444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Накладная на Тень (СИ) » Текст книги (страница 8)
Накладная на Тень (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Она всегда недовольна, когда уходит фонд. – я свернул окна, выпрямился и развёл руками. – Увы, регламент. Имущество передаётся в месте хранения, самовывоз. Так в договоре, вы читали.

– Я читала. – грани качнулись в сторону Фины. – Девочка стоит здесь. Я могу забрать её здесь.

– Нет. Здесь торговый зал, а по номенклатуре она базируется в щитовой. Накладную я могу закрыть только там. Прошу за мной.

Она издала звук. Короткий, резковатый, звон бокала, по краю которого провели мокрым пальцем чуть сильнее, чем надо. Но пошла. Я вышел из-за прилавка, Фина двинулась за мной сама, не дожидаясь, и мы пошли по коридору втроём: я впереди, Фина за мной, Элеонора третьей, со своим шлейфом, который шуршал битым стеклом по линолеуму.

Лера осталась у стены. Я слышал, как она сделала несколько шагов следом и остановилась в проёме между залом и коридором, не решаясь ни идти, ни вернуться.

Первый звук я услышал, не дойдя до щитовой метра три.

Генератор. Чугунный стук «Урала» за стеной сбился с ритма. Он всегда работал ровно, как трактор, а тут дал перебой, провалился на полтакта и тут же вернулся. Но уже ниже и тяжелее, с таким гулом, который слышишь не ушами, а животом.

Лампы в коридоре мигнули и стали оранжевыми. Как в вагоне, когда поезд входит в тоннель.

Второй звук пришел откуда-то из-под пола. Долгий, скребущий, металлический, будто где-то под стяжкой что-то длинное и ржавое поворачивалось вокруг своей оси и вставало в паз.

– Что это? – спросила Элеонора сзади.

Я не успел ответить. Её туфли чиркнули по полу, издав резкий лязг. Такой, с каким монтировка прилипает к электромагниту на свалке, и потом её не оторвать.

Я обернулся.

Она стояла и не могла сдвинуть ног. Подол платья лежал на полу, под ним угадывались туфли, и туфли эти были вжаты в линолеум так, будто под ним оказалась не стяжка, а что-то, что держит.

Она дёрнула одной ногой. Раздался скрежет стекла по металлу. Нога не оторвалась, но поехала. Креозотовая плёнка под подошвой сделала своё дело: туфля скользнула вперёд по той невидимой линии, к которой была прижата, на полметра, и Элеонора качнулась и выбросила руки для равновесия.

Грани на ней звенели. Не мелодично, а на пределе, как звенит стекло перед тем, как лопнуть. И под этот звон хрусталь мутнел. Там, где по полу шёл низкий гул генератора, где он отдавал в стены, её осколки теряли прозрачность, становились белёсыми, как лёд.

С их краёв сыпалась пыль. Мелкая, стеклянная, она искрила в оранжевом свете и оседала на подол.

– Кассир. – голос разложился на все пять частот, и каждая была на тон выше, чем надо. – Кассир, что происходит?

Вторая туфля поехала следом за первой. Стеклянную приму тянуло, на полусогнутых, с тем самым скрежетом, и тянуло к двери щитовой, которую Фина уже молча открыла. Из двери валил жар.

Люк был открыт. Я видел это через проём. Чугунная крышка с клеймом «1978» стояла дыбом, на петлях, а под ней в полу зияло круглое жерло, и из него шёл не свет, а что-то плотнее света, рыжее, пульсирующее.

Сорок восемь ударов в минуту, каждый из которых отдавался прямо в зубах.

Элеонора доехала до косяка и вцепилась в него. Пальцы, стеклянные, длинные, обхватили стальную раму двери, и на секунду движение остановилось. Я услышал, как она втянула в себя звук, и грани на ней на миг перестали дрожать.

Потом два пальца лопнули. Два на правой руке, у самого основания, с коротким сухим звуком, как ломают сосульку. Осколки упали на порог, и то, что было пальцами, остались висеть на раме, прилипшие к стали.

– Что происходит⁈ – закричала она, забыв про гордость и оперу. Обычный крик испуганной женщины.

Я остановился в дверях щитовой, сбоку, где пол не тянул. Фина стояла по другую сторону, у щитка.

– Объясняю, – сказал я. Голос вышел ровный, суше, чем я хотел, как у диспетчера на вокзале, который сообщает о задержке. – Деповской лунго это железо. Тяжёлые металлы, магнетитовая взвесь, так в составе. Ваши зеркала на ртутной амальгаме, амальгама с железом сцепилась, и вы теперь не кварц, Элеонора. Вы сплав. Довольно плотный, судя по звуку.

