и прижал уши.
Дверь скрипнула и отошла от косяка на пару сантиметров.
Следующая глава доступна платно.
За наградку 50 ₽ и больше выдаю чибик горячих девочек из Клуба Полночь
За наградку 1000 ₽ и больше (либо помощь с опечатками, либо активные и интересные комментарии, либо подписка на Бусти уровня Бог-Император) упомяну ваше имя/ник в Золотом ЧЕКЕ в финале книге для вечной памяти потомкам и моей вечной благодарности.

Глава 12
Билет в один конец
Я упёрся в дверь ладонью и толкнул. Она не поддалась, тогда я навалился плечом. Створка нехотя поехала внутрь, с тем тягучим скрипом, с каким открываются только двери, которые очень давно никто не открывал. И очень не хотел, чтобы открыли.
Фина проскользнула у меня под локтем раньше, чем я успел сказать «стой».
– Фина, подожди, там темно, мы же не знаем…
Она не подождала. Шагнула в темноту так, как я захожу в собственную подсобку после смены: не глядя под ноги, не вытягивая рук. Сделала три шага, повернулась на пол-оборота влево и, не глядя, протянула руку к стене. Пальцы нашли что-то в черноте. Щёлкнул тумблер, тугой, советский, с тем характерным «чпок», после которого у бабушки в кладовке зажигалась лампочка.
Под потолком загудело. Лампы Ильича, три штуки на перекрученных проводах, мигнули раз, другой, потом разгорелись тускло и рыже. Как будто им тоже было лет сорок и вставать с утра они не любили.
– Она знала, где выключатель, – тихо сказала Лера за моим плечом.
– Может, угадала, – сказал я.
– Денис. Она его даже не искала.
Я промолчал, потому что спорить было не с чем.
Комната… размораживалась? Прогружалась? Другого слова я подобрать не мог. Справа от двери штукатурка была ещё полупрозрачной, сквозь неё просвечивала кирпичная кладка, а сквозь кладку, если присмотреться, какая-то серая муть. Как на экране, когда видео тормозит и картинка идёт квадратами. Пока я смотрел, квадраты мельчали, стена «догружалась», и с потолка сыпалась побелка, сухая, мелкая, мне прямо за шиворот.
Пахло всем сразу: озоном, как после грозы, кислым проявителем, машинным маслом и квасом. Свежим, сладким, будто кто-то только что открыл бутылку и поставил на стол.
Из решётки вентиляции под потолком тянуло холодом. А в центре комнаты стоял жар, такой плотный, что воздух над полом дрожал.
– Проветрить бы, – сказал я, просто чтобы что-то сказать.
– Форточку открой, – фыркнула Лера. – Там, между Изнанкой и сороковым годом.
Котя остался на пороге. Сел, обвил лапы хвостом и смотрел внутрь, не моргая. Заходить он явно не собирался.
А потом я увидел агрегат, и про форточку забыл.
На экране Терминала «Вектор-0» был строчкой зелёного текста. Во плоти он занимал половину комнаты. Пузатый, клёпаный, из чугуна, обшитого по бокам тусклыми серыми плитами, наверное, свинцом. Он был похож одновременно на автоклав из районной больницы, на торпедный аппарат из фильма про подводников и на котёл, которым отапливали бы небольшой посёлок городского типа. По брюху шли ряды заклёпок, каждая с мой большой палец. На боку, на латунной табличке, проступало заводское клеймо: «ВЕКТОР-ГИДРАВЛИКА. ИЗДЕЛИЕ 0 / 1978».
– Ровесник генератора, – сказал я. – Урал тоже семьдесят восьмого.
– Ровесник, – повторила Лера. – Или брат.
Из задней стенки агрегата уходили в стену трубы. Толстые, в обхват, обмотанные чем-то вроде асбеста, перетянутые хомутами. Я прикинул направление, повернулся, прикинул ещё раз и почувствовал, как у меня медленно встают волосы на затылке.
– Лер. Вон за той стеной у нас что?