Её протащило ещё на полметра. Туфли шли по полу щитовой, оставляя за собой две чёрные маслянистые полосы, точно вдоль того места, где под бетоном лежало что-то, что я никогда не видел и о чём теперь догадывался.

– Если без долгих объяснений, там что-то вроде магнита. Люк в полу тянет металл, когда ему не хватает материала. Так он устроен. Я тут ни при чём, это завод, семьдесят восьмой год, оборонка. – я кивнул на клеймо. – А креозот на подошвах это для того, чтобы вы не могли упереться. Так в составе тоже было, вы могли прочитать.

– Ты… – грани на её голове собирались и рассыпались, не в силах удержать ни одного выражения. – Ты меня отравил.

– Я вас угостил. Вы поблагодарили. – я поднял руку, в которой всё ещё держал чековую ленту с подписью. Она стеклянно поблёскивала в красном свете. – А отравили вы себя сами, когда расписались вот здесь. Вы попытались купить неотчуждаемый элемент энергоцепи павильона. Это закрытая зона, Элеонора. Касса квалифицировала вас как рейдера, приют аннулирован, и с вас теперь взыскивают неустойку. А по третьему пункту вы приняли на себя все текущие задолженности Инвентаря номер два перед узлами конверсии. У него как раз была одна задолженность. Пятьдесят девять процентов биомассы.

Я опустил ленту.

– Вы же теперь за неё отвечаете.

Элеонора замолчала. Её ноги уже стояли у самого края люка, скрежет стих, потому что туфли упёрлись в чугунный обод и дальше ехать было некуда. Но люк не только тянул металл. Из жерла пошла тяга, воздушная, ровная и страшная, как из открытой двери самолёта на высоте: пыль с пола, стеклянная пыль с её платья, бумажки со щитка, всё это потянуло внутрь. Шлейф платья первым пополз через край и свесился в жерло, как в колодец. Волосы, которых у неё не было, если бы были, встали бы дыбом по направлению к топке.

Она повернула ко мне голову. В гранях на долю секунды собралось одно лицо, не моё отражение, её собственное. Женское, точёное, с холодным подбородком и глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания.

– Как, – прошептала она, и шёпот был чистый, без единой лишней ноты, как у человека. – Как простой кассир из ларька сумел до такого додуматься?

Я пожал плечами.

– Спросите что полегче.

За моим плечом стояла Фина. Она подняла голову, впервые с того момента, как я сказал «я согласен», и смотрела на меня. Не на Элеонору, не на люк, на меня. В голубых глазах было что-то, чего я не умел читать по лицам, потому что никогда раньше у неё этого не видел. Удивление, наверное. Или то, что бывает перед удивлением, когда оно ещё не успело стать мыслью.

Элеонора осела на одно колено. Не сама. Её тянуло за подол, за туфли, за всё, что в ней стало тяжёлым и железным, и колено с хрустом ушло за край обода. Хрусталь на ногах почернел, как закопчённое стекло, и начал течь.

Она закричала снова. Полифонически, на все пять голосов, и бутылки в холодильнике в зале отозвались так, что одна, кажется, лопнула.

Я стоял и смотрел, и левый бок у меня больше не кололо.

Доп арты по Элеоноре на Бусти

ПОВЕДЕНИЕ И РЕЧЬ

Голос и манера речи:

Звенящий, полифонический контральто, словно звук идёт одновременно из пяти хрустальных фужеров с водой. Говорит нараспев, плавно, с лёгким старомодным европейским акцентом. Часто делает паузы, прислушиваясь к звону собственных связок.

Якорные привычки и жесты:

Поворачивается к собеседнику разными гранями, выбирая, каким именно осколком его отразить.

Прицениваясь к товару, не трогает его, а вытягивает тонкие стеклянные пальцы и заставляет воздух вокруг предмета едва слышно вибрировать.

В моменты восторга или торга издаёт чистый, мелодичный аккорд всеми сочленениями тела.

Реакция на стресс:

Застывает монолитной статуей, втягивая звук в себя, превращаясь в слепящий оптический капкан, отражающий угрозу во все стороны сразу.

ПРЕДЫСТОРИЯ И СПОСОБНОСТИ

Роковое событие (Пражская опера, сезон 1888 года):

Была ведущей солисткой Сословного театра в Праге. На закрытом ночном показе для оккультной знати лопнула циклопическая хрустальная люстра, заколдованная алхимиками времён императора Рудольфа II для удержания резонанса потустороннего мира. Звуковая волна нечеловеческой чистоты и тонны падающего стекла буквально растерли певицу в пыль, но зеркальная амальгама запечатала её сознание внутри падающих осколков.

С тех пор опера для неё не закончилась: финальный аккорд той ночи непрерывно вибрирует в каждой её грани вот уже полтора столетия, лишая её покоя и сна.

Экономика «Годов Памяти»:

Стеклянная женщина расплачивается кристаллизованным временем. В её распоряжении находятся «линзы воспоминаний» – прозрачные, тонкие, как слюда, пластинки, внутри которых запечатаны чужие прожитые годы (чаще всего выкупленные у умирающих аристократов или проигравшихся в прах поэтов).

Для Системы Магазина и Изнанки эти пластинки – ликвиднейшая твёрдая валюта: воспоминания можно сжигать как топливо в генераторах, скармливать тварям или пересаживать клиентам в качестве фальшивого жизненного опыта.

Аномальные способности:

Режущее присутствие: Воздух в полуметре от неё насыщен микроскопической стеклянной взвесью; обычная органическая ткань покрывается невидимыми порезами, если подойти слишком близко без защитного экрана.

Фрактальные торги: Способна заглянуть в отражение покупателя и назвать точную цену самой сокровенной вещи, о которой тот боится вспомнить.

ОТНОШЕНИЯ С ДРУГИМИ ПЕРСОНАЖАМИ

Денис Кротов:

Находит кассира удивительно занятным образцом. Ей импонирует его наглая манера грохать деревянной шваброй по прилавку перед носом древней знати и задирать цену на пустом месте. Для неё Денис – «мальчик с очень звонким, правильным щелчком кассы». Она не прочь выкупить его собственное детство или память об общаге.

Фина (Швабра):

Объект непреодолимого фетиша и вожделения. Фина пахнет «чистым листом» – её заводской сброс памяти для Стеклянной женщины подобен абсолютной тишине, по которой дива тоскует 140 лет. Черные костяные шишки Фины она считает идеальным природным материалом для глушения звука и готова отдать за них целое состояние.

Шамхат (Сестра Зависимости):

Относится к ней с подчеркнутой, осторожной дипломатичностью. Знает древнюю силу Вавилона и понимает, что золотая нить Шамхат способна связать и обездвижить даже жидкое стекло.

Толик (Голова в банке):

Глубокое брезгливое презрение. Называет его «овощной банкой с вульгарной акустикой». Впрочем, Толиково хриплое эхо сквозь стекло иногда заставляет её грани забавно резонировать на низкой ноте, что её слегка веселит.

Кот Котя:

Крайняя настороженность. Котя – кот, а коты имеют дурную привычку сбрасывать хрупкие стеклянные предметы со столов и полок. Держится от рыжего на безопасной дистанции в два метра.

АНАЛИЗ И ПРОВЕРКА НА «ЖИВОСТЬ»

Внутреннее противоречие:

Она насквозь фальшива (состоит только из чужих отражений) и одновременно пугающе искренна в своём страдании от вечной оперной какофонии. Мечтает обрести покой и тишину, но не может перестать скупать всё более громкие, яркие и кровавые осколки чужих трагедий.

ПРИМЕЧАНИЕ ТЕРМИНАЛА СИСТЕМЫ

[ОБЪЕКТ: СТЕКЛЯННАЯ ЖЕНЩИНА / КЛИЕНТ #114-GLAS]

[ПЛАТЁЖЕСПОСОБНОСТЬ: АБСОЛЮТНАЯ (ЭКВИВАЛЕНТ: ПАМЯТЬ / СУБСТАНЦИЯ ЭФИРА)]

[ВНИМАНИЕ КАССИРУ]:

1. При расчёте слитками памяти проверять прозрачность на просвет лампы «Заря». Мутные осколки с желтизной браковать (содержат бытовой склероз и старческую деменцию, дисконт 80%).

2. Не позволять объекту подолгу заглядывать в зеркало задней витрины – возможна кристаллизация и приватизация витринного фонда торговой точки.

3. Продажа частей тела действующего персонала точки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНА (статья 12, пункт 4: «Разбазаривание основного фонда»).

Глава 11

Твердая переговорная позиция

Элеонора перестала дёргаться.