Она посмотрела, нахмурилась, потом до неё дошло тоже.
– Щитовая.
– Щитовая, – сказал я. – И люк в полу. Тот самый, в который я полчаса назад закидывал половину пальто. Я думал, он куда-то вниз уходит, в коллектор. А он сюда уходит. Это не печка, это воронка. Загрузочная. Печка всегда тут стояла. Сорок лет за стенкой, Лер. Я на неё спиной спал.
– Ты не спиной спал, у тебя подсобка дальше.
– Не важно, – сказал я. – Мне так страшнее, не мешай пугаться.
Агрегат урчал. Сыто, утробно, как кот после миски, если бы кот весил шесть тонн. Спереди у него были смотровые окошки, круглые, из толстого мутного кварца, забранные решётками. Изнутри они полыхали. Не огнём, а светом, раскалённым, переливчатым, как будто внутри кто-то разбил сразу сто люстр и все осколки поймали солнце. По стенам комнаты от этих окошек ползали радужные пятна.
Я знал, что там сейчас горит, и смотреть не стал.
Над окошками висели манометры, латунные, с потёртыми стёклами. Стрелки двигались медленно, по миллиметру. На одном шкала была подписана «ДАВЛ.», на втором «ПЕРЕВАР.», на третьем ничего не было подписано, зато там стрелка уже лежала в красном секторе и выглядела вполне довольной.
– Фаза пищеварения, – сказал я. – Директор не соврал хоть в чём-то.
Фина стояла посреди комнаты и не двигалась. Смотрела на агрегат, наклонив голову, в той своей любимой позе зависшего компьютера. Потом медленно пошла вдоль стены, мимо стеллажей.
Стеллажи были забиты папками. Картонными, серыми, с тесёмками, как в любом советском учреждении. Я вытащил одну наугад. Внутри лежали чертежи, но от жара чернила спеклись в бурые разводы, и разобрать можно было только отдельные куски: стрелку, кусок окружности, слово «допуск» и чей-то очень злой восклицательный знак на полях. Остальное превратилось в карту несуществующего материка.
– Здесь не жили, – сказала Лера, оглядываясь. – Ни кровати, ни чайника. Это скорее штаб.
– Или лаборатория.
– Или и то, и другое. Посмотри на стол.
В дальнем углу стоял рабочий стол, обычный, канцелярский, с тумбой на один ящик. На нём под слоем пыли стояли две кружки.
Первую я узнал бы из тысячи, потому что у меня в подсобке стоит её близнец. Толстая, фаянсовая, со сколом на краю, а внутри наросла бурая чефирная корка, которую уже не отдерёшь никакой «Белизной». Кружка человека, который не спит ночами и заваривает чай так, чтобы ложка стояла.
Вторая была металлическая, походная, эмалированная и чистая. Пыль лежала на ней снаружи, а внутри ни налёта, ни пятнышка, как будто из неё пили только воду и сразу мыли. На ручке была выцарапана линейка засечек, мелких, ровных, на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга.
Я машинально вытащил мультитул, щёлкнул линейкой и приложил. Два миллиметра, два, два, два… Я насчитал сорок одну засечку и бросил.
– Кто-то считал дни, – сказала Лера.
– Или чашки, – сказал я. – Или людей.
– Спасибо, Денис. Очень бодрит.
Над столом висел лист фанеры, прибитый к стене четырьмя гвоздями. Доска для планирования, как в любом штабе. И на ней надписи каким-то чудом уцелели. Я подошёл ближе, и меня продрало холодом, хотя в комнате было как в бане.
Там был наш магазин. Нарисованный от руки, но узнаваемый: торговый зал, прилавок, склад с квадратом подъёмника, коридор, тупик. От подъёмника вниз уходили стрелки с подписями «1-й гориз.», «2-й гориз.» и ещё одна, которая упиралась в край фанеры и подписана не была вообще. Сбоку, столбиком, расписание смен, с датами, которые я не узнавал.
Писали на доске двое, это было видно сразу.