Я ждал, что она будет цепляться дальше, торговаться, звать меня мальчиком, грозить своими пражскими связями. Так ведут себя все, кого прижало к краю: сначала злятся, потом предлагают деньги, потом плачут.

Она пропустила сразу два этапа. Колено уже ушло за обод, правая рука без двух пальцев лежала на чугуне, а она взяла и выпрямила спину. Насколько позволяло то, что от неё осталось. Подняла подбородок, повела плечами, и грани на них легли ровно, как ложится складка на хорошем пиджаке.

– Мальчик в синей жилетке, – сказала она, и голос снова собрался в один, низкий и спокойный. – Я сорок лет выходила на поклон в Сословном театре. Просить у тебя я не буду. Не дождёшься.

– Я и не жду, – честно ответил я.

Она меня уже не слушала. Набрала воздух, хотя дышать ей было нечем, и запела.

Я эту мелодию знал. Её знает любой, у кого хоть раз в маршрутке играло «Радио Классика», а водитель ленился переключать. Дворжак, «Русалка», песня к луне. «Měsíčku na nebi hlubokém…» Чешские слова шли мягко, с шипящими, как вода по камням. Первые две строчки она взяла так тихо, что я почти не услышал их за гулом генератора.

А потом жерло подхватило звук.

Люк сработал как граммофонная труба. Голос ушёл вниз, ударился там обо что-то огромное и пустое и вернулся наверх в десять раз громче, с чугунным эхом. Вентиляционная решётка под потолком задребезжала. Где-то в районе подсобки звякнула крышка от чайника. Я был уверен, что сейчас этот голос выходит через вытяжку на крышу и разносится по всему Веретейскому тупику, по девятиэтажкам, по гаражам.

И где-то на шестом этаже тётка в бигуди сейчас садится в кровати и не понимает, откуда у соседей такой хороший телевизор.

Фина рядом со мной не двигалась. Она смотрела на Элеонору, слегка наклонив голову, как всегда, когда не понимает происходящего. Только пальцы у неё дрогнули и начали отстукивать по бедру такт.

Элеонору тянуло дальше. Второе колено ушло за край, бёдра легли на обод. Там, где хрусталь коснулся раскалённого чугуна, он не потёк, как я думал, а начал краснеть. Медленно, снизу вверх, как спираль в старом обогревателе, когда его только воткнули в розетку. Багровый цвет переходил в оранжевый, оранжевый ссветлел до жёлтого…

И в итоге осколки вспыхивали белым, таким белым, что на него больно было смотреть, и лопались. Негромко, с сухим треском, рассыпаясь на мелкие искры. Искры уносило тягой в жерло, как пепел в печную трубу.

Она пела и при этом держалась. Целой левой рукой и остатком правой она скребла по кромке люка. Стеклянные ногти скрипели по чугуну, высекали снопы искр и оставляли на металле борозды, глубокие, ровные, будто кто-то вёл резцом по токарной заготовке. Я потом проверял, эти борозды остались. Пальцем можно было нащупать.

Голос поднимался. Каждая новая фраза брала на полтона выше прошлой, и я перестал различать слова, остался только звук, тонкий, режущий, на той частоте, на которой у меня в детстве свистел старый телевизор «Рубин», если бабушка забывала его выключить из сети. Зубы заныли. Лампочка под потолком щитовой, дежурная, сороковаттная, в решётчатом плафоне, вдруг тонко звякнула в ответ. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как по её колбе бежит трещина.

На самой верхней ноте лампочка лопнула.

В темноте, в одном рыжем свечении из жерла, Элеонора на секунду стала целиком белой, от плеч до макушки, как фигура из фольги в прожекторе… Нота оборвалась.

И люк закрылся сам.

Тяжёлая крышка с клеймом «1978» сорвалась с петель стопора и рухнула вниз с таким грохотом, что я отшатнулся и врезался лопатками в косяк. По полу прокатился удар, пол ушёл из-под ног на сантиметр и вернулся. Внутри крышки что-то провернулось, лязгнуло, и по кругу, один за другим, с глухим стальным чавканьем встали на место ригели.

Я однажды стоял в отделении Сбера, когда инкассаторы закрывали хранилище. Звук был тот самый, только помноженный на чугун и семьдесят восьмой год.

Стало тихо.

Я считал про себя, потому что больше нечем было заняться. Раз, два, три. Генератор за стеной молчал, холодильники в зале не гудели. Я слышал, как у меня в кармане тикают дедовы часы, и это был единственный звук на весь павильон.

На четвёртой секунде пол загудел.

Это было уже не сердцебиение. Тяжёлые удары по сорок восемь в минуту, от которых сводило челюсть, ушли совсем, будто их и не было. Вместо них чугун под ногами начал ровно и низко урчать, как урчит кот, который только что сожрал полпачки сосисок и теперь лежит на батарее. Из щелей между крышкой и ободом пошёл тихий звук, гулкий и протяжный, похожий на далёкий орган в пустом соборе. А поверх него, тоньше волоса, тянулась одна чистая высокая нота. Стеклянная, как будто кто-то оставил палец на краю бокала и забыл его убрать.

Генератор за стеной кашлянул, поймал ритм и застучал снова. Ровно, бодро, без перебоев. Лампы в коридоре из оранжевых стали обычными. Где-то в зале щёлкнули и завелись холодильники.

Я понял, что всё это время не дышал, и выдохнул.

Фина сделала шаг и обняла меня.

Я не успел ничего понять. Только что она стояла у щитка. А теперь её лоб упирался мне в ключицу, руки обхватили меня поперёк спины и сжали ткань толстовки в кулаки. Сильно, но осторожно, я чувствовал, как она контролирует каждый палец.

Эта девочка ранее разогнула клешню трёхсоткилограммового краба, и сейчас она прикладывала ровно столько силы, чтобы мои рёбра остались целы. Видимо, считала в голове.

Она была ледяная, как всегда. От волос пахло дождём и «Шаумой», дешёвой, с яблоком, такую покупают в «Пятёрочке» за сто двадцать рублей по акции. Плечи у неё не дрожали. Она просто стояла и держалась, как держатся за поручень в автобусе, когда водитель резко тормозит.

Я тоже стоял. С растопыренными руками, как дурак, которого поймали с поличным. Меня так обнимали последний раз, наверное, на выпускном, и то это была классная руководительница, и пахло от неё валокордином.

В общаге обниматься было не принято, там за спиной у человека обычно держали либо пакет с чужой едой, либо нож. Фигурально. Чаще пакет.

Потом я всё-таки опустил ладонь ей на затылок и сами собой перепозли на макушку. Пальцы наткнулись на шишки, гладкие, холодные, твёрдые, как бильярдные шары. Я провёл по волосам вниз, неловко, будто глажу чужую собаку.

– Всё, стажёр, – сказал я. Голос вышел хриплым. – Списания не будет. Полы целы.

Она кивнула мне в ключицу и всхлипнула. Постояла ещё секунды три. Потом отпустила, отступила на шаг, посмотрела на чёрные маслянистые полосы на полу и вопросительно подняла на меня глаза.

– Потом, – сказал я. – Помоешь потом. Пошли к людям.

Лера за это время успела уйти. Не из магазина, а в самый дальний угол зала, к стеллажу с консервами. Там между килькой в томате и тушёнкой «Главпродукт» её почти не было видно. Она стояла спиной к банкам, бледная до серого, и сжимала в кулаке обсидиановый кулон так, что костяшки побелели. На камне лежала изморозь.

Котя спал на большом мешке с кошачьим кормом у прилавка. Пузом вверх, лапы в стороны.

Мимо него только что прошла древняя хрустальная сущность, отпела партию и рухнула в реактор, а он даже ухом не повёл. Иногда я ему завидовал.

– Ну? – сказала Лера. Слово вышло тихое, как будто она боялась, что громкий звук снова что-нибудь разбудит. – Как всё прошло?

– Комиссия утвердила утилизацию. – я зашёл за прилавок и оперся на него обеими руками, потому что ноги вдруг стали ватными. – Прима покинула чат по программе трейд-ин. Без права на апелляцию.

– Я слышала, как она пела.

– Весь район, наверное, слышал. Завтра кто-нибудь напишет в домовой чат, что у соседей опять опера.

Лера не улыбнулась. Она смотрела на меня так же, как тогда, когда тот, что притворялся Сергунькой, что-то шепнул ей через стекло. Внимательно и немного издалека, как смотрят на собаку, про которую не знаешь, кусается или нет.

– Ты её убил, – сказала она без вопроса.

– Я её обслужил согласно договору, – я устало пожал плечами. Ни на что другое моральных сил не осталось. – Она пришла купить Фину. Живого человека купить, как тушенку с ценником. Ты бы хотела, чтобы я продал?

Лера помолчала. Перевела взгляд на Фину, которая уже стояла у двери в подсобку и выравнивала по краю полки ряд зажигалок, потом снова на меня.

– Нет, – сказала она наконец. – Не хотела бы.