Первый почерк я знал. Мягкий карандаш, наклон вправо, буквы налезают друг на друга, как будто рука не успевала за головой. Этим почерком было написано «Беги отсюда» за моим обогревателем, этим же почерком на обороте чеков. «Котя спит здесь – проверить», «Шеф НЕ видит?», «сколько осталось???», три вопросительных знака, продавленных до дыр в фанере.
Второй почерк был другим. Пугающе другим. Ни одного наклона, ни одной лишней черты. Буквы стояли ровно, как на трафарете, одинаковой высоты, с одинаковыми интервалами, будто их не писали, а печатали. Строчки шли параллельно краю фанеры с точностью, которую я видел только у Фины, когда она раскладывает специи.
«Лимит времени 03:33».
«Узел нестабилен».
«Директор не видит сектор 0-бис до снятия пломбы».
«Допуск через Вектор».
Никаких вопросительных знаков. Тот, кто это писал, вопросов не задавал. Он ставил задачи.
Я обернулся. Фина стояла у стеллажей и смотрела на доску поверх моего плеча. Лицо у неё было пустое.
– Она так пишет, – шёпотом сказала Лера.
– Она вообще не пишет, Лер. Она немая.
– Я про буквы. Ты помнишь, как она стулья выравнивала в «Био-Тесте»?
Видел. Я отвернулся от доски, потому что смотреть на неё дальше было вредно для психики, а шкала Разума у меня и так сегодня жила не по средствам.
У двери, в углу, куда я сначала не посмотрел, валялся рюкзак. Брезентовый, армейский, цвета хаки, с кожаными ремешками. Он был наполовину расстёгнут, и часть вещей вывалилась на пол, будто его уронили на бегу или выдернули из рук.
Котя на пороге вдруг поднялся, прошёл в комнату впервые, осторожно, на полусогнутых, и ткнулся мордой в рюкзак. Понюхал. Потёрся щекой о брезент, долго, с нажимом. Потом сел рядом, привалился к нему боком и затих.
Я присел на корточки. Руки не дрожали, я за этим специально проследил.
Деньги. Пачка обычных рублей, перетянутая резинкой, тысячи и пятисотки. Под ней, отдельно, в целлофановом пакете, старые советские червонцы, красноватые, с Лениным. Смена одежды: футболка, носки, трусы, свёрнутые в рулончики, как сворачивают люди, которые часто переезжают. Паспорт. Я его открыл, хотя знал, что увижу.
«Владислав». Фамилия была на месте, но почему-то я не мог ее запомнить, взгляд соскальзывал, как с замазанной строчки в документах. Зато фотографию я разглядел хорошо. Худой, лохматый, глаза уставшие. Нормальный парень. Похож на меня, если честно, только без синяков под глазами, на фото их ещё не было.
Между страниц паспорта торчал билет. Настоящий, бумажный, РЖД. «Москва – Владивосток». Плацкарт, боковое верхнее. В один конец.
– Он не психанул, – сказал я. Голос у меня был ровный, кассовый. – Шеф говорил, что Влад психанул и свалил, даже расчёт не забрал. А он копил, упаковал трусы рулончиками, Лер. Человек, который психанул, трусы рулончиками не сворачивает.
– Он хотел уехать насовсем, – сказала Лера. – Как можно дальше. Туда, где Магазина нет.
– Боковое верхнее, – сказал я. – Семь суток на боковом верхнем. Вот настолько ему тут было хорошо.
Лера не ответила. Она смотрела не на рюкзак, а дальше, на пол у агрегата.
От рюкзака к «Вектору» тянулись полосы. Широкие, смазанные, в пыли, будто по полу волокли что-то тяжёлое. В полосах темнели пятнышки, мелкие, бурые, засохшие до черноты. Я не сразу сообразил, что это, а когда сообразил, мне захотелось, чтобы там оказалось машинное масло.
Полосы кончались у загрузочного люка. Спереди, под смотровыми окошками, у «Вектора» был свой люк, круглый, с рычагом задрайки, как на подводной лодке. Видимо, сюда загружали напрямую, без воронки в щитовой.