Руки у неё дрожали. Не сильно, мелко, как у человека, который выпил четыре энергетика подряд. Она это заметила и спрятала кулак с кулоном в рукав кожанки.

– Но… – она снова посмотрела на меня. – Откуда ты знал, что все пройдет гладко? Ты так уверенно поил ее кофе, подписывал все эти бумаги и вел ее за собой…

Я молчал. Потому что и сам не знал ответа. Да и не мог знать. В конце концов, если разобраться, то я понятия не имел, что под слоем советского бетона в щитовой залит контур промышленного электромагнита образца семьдесят восьмого года. Не мог знать, как именно магнетитовая взвесь из деповского пойла свяжется со старой ртутной амальгамой ее зеркал.

Все эти факты не всплыли в памяти – они лежали там так, будто я сдал по ним зачет еще на прошлой неделе. Аккуратно, по полочкам, ровным библиотечным шрифтом.

«Организм начинает добирать информацию из окружения, как губка. Дописано мелким шрифтом». – слова Сергуньки.

Внутри, где-то под солнечным сплетением, тяжело шевельнулся квас. Не желудок, а что-то глубже, темное и сытое, будто на дне колодца лениво перевернулся сом. Холодная капля пота сползла по позвоночнику между лопаток.

«Стоп, – мысленно приказал я сам себе, и Жабо-бухгалтер внутри торопливо захлопнул амбарную книгу перед носом у собственной паники. – Стоп. Не лезь туда. Если начнешь ковырять пальцем, то свихнешься раньше, чем закончится смена».

– Походу квас нашептал, – коротко сказал я.

Лера некоторое время молча смотрела на меня… а потом просто кивнула.

Я развернулся к «Чёрному Двигателю». Агрегат стоял у входа и тихо сопел, пуская под потолок струйку сухого пара. Манометры показывали норму, пузыри в глицерине стояли ровно посередине. Я провёл пальцем по латунной плашке с меню, мимо «Деповского лунго», мимо «Рафа с серой», мимо проклятого «Капучино для того, кто ещё не пришёл», и нашёл в самом низу строчку мелким шрифтом: «Американо. Обычный. Без последствий». Мне показалось, что надпись там появилась только что, но спорить я не стал.

Машина лязгнула, зашипела, внутри провернулись шестерни. Я подставил чашку, нормальную, керамическую, с отбитой ручкой, из тех, что остались от тёти Зины. Американо потёк коричневый, обычный, без синеватого отлива нефти. Пахло жареным зерном и больше ничем.

Я долил туда сливок из маленькой пластиковой капсулы, кинул два пакетика сахара. Подумал и кинул третий.

Потом молча придвинул чашку по прилавку к краю, где стояла Лера.

Она посмотрела на меня, потом опустила глаза на кофе. Подошла, взяла чашку обеими ладонями и застыла так, грея пальцы о керамику. Пар поднимался ей в лицо, стрелки на глазах немного поплыли.

– Обычный? – спросила она.

– Обычный. Я проверял. Там так и написано, «без последствий».

– У тебя всё «так и написано». – она сделала глоток и зажмурилась. – Даже у той… Даже у неё было так написано.

– Вот поэтому я и читаю мелкий шрифт.

Лера пила маленькими глотками, и дрожь у неё в пальцах постепенно уходила. Я стоял напротив и раскладывал на прилавке пачки жвачки по линейке, потому что руки тоже требовали дела. Котя всхрапнул. Толик в банке на полке приоткрыл один глаз, посмотрел на нас мутно, сквозь рассол.

– Красиво пела баба, – сообщил он. – Жалко, что стеклянная. Я б женился.

– Ты на всех женишься, Толик.

– А вот и не на всех… На Финке бы женился. Финка нормальная.

Фина, не оборачиваясь, помахала ему ладошкой.

Лера поставила чашку. Посмотрела на меня поверх неё, и в первый раз за эту ночь у неё в глазах не было того издалека.

– Ты псих, Денис, – сказала она тихо. – Ты правда псих. Но… спасибо.

Я не нашёлся, что ответить, и сделал вид, что очень занят жвачкой.

Ларец Элеоноры так и остался стоять на прилавке. Хрустальная шкатулка с серебряными уголками, та самая, в которой лежала «тысяча лет безупречной дворянской памяти». Я взял её за крышку, ожидая чего угодно, и открыл.

Внутри лежали осколки. Битое стекло, мутное, с ртутными прожилками по краю, точно такое же, из какого была собрана сама Элеонора. Острые, неровные, каждый размером с ноготь. Когда я наклонил шкатулку, они не звякнули, а издали тонкий звук, похожий на вздох.

Я закрыл крышку. Осколки внутри заскреблись и затихли.

– Что там? – спросила Лера.

– Остатки предоплаты. – я наклонился и сунул шкатулку на полку под прилавком, за коробку с чековой лентой. – Потом разберусь, что это и сколько стоит. Если стоит.

– А если оно живое?

– Тогда оформлю как инвентарь номер три. У нас традиция.

Терминал на кронштейне пискнул. Я поднял голову. Красные цифры таймера исчезли, экран залило ровным зелёным, и по нему побежали строки отчёта.

[ИЗЪЯТИЕ ЗАЛОГА: ОТМЕНЕНО. ПОЧКА (ЛЕВАЯ) ОСТАВЛЕНА ВЛАДЕЛЬЦУ.]

[БИОМАССА / ЭФИРНЫЙ СУБСТРАТ: 280%]

[ИЗЛИШЕК ЗАЧИСЛЕН В РЕЗЕРВ УЗЛА.]

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЗИЦИИ 0: ЗАВЕРШЕНА]

[ЛОКАЦИЯ УЗЛА: СЕКТОР «АРХИВ» (ПОМЕЩЕНИЕ 0-БИС)]

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: УЗЕЛ «ВЕКТОР-0» ВСЕГДА НАХОДИЛСЯ В УКАЗАННОМ СЕКТОРЕ. ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ СОГЛАСНО ТАБЕЛЮ РАНГОВ.]

Я перечитал строчку про почку два раза и только потом почувствовал, что левый бок у меня совсем расслабился. Двести восемьдесят процентов. Значит, Элеонора закрыла не только Финины пятьдесят девять, но и сверху накинула.

Мысль, что остаток можно куда-то пустить, мелькнула сама, жадная и быстрая, и я её отложил на потом.

А потом до меня дошла строчка про архив.

Люк стоял в щитовой. Я своими глазами видел, как он вылез из бетона. А система мне сейчас пишет, что Вектор всегда стоял в каком-то «помещении 0-бис» в «секторе архив». И что так было всегда. Как будто кто-то поменял в базе одну цифру, и вся история подстроилась.

Архив. Заархивировать.

Майор Гущин рассказывал мне, глядя в стакан с чаем: Влада не убили, не съели. Магазин посчитал его издержкой и в одно утро заархивировал комнату вместе с ним. Спрессовал в слой штукатурки. В тупике, за инвентарной, где стена тёплая, как живое тело.

– Пошли, – сказал я и вышел из-за прилавка.

Мы прошли по коридору мимо щитовой, мимо хламовника с душевой кабиной, где на Финином кафеле так и остались пятна от хлорки.

В тупике… сегодня там было жарко.

Стена треснула. По облупившейся голубой краске шли длинные трещины, не паутиной, а ровными линиями, прямыми, под прямыми углами, будто кто-то провёл их по линейке. Штукатурка между ними осыпалась на пол сухими пластами, и под ней проступал металл. Серый, крашеный, с потёками старой эмали. Контур двери, тяжёлой, стальной, с широким наличником и заклёпками по краю. Пахло горячим трансформаторным железом и чем-то ещё, кислым, хлебным.

На уровне груди в сталь был вмурован кодовый замок. Серый корпус, десять кнопок в два вертикальных ряда, хромированных, затёртых пальцами до блеска.

Но дверь проступила не до конца. Правая половина была настоящей, а левая будто застряла в стене, металл и штукатурка там переходили друг в друга без шва, кусками, как текстура в старой игре, которая не прогрузилась.

Я провёл ладонью и почувствовал под пальцами одновременно холодную сталь и шершавую побелку.

Я нажал пару кнопок наугад. Они продавились с сухим щелчком и ничего не произошло.

[ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. ВАШ РАНГ: СТАЖЁР.] мелькнуло у меня перед глазами. Не на экране, прямо перед глазами. Но сил удивляться уже не было.

Квас, наверное.

– Стажёр, – повторил я вслух. – Я этой точке за сегодня реактор запустил, а я всё ещё стажёр.

Я достал телефон. Открыл «Телегу», нажал на аватарку Директора, ту самую смазанную, в белой рубашке. Гудок, второй. Потом механический женский голос:

– Абонент находится вне зоны доступа.

– У тебя нет зоны доступа, ты в мессенджере, – сказал я телефону и сбросил.