Горловина люка была стальной, толщиной в мою ладонь. И в этой горловине были вмятины.
Я подошёл ближе. Пять вмятин с одной стороны. Продавленные в металле, глубокие, гладкие по краям, будто кто-то прижал к стали пальцы, а сталь была пластилином. Узкие, длинные пальцы. Ниже, на полу, царапины, глубокие борозды, пропаханные в бетоне. Каблуками. Кто-то упирался ногами изо всех сил, так, что ботинки скребли бетон до крошева.
– Это он, – сказал я. – Это Влад держался. Пальцами за косяк, ногами в пол. А его толкали внутрь.
– Нет, – сказала Лера.
– Что «нет»?
Она присела рядом, не касаясь ничего, и показала пальцем, не дотрагиваясь до металла.
– Посмотри на вмятины. Влад держался бы, как человек. Пальцы ползут, соскальзывают, металл бы поцарапал, ногти бы обломал. Тут не соскальзывали. Тут пять ровных ямок, одинаковой глубины, одна в одну. Это не он цеплялся, Денис. Кто-то другой упирался рукой в косяк, чтобы давить. Одной рукой. А второй толкал.
Я посмотрел ещё раз и увидел то же, что она. Вмятины шли ровно, с одинаковым нажимом, без дрожи. Расстояние между ними было неправильным, слишком равномерным, как засечки на ручке той кружки.
– Здесь не было толпы тварей, – сказала Лера очень тихо. – Его держали одной рукой. Очень крепко.
Внизу, под люком, у «Вектора» был ещё один лоток, решётчатый, для шлака. Оттуда, наверное, выгребали золу и всё, что не сгорело. Между прутьями что-то блеснуло в рыжем свете.
Я выдвинул в мультитуле плоскогубцы, сунул их сквозь решётку и подцепил. Вещица была тёплой даже через металл инструмента. Я вытащил её на ладонь и положил на пыльный пол.
Брелок. Металлический, в форме буквы «В», почерневший, с оплывшим краем. На оплавленном кольце для ключей, кольцо смялось в восьмёрку.
На балке у меня в подсобке висят ключи. Я их нашёл в первую неделю, связка старая, и на кольце пустое ушко, будто с него что-то сорвали. Я тогда ещё подумал, что брелок отвалился.
Он не отвалился.
– Он никуда не уехал, – сказала Лера. – Его скормили этой печке. Здесь, изнутри. Не туман, не Пастух, не кто-то с улицы. Тут, в запертой комнате.
Я ничего не ответил. Смотрел на брелок и считал в уме: билет, рюкзак, «лимит времени 03:33», вмятины, одна рука. Математика сходилась, и мне это очень не нравилось.
За спиной скрипнул металл.
Я обернулся. Фина стояла у люка «Вектора». Я даже не слышал, как она подошла. Она наклонила голову набок и смотрела на рычаг задрайки, а потом подняла руку и положила на него пальцы.
Пальцы легли в выемки. Не в какие-то случайные выемки, а в свои. Рычаг был затёрт до блеска в пяти местах, и её пальцы попали в эти пять мест точно, как ключ в скважину, как ладонь в старую перчатку. Будто она каждое утро бралась за этот рычаг и знала его лучше, чем собственную швабру.
И в лице у неё что-то поменялось.
Это не была детская растерянность, к которой я привык. Не «я хорошая, я правильно вымыла?». На секунду, ровно на одну, в голубых глазах проступило что-то взрослое. Испуг, но не детский. Испуг человека, который проснулся и понял, где находится.
Она дёрнулась назад. Отдернула руку от рычага, как от раскалённой сковороды, и отступила на два шага, чуть не налетев на меня. В ее глазах сверкнуло что-то оранжевое.
У Леры на груди хрустнуло.
Я повернулся и увидел, как обсидиановый кулон у неё на шее за секунду покрылся густой, мохнатой коркой инея. По камню пошла тонкая трещина, со звуком, как ломается лёд на луже. Лера схватила кулон в кулак и тут же зашипела, отдёрнув пальцы, на ладони у неё остался белый след.
Она смотрела на Фину. А Фина смотрела куда-то сквозь стену.
Потом Фина вздрогнула всем телом и вцепилась пальцами себе в виски. Прямо в волосы, туда, где под ними прятались чёрные костяные шишки. Сжала, будто голову хотела удержать на месте. Тихо, жалобно захныкала, тоненько, на одной ноте, как щенок за дверью, и медленно осела на корточки посреди пыли.
Подняла на меня лицо. Снизу вверх, мокрыми глазами. И это снова была она, моя Фина, стажёр Швабра, инвентарь номер ноль-ноль-ноль-два, которая не понимала, почему у неё болит голова и что она сделала не так.
– Эй, – сказал я и присел рядом. – Эй, эй. Всё нормально. Слышишь? Голова болит? Здесь душно, мы сейчас выйдем.
Она шмыгнула носом. Взгляд у неё упал на пол. На те самые бурые пятнышки в полосах пыли.
Лицо у неё сразу стало сосредоточенным. Она сунула руку в карман толстовки, вытащила замусоленную бумажную салфетку, сложенную вчетверо, и принялась тереть ближайшее пятно. Быстро, с нажимом, восьмёркой. Сопела, шмыгала и тёрла. Перешла к следующему пятну. Потом к следующему.
Я понимал, что она говорит, хотя она молчала. Надо убрать. Тут грязно. Должен быть порядок. Денис будет ругаться.
Лера наклонилась к моему уху. Кулон у неё уже оттаивал, капал на водолазку.
– Денис, – прошептала она. Почти беззвучно, одними губами, чтобы Фина за сопением не услышала. – Подумай. Влад хотел уйти. Тот, второй, был чудовищно сильный и писал как трафарет. А код от этой двери знала только она. Директор сам сказал: знает тот, кто вышел отсюда своими ногами. Влад своими ногами отсюда не вышел.
Я не стал отвечать сразу.
Жаба-бухгалтер у меня в голове, которая обычно считает маржу и вычеты, сейчас сидела в углу и тихо икала. По спине бежал мороз, ровный, от шеи до поясницы, и поясница зудела так, что хотелось почесаться о косяк. Только не об этот.
Я смотрел на Фину. Она стояла на коленях в пыли и тёрла пол салфеткой, которая давно превратилась в серую тряпочку. Руки у неё дрожали. Те самые руки, которыми она вырвала стальную дверь на складе и сломала клешню крабу, когда тот уже почти добрался до моего горла. Которыми она перехватила кулак Эрранти, раскалённый, как утюг. И ими же полчаса назад меня обнимала так, что у меня рёбра трещали. И ревела мне в плечо, потому что Элеонора хотела её купить.
Какая бы ни была та, прежняя, со строгим трафаретным почерком, её стёрли. Сбросили до заводских настроек. А эта, которая на полу, мой стажёр.
Я засунул руки в карманы жилетки. Пальцы в кармане дрожали, а жилетке было всё равно.
– Лер, – сказал я нормальным голосом. Специально нормальным. – Тут была драка. Это понятно. Мало ли кто тут верховодил до нас. Может, это Сергунька на самом деле чудил, у неё на спине его разделка, ты сама видела. Может, сам Шеф, он тут явно что-то недоговаривает. Может, вообще третий кто-то, о ком мы не знаем.
– Денис…
– Она потеряшка, – сказал я. – У неё мозг сброшен до нуля, Штерн это на рентгене показал. Она сейчас не знает, как её зовут, а ты хочешь, чтобы она отвечала за то, что тут… то ли было, то ли не было.
Лера посмотрела на меня долго, своим взглядом «сквозь человека». Я выдержал. Но она… она кажется меня прочитала.
– Ладно, – сказала она. – Ладно. Допустим.
– Главное, мы получили доступ к узлу, – сказал я. – Печка наша. Ранг стажёра, не ранг стажёра, а дверь открыта и печка сытая. Давай поищем… не знаю. Инструкцию к Вектору, что ли. Паспорт изделия. У советской техники всегда есть паспорт изделия, в ящике стола, в пакетике, с печатью ОТК.
– Ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно, – сказал я. – Если там написано, что гарантия двенадцать месяцев, я Шефу выставлю претензию.
Лера фыркнула. Не засмеялась, но фыркнула, и на секунду в комнате стало легче дышать.
Я подошёл к Фине, присел и аккуратно забрал у неё из пальцев то, что осталось от салфетки.
– Всё, – сказал я. – Хватит, ты уже всё отмыла, видишь? Чисто. Я не ругаюсь. Ты молодец. Пошли, поможешь Лере стол разобрать. Там ящик, надо всё из него сложить ровно, по размеру. Очень важная задача.
Она подняла глаза, посмотрела на стол. Кивнула и встала, вытерла ладони о джинсы и пошла к столу, деловито, уже без слёз. Задача была, а значит, мир снова был устроен правильно.
Я поднял с пола брелок, обтёр его о штанину и сунул во внутренний карман. Билет Влада вложил обратно в паспорт, паспорт вернул в рюкзак, а рюкзак застегнул. Котя смотрел, как я это делаю, и не шевелился.
– Я его заберу, – сказал я коту. – Потом. Не сейчас.
Котя медленно моргнул, а это у него значит «договорились».
У стола Фина уже вытащила ящик и раскладывала содержимое на столешнице: карандаши по длине, скрепки кучкой, какие-то пожелтевшие бумажки уголок к уголку. Лера стояла рядом и смотрела не столько на бумажки, сколько на её руки. Кулон она убрала под водолазку.
Я вытер лоб и встал так, чтобы видеть и стол, и люк одновременно.
«Вектор» урчал за спиной. Тепло било в затылок. Манометр с неподписанной шкалой лениво качнул стрелкой, будто шевельнулся во сне.
Я ничего не сказал ни Лере, ни коту, ни Фине. Просто поставил себе в голове галочку, жирную, красным маркером, как ставлю на накладной позицию с подозрением на пересорт.
Никогда не вставать к Фине спиной, когда открыт люк.
Никогда.
Глава 13
Ровный пацан
Паспорта изделия в столе не нашлось. Зато мы обнаружили карандаши, скрепки, пожелтевший талон на сахар 1990 года. И дохлого таракана, который засох так давно, что уже стал скорее артефактом. А, и ещё коробок спичек фабрики «Гигант».
Фина разложила всё это на столешнице по ранжиру. Таракана положила отдельно, на салфетку, и посмотрела на меня с гордостью.
– Спасибо, – сказал я. – Таракана в опись не вносим.
Она подумала и аккуратно подвинула таракана на сантиметр левее, чтобы он стоял ровно по линии со спичками. Вопрос был закрыт.
– Значит, разбираемся методом тыка, – сказала Лера. – Как в детстве с отцовским видиком.
– У тебя был видик?
– У меня был отец, который считал, что инструкции пишут для слабаков. Видик в итоге зажевал «Короля Льва» и умер. Отец сказал, что это была модель с браком.
– Обнадёживает, – сказал я и подошёл к «Вектору» с той стороны, где не было люка.
Экрана у агрегата не было, ни зелёного, никакого. Вместо экрана на боку, на уровне груди, торчал латунный барабан размером с хорошую сковородку, с рифлёной ручкой и стрелкой-указателем. Точно такой же, только пластмассовый, был у бабушкиной «Вятки-Автомат», и я лет в шесть крутил его, пока бабушка не шлёпнула меня полотенцем. По окружности барабана были выбиты надписи. Буквы вдавлены в металл и затёрты до блеска, читались хорошо.
«РЕЖИМ 1: ФРАКЦИОННЫЙ РАСПАД (ДИАГНОСТИКА СУБСТРАТА)».
«РЕЖИМ 2: ВАРКА СВЯЗУЮЩЕЙ МАТРИЦЫ (ПРАВИЛО)».
«РЕЖИМ 3: ПРИВИВКА ПРАВИЛА В НЕЙТРАЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ».
Над барабаном в ряд стояли лампы, стеклянные трубки с проволочными цифрами внутри, как в старых советских часах. Сейчас в каждой тепло, оранжево светились нули. Ниже висели два стрелочных прибора, похожих на амперметры из школьного кабинета физики. На шкале левого было написано «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА». На правом «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА». Обе стрелки лежали на нуле и не шевелились.
– Плотность смысла, – прочитала Лера вслух. – Интересно, в каких единицах.
– В страницах диплома, – сказал я. – Мой пока на нуле, так что прибор исправен.
Сбоку, чуть ниже барабана, из чугунного брюха торчала медная воронка, тяжёлая, позеленевшая по краю, с краном-бабочкой. Под краном была вкручена стеклянная колба с толстыми стенками, литра на полтора, а над всем этим трафаретом шла надпись «ТИГЕЛЬ ИНЪЕКЦИОННЫЙ. МАЛЫЕ ПРОБЫ».
– Слава богу, – выдохнул я. – Я уж думал, тут только целиком кидать. Пальто, девушек из хрусталя…
– Не надо, – тихо сказала Лера.
– Извини.
Под тиглем, у самого пола, торчали три краника, каждый над своим стеклянным лоточком. Краники были подписаны цифрами, «I», «II», «III», римскими, по-заводскому.
Я положил руку на барабан и крутанул. Он не пошёл. Крутанул сильнее, и снова ничего не вышло, только костяшки побелели.
Фина подошла сзади. Я дёрнулся, не сильно, но дёрнулся, и шагнул вбок, чтобы видеть её краем глаза. Стажер этого не заметила, она смотрела на барабан. Потом протянула руку, нажала большим пальцем на неприметную кнопку в центре, которую я принял за заклёпку, и барабан мягко провернулся под моей ладонью, как будто ждал.
– Спасибо, – сказал я. Голос вышел чуть выше обычного.
Фина кивнула и показала пальцем на «Режим 1». Потом на тигель. Потом на краники внизу, по очереди, один, два, три. И посмотрела на меня выжидательно, как учительница младших классов, которая уже всё объяснила и ждёт, когда до двоечника дойдёт.
– Сначала разложить на части, – медленно перевёл я. – Чтобы понять, из чего оно. Потом варить. Потом вшивать. Так?
Она кивнула два раза. Это у неё значит «наконец-то».
– Она тебе только что провела инструктаж по технике безопасности, – сказала Лера.
– Лучше, чем Шеф за полтора месяца.
– Денис. – Лера сложила руки на груди. – Ты понимаешь, что второй режим называется «Правило»? Не «правило в кавычках», не «рецепт». Правило.
– Понимаю. Я умею читать по-русски.
– Ты понимаешь, что ты собираешься сделать?
Я опёрся на барабан. Он был тёплый, приятно тёплый, как бок у Коти.
– Лер, я пока ничего не собираюсь. Только посмотреть хочу, что эта штука умеет. Ради нее так-то куча бабла ушла. Я за неё почку закладывал и имею право хотя бы потыкать кнопки.
– Ты не понимаешь. – Она покрутила кольцо на большом пальце, быстро, раз пять подряд. – Я с шести лет живу по правилам. Не по своим, по чужим. Я их нахожу, записываю, выискиваю, где в них дырка, где можно проскочить. Это как переходить шоссе с завязанными глазами и угадывать по звуку, где машина. А ты сейчас стоишь и говоришь: а давай я сам построю шоссе. И пущу по нему машины. Собственные.
– Звучит как бизнес-план.
– Звучит как ядерная бомба, которую собирают на табуретке на кухне. По схеме из журнала «Юный техник».
– В «Юном технике» хорошие схемы были, – сказал я. – Мне батя показывал.




