Лера стояла за спиной и ничего не говорила. Фина подбирала с пола осколки штукатурки и складывала их в аккуратную стопку у плинтуса, по размеру, от крупных к мелким.

Я вернулся к прилавку и сел за терминал.

Злость у меня была не горячая, а такая, как бывает в очереди в МФЦ, когда тебе в третий раз говорят принести справку, которой не существует. Холодная и деловитая. Меня сегодня чуть не съело пальто. Мне чуть не вырезали почку по залогу. Я своими руками скормил реактору женщину, которая пела Дворжака лучше, чем все записи, что я слышал. И теперь система говорит мне, что я не по рангу.

Я неплохо изучил этот интерфейс, в нём сидел каждую ночь. А ещё я несколько лет работал грузчиком и курьером и знал, что любой кассовый софт боится одного и того же.

Пальцы застучали по тяжёлой клавиатуре.

ИНИЦИИРОВАТЬ ПРИНУДИТЕЛЬНУЮ ИНВЕНТАРИЗАЦИЮ С АННУЛИРОВАНИЕМ КАССОВОГО БАЛАНСА ТОЧКИ

Экран мигнул.

[ОПЕРАЦИЯ ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ УПРАВЛЯЮЩЕГО.]

Я продолжал вбивать.

ЗАФИКСИРОВАН КРИТИЧЕСКИЙ КАССОВЫЙ РАЗРЫВ: 1 000 000 ₽. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ СВЕРКА С ДИРЕКТОРОМ.

Ответ:

[ДИРЕКТОР ЗАНЯТ НА ВНЕШНЕМ КОНТУРЕ. ЗАПРОС ПОСТАВЛЕН В ОЧЕРЕДЬ.]

– В очередь, – сказал я. – Ладно.

Я вышел в главное меню и нашёл раздел, в который до этого ни разу не заглядывал. «Пожарная безопасность и ГО». Внутри были пункты про огнетушитель, про эвакуацию, про проверку дымовых датчиков. И один, в самом низу: «Тест ручного аварийного глушения генератора».

– Денис, – сказала Лера сзади. – Ты что делаешь?

– Звоню начальству.

– Через генератор?

– Через что ответит, через то и звоню. Хоть через самое больное место. – я выбрал пункт. Система попросила указать причину. Я напечатал:

АВАРИЙНАЯ УГРОЗА. ЕСЛИ РУКОВОДСТВО НЕ ВЫЙДЕТ НА СВЯЗЬ В ТЕЧЕНИЕ 60 СЕКУНД, ТОЧКА БУДЕТ ОБЕСТОЧЕНА КАССИРОМ.

И нажал ввод.

Экран сменил цвет с зелёного на жёлтый. По нему пошли строки, быстро, сбиваясь, налезая друг на друга.

[ВНИМАНИЕ. ОТКЛЮЧЕНИЕ «УРАЛ-1978» ПРИВЕДЁТ К ПОТЕРЕ…]

[УЗЕЛ «ВЕКТОР-0» В ФАЗЕ ПЕРВИЧНОГО ПИЩЕВАРЕНИЯ…]

[ОТМЕНИТЬ? Y/N]

Я не нажал ни того, ни другого. В углу пошёл отсчёт. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

[ОТПРАВКА АВАРИЙНОГО ВЫЗОВА. ПРИОРИТЕТ: НАИВЫСШИЙ.]

На сорок первой секунде телефон у меня в кармане взорвался вызовом, и на экране закрутилась иконка тележки.

Я снял трубку и включил громкую связь.

– Кротов. – я его еле узнал. Никакого бархата. Голос был сорванный, сиплый, как у человека, который три часа подряд перекрикивал станок. – Кротов, ты совсем охренел? Ты в курсе, от чего ты меня сейчас оторвал?

На фоне что-то скрежетало. Металл по металлу, протяжно, с визгом. Потом сухо треснул разряд, такой, что даже через динамик у меня волосы на руках встали. Кто-то далеко кричал. Выла сирена, не наша, не московская, а какая-то старая, ручная, с завыванием.

– Не в курсе, – сказал я. – Поэтому и звоню.

– У меня, – он закашлялся, – у меня тут… часть уважаемых контрагентов насмотрелась на Промтех с Особняком и вспомнила, кто кому что должен с восемьдесят девятого года. Три узла без снабжения. Два горят. Один я держу вот этими руками, Кротов, буквально. Сеть сыплется, а ты мне в пожарку лезешь. Что у тебя, крыса в кассе? Гости буянят?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю