444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Накладная на Тень (СИ) » Текст книги (страница 11)
Накладная на Тень (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Вот тут я, наверное, должен был испугаться или обрадоваться. А я успокоился. Потому что понял, что этот покупатель мне знаком. Не лично, а как тип.

Я видел его уже раз сто. В десятой версии: мужик в кожанке у кассы в пятницу вечером, который суёт пятитысячную и орёт «давай быстрее, я опаздываю, сдачу не надо, давай коньяк». А потом выясняется, что пятитысячная фальшивая, или коньяк он уже держал в кармане, или «сдачу не надо» значило «сдачу не надо пересчитывать». Тот, кто торопит, всегда что-то прячет. Это первое, чему учит касса, раньше, чем как менять ленту.

– Сейчас подумаю, – сказал я и не торопясь поправил бейджик.

– Девять, – сказал Пан Карел.

– А курьер на каком перекрёстке? У нас их три. На Веретейском светофор с октября не работает, он там может долго стоять.

– Восемь!

– У нас регламент, – сказал я, нагибаясь за прилавок. – Перед крупными сделками положен дегустационный комплимент от заведения. Без него Терминал операцию вообще не пропустит. Тест на совместимость, так сказать.

Я вытащил пластиковый стаканчик, повернулся к стеллажу и, загородив банку спиной, открутил жёлтую крышку. Толик открыл рот, чтобы заорать, но увидел мой взгляд и… рот закрылся.

Я зачерпнул стаканчиком, сколько влезло, и плотно закрутил крышку обратно. Толик беззвучно, очень выразительно пошевелил губами. По губам я прочитал что-то про роялти и про мать.

– Напиток «Веретейский особый», – сказал я и поставил стаканчик перед Паном Карелом. – Местный крафт. Ограниченная серия.

Пан Карел посмотрел на стаканчик. Мутная, желтоватая жидкость, на поверхности кружится одинокое укропное семечко. Пахло рассолом, чесноком и ещё немножко подъездом.

Лицо у него сморщилось. Всё сразу, целиком, как сжимается бумажный пакет. Даже монокль чуть не выпал.

– Ты предлагаешь мне… Это?

– Регламент, – сказал я. – Я человек подневольный.

Он посмотрел на ларец, на стаканчик, на меня. На ларец снова. Я видел, как в нём борется отвращение со страхом сорвать сделку.

Страх победил. Он взял стаканчик двумя пальцами, мизинец в сторону, как будто это бокал «Вдовы Клико», зажмурился и сделал крошечный глоток.

Пан Карел замер.

Я ждал, что он закашляется или выплюнет. Он не сделал ни того, ни другого. Пан стоял, держа стаканчик у губ, с закрытыми глазами, и лицо у него медленно разглаживалось. Сначала ушла сморщенность. Потом ушла театральная улыбка. Потом ушло вообще всё, все гримасы, все надрывы, и под гримом проступило обычное лицо, усталое, довольно пожилое и очень, очень растерянное. Как у человека, который вдруг вспомнил, что когда-то давно он был ребёнком и ел огурец прямо с грядки.

Невидимый зал за его спиной затих. Тень на полу перестала хлопать и села.

– Боже правый, – прошептал Пан Карел. Голос у него был без эха, первый раз за всю ночь. – Что это?

– Местный крафт, – повторил я.

Он сделал второй глоток, побольше. Потом допил всё, до семечка, и семечко тоже, кажется, съел.

– Какая мощь, – сказал он. И тут его прорвало. Эхо вернулось, зал вернулся, и руки опять взлетели вверх. – Какая первобытная, неотёсанная мощь! Мальчик, ты понимаешь, что это? Я пью уже триста лет. Токайское урожая тысяча шестьсот девяностого. Слёзы монахинь из Брно. Меланхолию, настоянную на скрипичных струнах. У меня во рту не осталось ни одного рецептора, мальчик, они выжжены, всё одно и то же, тонкость, тонкость, драма и рефлексия! А это…

Он поставил стаканчик на прилавок, как святыню.

– Это модернизм? Нет! Это чистейший футуризм! Никакой драмы. Никакой рефлексии. Только абсолютная, несокрушимая ясность бытия! Соль, чеснок и… уверенность. Животная уверенность, что всё хорошо. Я ничего подобного… я никогда…

Он вдруг схватил меня за руку. Перчатка была холодная, и пальцы под ней были слишком жёсткими, будто внутри не кости, а проволочный каркас.

– Кто автор этого купажа?

Я покосился на банку на стеллаже. Банка напряжённо слушала.

– Автор сейчас на техническом обслуживании, – сказал я.

– Я выкуплю всё! Бочками! Для закрытых клубов Праги, Карловых Вар, Зальцбурга! Вы не представляете, что там будет! Они будут рыдать!

Он отпустил мою руку и бросил на прилавок карточку. Тяжёлую, металлическую, из тонкого серебра, с тиснёным соловьём и какими-то цифрами, которые вблизи плясали и не давали себя прочитать.

– Назови объём, – потребовал он.

– Производство в стадии масштабирования, – сказал я с лицом человека, который каждый день продаёт оптовые партии в Карловы Вары. – Объёмы пока ограничены. Вопрос опта обсудим во вторник.

– Почему во вторник?

– Во вторник у нас приёмка, – соврал я.

Из-за кофемашины раздался тихий звук, будто Лера подавилась воздухом. Я туда не посмотрел.

Пан Карел спрятал стаканчик под пелерину. Пустой. Я не стал спорить.

– Хорошо, – сказал он, приосанившись. – Во вторник. А теперь вернёмся к нашим делам, мальчик. Ларец.

– По поводу ларца, – сказал я, – отмена.

Он моргнул.

– Позиция снята с торгов, – пояснил я. – Личный фонд кассы. Не продаётся.

Я ждал, что он начнёт торговаться. Предложит больше, выложит второй кошель, вспомнит какого-нибудь герцога. А он не стал. Лицо у него снова собралось в маску, но на этот раз маска была другая, и мне она совсем не понравилась. Белила натянулись на скулах, рот растянулся, глаза сузились в щёлки.

– Ты смеешь отказывать мне?

В невидимом зале кто-то встал. Я это слышал, скрип кресел, шорох платьев, и где-то совсем близко, у меня над ухом, чей-то сдавленный шёпот. Тень на полу поднялась, выросла и нависла над прилавком, уперевшись руками в потолок.

Котя на холодильнике прижал уши.

– Я чувствую её дыхание, – сказал Пан Карел. Голос у него стал низким, вибрирующим, и от этого голоса у меня в зубах заныло. – Я шёл за ней через половину Европы. Я знаю, как она дышит. Элеонора вошла в ваш магазин. Я это знаю. Но она не вышла. Покажи мне ларец.

– Он на прилавке, – сказал я. – Вы его видите.

– Открой.

– Не положено.

– Открой, – повторил он, и в этот раз за его голосом поднялся весь зал разом. Сотни голосов, тысячи, хором, на одной ноте, как оркестр перед увертюрой. Звук не был громким, но он был везде, внутри банки с Толиком, внутри холодильника, внутри моей головы.

Мои руки сами потянулись к ларцу.

Я не хотел. Это я помню точно, я не хотел, я думал про жабу, про кассу, про то, что открывать товар без оплаты нельзя. А пальцы уже легли на серебряную застёжку, сами нащупали защёлку, сами откинули её. Как во сне, когда идёшь по коридору и знаешь, что не надо туда идти, а ноги идут.

Где-то сзади Лера сказала «Денис», громко и резко. Я её слышал как через стекло.

Крышка поднялась на полсантиметра. На полсекунды, не больше, но…

Этого хватило.

Пан Карел рванулся вперёд, налёг грудью на прилавок, впился моноклем в хрустальную грань так, что стекло скрипнуло о стекло. Я дёрнулся, захлопнул крышку, и меня отпустило сразу, будто кто-то перерезал нитку. Пальцы задрожали.

Но он уже услышал.

Я тоже услышал, краем уха. Из щели вырвался звук, не песня, не голос. Тонкий, высокий, почти неслышный звон, как будто где-то очень далеко лопнул бокал, и звук от этого бокала так и остался висеть в воздухе. Мёртвый, неподвижный, без вибрато, без дыхания. И запах. Едкий, знакомый до тошноты: дизельная гарь «Урала» из щитовой, горячий металл, заводской флюс, которым паяют контакты.

Пан Карел отшатнулся. Монокль выпал из глаза и закачался на шнурке.

Зал за его спиной замолчал. Тень на полу съёжилась и прижалась к его ногам.

– Не дар, – прошептал он. Потом громче, срываясь: – Это не дар! Это похоронный звон! Её… её грани сплавлены. Её сплавляли в тигле. Я слышу! Я слышу дизель, мальчик, я слышу флюс, я слышу, как её резали на пробы!

Он повернулся ко мне. Грим на лице пошёл трещинами, тонкими, как на старой фреске, и из трещин проступало что-то серое.

– Её убили? – сказал он почти беззвучно. И тут же взвыл, так, что задребезжали бутылки в холодильнике: – Её убили⁈ В этой грязной дыре уничтожили гордость европейской сцены⁈

Котя на холодильнике тихо, очень низко заурчал. Это было не мурлыканье.

Фина отложила тряпку и выпрямилась у двери, не сводя с него глаз. Ведро она поставила ровно, ручкой к стене.

А я стоял за прилавком, смотрел на Пана Карела и думал только об одном, совершенно неуместном: надо было всё-таки взять предоплату сразу за два часа.

Глава 15

Им только повод нужен был

Пан Карел сорвался на фальцет.

Это было даже не пение, а визг, высокий, режущий, на такой частоте, что у меня уши заложило, как в самолёте. Бутылки в пивном холодильнике зазвенели, задребезжали одна о другую. Одна, «Жигулёвское», треснула прямо на полке, и пена поползла по стеклу.

Пелерина у него на плечах вздулась, будто под ней включили вентилятор, развернулась, и алый подбой раскрылся у него за спиной двумя огромными перепончатыми полотнищами. Летучая мышь, подумал я. Летучая мышь из провинциального театра, у которой бюджет на костюм больше, чем на всю постановку.

Он крутанул трость. Серебряный соловей на набалдашнике щёлкнул клювом, и из нижнего конца трости с сухим шелестом выдвинулся стилет, тонкий, трёхгранный, длиной с мою ладонь.

– Ты сгниёшь в этой будке, червь! – заорал он, и невидимый зал за его спиной заорал вместе с ним, тысячей глоток. – Я развею твой прах по ветру над Влтавой! Ты ответишь за кровь Элеоноры, за каждую её каплю, за каждую ноту!

Фина шагнула от двери. Один шаг, плавный, без спешки, и я увидел, как у неё в волосах, под самой кромкой, что-то тускло блеснуло.

– Фина, стой, – сказал я, не повышая голоса. – Стоять, пол не домыт.

Она остановилась и посмотрела на мокрый след у двери. Подумала. Вернулась к ведру.

Не оборачиваясь, я сунул правую руку в карман жилетки, нащупал «Крикет» и, не глядя, кинул его в сторону кофемашины. Услышал, как Лера поймала. Секунду спустя где-то сзади чиркнуло колёсико, и я почувствовал, как один угол зала словно опустел. Лера там была, я это знал. Просто мир перестал её учитывать.

Пан Карел этого не заметил. Он смотрел на меня, и стилет смотрел на меня тоже, остриём прямо в горло, через прилавок.

Левую руку я всё это время держал в кармане джинсов. Я её вынул. Медленно, как вынимают из кармана паспорт на проверке документов, без резких движений. Повернул ладонью к себе, тыльной стороной к нему, и положил на прилавок, прямо перед ларцом.

На безымянном пальце сидел перстень Расколотой Госпожи.

Таскать эту штуку с собой было неудобно: он тяжёлый, холодный, как будто сделан не из металла, а из январского утра. Тёмный вольфрам, весь в мелких царапинах. Камень в глухой оправе, оранжевый уголь, расколотый на десятки острых осколков. Обычно он просто лежит, тусклый, как потухшая сигарета.

Сейчас он вспыхнул, медленно, тяжело, будто внутри перстня кто-то глубоко вздохнул и выдохнул. Осколки угля разошлись на долю миллиметра и снова сошлись. Ещё раз. Ещё. Пульс, ровный, неторопливый, как у человека, которого разбудили, и ему это не понравилось. Запахло озоном, сильно, как после грозы, и ещё чем-то, чему у меня нет названия. Старым камнем…. нет, сырым подземельем. Чем-то, что лежало под землёй задолго до того, как здесь построили первую девятиэтажку.

Пан Карел осёкся на полуслове. Рот у него так и остался открытым.

Трость замерла в воздухе. Стилет дрогнул и опустился на пару сантиметров. Пелерина, раздутая до потолка, обмякла и упала ему на плечи, как простыня с верёвки. Зал за его спиной стих сразу, будто кто-то закрыл дверь.

Он посмотрел на перстень. Потом на меня. Я смотрел на него в ответ с тем выражением, с которым смотрю на мужиков, которые пытаются вернуть початую бутылку водки, потому что «она какая-то не та». Потом он снова посмотрел на перстень. Долго.

– Печать, – сказал он тихо. Без эха, сипло, как обычный старик. – Расколотая?

Я ничего не ответил. Ответов от меня никто не требовал, и я их не давал. На кассе это называется «пусть клиент сам скажет, чего он хочет».

– Так этот… – Он обвёл тростью зал, лапшу, чипсы, кофемашину, Котю, который к этому моменту уже залез в пустую коробку из-под «Доширака» за холодильником и выглядывал оттуда одним глазом. – Эта лавка… бойня… Это не случайность.

– Никакой бойни, – сказал я. – Мы магазин, у нас регламент.

– Регламент, – повторил он и издал короткий лающий смешок.

– Элеонора нарушила правила точки, – сказал я спокойно, как объясняют бабке, почему нельзя расплачиваться просроченной пенсионной. – Пыталась приобрести основной фонд павильона. Это рейдерский захват, по терминалу проходит отдельной статьёй. Неприкосновенность гостя снимается автоматически. Всё задокументировано, есть подпись, есть чек. Несчастный случай при нарушении техники безопасности.

– Основной фонд, – сказал Пан Карел. – Ты имеешь в виду ту девочку с рогами.

Он даже не повернул головы в сторону Фины. И правильно сделал.

– Я имею в виду инвентарь номер ноль-ноль-ноль-два, – сказал я.

– Я слышу, как ты говоришь, мальчик. – Он медленно, с каким-то брезгливым изяществом, вернул стилет в трость, тот вошёл туда с тихим металлическим вздохом. – Ты говоришь как приказчик. Чек, подпись, регламент. Но дрожь в голосе тебя выдает, ты лжёшь сам себе. Ни один простой смертный мальчишка из лавки не мог сломать Элеонору. Ни один. Даже если бы у него было сто регламентов.

Он отступил на шаг. На лице у него было странное: страх, но такой… так грешники боятся в церкви, на коленях. Со страхом одновременно соседствовало отвращение, будто он только что увидел в своём бокале таракана.

– Ты всего лишь пешка, – сказал он. – Мясник на побегушках у безумной Госпожи. Теперь всё ясно.

Я хотел возразить. Честно хотел. Объяснить, что никакой Госпожи тут не было, что у меня был таймер на шестьдесят минут, почка в залоге и «Деповский лунго». Что я сам всё придумал, в одиночку, за кассой, на двух чашках кофе.

А потом подумал: а надо ли? Пешка, которой боятся, живёт дольше, чем кассир, который в одиночку утилизировал европейскую диву. Кассира, который это сделал сам, придут проверять. А пешку чужой королевы трогать неудобно, это международный скандал.

Так что я промолчал. Пусть думает.

Пан Карел запахнул пелерину. Шёлк свистнул, хлёстко, как кнут.

– Передай своей хозяйке, щенок, – сказал он. Зал за его спиной снова проснулся, где-то за стеной зааплодировали, вразнобой, неуверенно. – Она слишком долго спала в своих руинах. Забыла, кому принадлежит континент. Смерть Элеоноры… – Он вскинул подбородок. – Это объявление войны. Если Расколотая хочет крови, она ею захлебнётся.

– Тариф за Ночной Приют вам пересчитать? – спросил я, хотя и до сих пор не знал, берут ли с клиентов что-то за Ночной Приют или нет. – Это против правил, но я могу поговорить с Директором. Как вариант оформим возврат частично…

Он не ответил. Развернулся на каблуках, пелерина взметнулась. Я забежал вперед и торопливо дёрнул засовы, потому что очень не хотелось узнать, как он выйдет, если я ему не открою.

Дверь распахнулась сама, раньше, чем я до конца отодвинул нижний. В зал втянулись щупальца тумана, красного, холодного.

На дороге у гаражей, прямо в той самой луже, стоял автомобиль. Его минуту назад там не было. Длинный, чёрный, старинный, с огромными круглыми фарами и хромированными спицами на колёсах, как из фильмов про довоенную Европу. Из выхлопной трубы шёл не дым, а лепестки, тёмно-красные, сухие.

Пан Карел сел на заднее сиденье, не оглядываясь. Дверца хлопнула. Машина тронулась, и вместе с ней тронулся туман: стянулся вокруг, обнял её, и она в нём растаяла, как сахар в чае. Через секунду на дороге не было ни машины, ни тумана, только лужа и мусорные баки, и запах. Увядшие розы, сладкие, гнилые, как на кладбище через неделю после похорон.

Я закрыл дверь. Задвинул засовы, все три, медленно, по одному. Постоял, прижавшись лбом к холодному металлу.

В зале было очень тихо.

Потом за кофемашиной что-то фукнуло, будто задули свечку, и из ниоткуда появилась Лера. С круглыми глазами, бледная, с «Крикетом» в руке. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела.

Котя вылез из коробки, отряхнулся и демонстративно пошёл к своей миске.

А с полки за кассой, из банки, развёрнутой к стене, послышалось тихое, почтительное бульканье.

– Денчик, – прошептал Толик. – Ты щас на кого стрелы перевёл, братуха?

Я отлепился от двери. Вытер лоб тыльной стороной ладони, ладонь была мокрая. Вернулся к прилавку. Серебряная визитка так и лежала рядом с ларцом, соловей на ней блестел, цифры плясали. Я взял её, повертел, сунул в нагрудный карман жилетки.

– Зато контакты дистрибьютора в Праге остались, – сказал я. – Лер, запиши в блокнот. Мы случайно втянули древнюю сущность в международный конфликт. Надо успеть продать партию до начала заварушки.

– Ты… – Лера открыла рот, закрыла, снова открыла. – Ты серьёзно сейчас?

– Абсолютно. Во время войны рассол дорожает. Это экономика.

– Мало нам было Промтеха с Особняком, – пробормотала она, садясь на подоконник за ставнями и пряча «Крикет» в карман кожанки. – Теперь ещё и эти могут сцепиться. Садовые с Театралами, или как они там называются. Европейские.

– Сергунька будет счастлив, – вздохнул я. – Как он там говорил… чем активнее изнаночные друг друга режут, тем простым людям спокойнее.

– Да они там давно друг на друга зубы точили, – уверенно сообщил Толик из банки. – Это ж видно. Я таких знаю, у нас в гаражах тоже так. Два деда двадцать лет не здороваются, а потом один у другого канистру подрезал, и понеслась. Им только повод нужен был, Денчик, не парься. Ты в их игре просто канистра. Ну или заправка.

– Спасибо, Толик, – сказал я. – Очень утешил.

– Обращайся.

Я опустился на табуретку за кассой. Руки дрожали, и теперь, когда никто не смотрел, я им это разрешил. Колени дрожали тоже. В голове было пусто и звонко, как в банке после того, как из неё вылили рассол. Адреналин уходил, медленно, и на его место приходила тяжёлая, тупая усталость, и понимание. Над нашим ларьком, над Веретейским тупиком, над серыми девятиэтажками только что сгустилось что-то очень большое. Континентальное даже. И я, кажется, сам его сюда позвал.

Фина подошла и положила передо мной на прилавок пустой пластиковый стаканчик, который Пан Карел, оказывается, всё-таки оставил у двери, когда разворачивался. Аккуратно, донышком вниз. Посмотрела на меня. Потом взяла мою дрожащую руку, левую, ту, что с перстнем, и подержала в своей ледяной ладони. Не сжала, просто подержала, секунд десять. Камень на перстне медленно погас.

– Спасибо, – сказал я.

Она кивнула и пошла домывать пол.

Посидеть просто так я мог ещё минуты три. Потом понял, что если просижу пятую точку, то начну думать, а думать сейчас было вредно. Когда мне плохо, я делаю одно и то же: работаю. Таскаю ящики, раскладываю шоколадки по линейке, пересчитываю кассу. Ящиков сейчас не было, касса сходилась, шоколадки лежали ровно, Фина за ними следила.

Зато был ларец.

– Лер, – сказал я. – Пошли.

– Куда?

– В тупик. У нас там печка простаивает.

Она посмотрела на ларец, на меня, на ларец снова.

– Ты хочешь разобрать Элеонору… её воспоминания.

– Я хочу понять, за что меня только что пообещали развеять над Влтавой, – сказал я. – И сколько это стоит. Если за это объявляют войну, оно должно быть очень полезным. Глупо сидеть на складе с товаром, который не знаешь, как продать.

– Это не товар, Денис. Там воспоминания человека… или даже многих людей.

– Не совсем человека, – сказал я. И поправился, тише: – Это то, что от неё осталось. Она за это хотела купить Фину. Я считаю, что человек, для которого нормально покупать других людей как вещи… ну… ему в Векторе самое место.

Лера помолчала. Потом слезла с подоконника.

– Только одну пробу. Маленькую. И если что-то пойдёт не так, мы останавливаемся.

– Договорились.

Ларец открывать было страшно, но значок с Ильичом под жилетом молчал, и никакой зал больше не пел. Я откинул крышку. Внутри на чёрном бархате лежал хрусталь, колотый, острый, прозрачный, с радужными гранями. Не такой уж и красивый, если честно. Как стакан, который уронили на кафель. Только если наклониться, внутри каждого осколка начинало что-то медленно двигаться, как муть в снежном шаре.

Я взял пинцетом из мультитула самый маленький кусочек, с ноготь, и положил в пустой спичечный коробок «Гиганта».

В Секторе 0-бис ничего не изменилось. «Вектор» урчал. Манометр без подписи лежал в красном. Котя опять остался на пороге, наблюдая за нами оранжевыми глазами. Толика я не взял, он и так был в шоке от собственной популярности.

Фина первая подошла к тиглю, повернула кран-бабочку, проверила колбу на свет, удовлетворённо кивнула. Я положил осколок в воронку, Фина закрыла кран. Я встал так, чтобы видеть и её, и люк, и крутанул барабан на «Режим 1». Дёрнул эбонитовый рычажок.

На этот раз «Вектор» не ревел, а скорее запел. Тихо, тонко, на одной ноте, будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Центрифуга внутри раскрутилась, и нота пошла вверх, вверх, пока не стала почти неслышной, только в зубах ныло. Стрелка «ПЛОТНОСТИ СМЫСЛА» дёрнулась и упёрлась в правый край шкалы. Лампы над барабаном показали цифры, которых я не понял, «8», «8», «8», и замерли.

Потом всё оборвалось. Щёлкнуло реле. Краники снизу ожили.

Из первого в лоток потекло что-то серебристое, густое, тяжёлое, как ртуть из разбитого градусника, только жидкость не собиралась в шарики, а растекалась ровной зеркальной плёнкой. Я наклонился и увидел в ней своё лицо. Потом не своё. Потом Лерино, хотя Лера стояла сбоку и в лоток не смотрела. Потом снова своё, но почему-то с усами.

– Амальгама, – сказала Лера. – Зеркальная. Это её морок. Помнишь, как она в стекле отражалась? Ты на неё смотрел и видел не то, что есть, а то, что она хотела.

– Иллюзия, – сказал я. – Казаться кем-то другим и отводить глаза. Неплохо.

Из второго краника выпало что-то, похожее на сизый порошок, мелкий, как пудра. Он лёг в лоток и зазвенел. Тихо, но отчётливо, будто в лотке лежали сотни крошечных колокольчиков. Когда я дохнул на него, звон стал громче, и мне на секунду почудилось, что я слышу ту самую последнюю ноту, которую она взяла у люка, перед тем как лопнула лампочка.

– Голос, – прошептала Лера, глянув в свой блокнот. – Это её голос. Резонанс. Он может стекло разбивать. Может, и не только стекло.

Из третьего краника не текло и не сыпалось. В лотке сами собой проросли крупицы, прозрачные, холодные, как кусочки льда, только от них не таяло. Я протянул руку, чтобы взять одну пинцетом, и вдруг поймал себя на том, что мне стыдно. Мне ужасно стыдно за свою застиранную жилетку, за свою стрижку, за кроссовки, за то, что я в жизни не был в опере, за то, что я говорю «звОнит». Стыд был такой липкий, что я отдёрнул руку.

– Что? – спросила Лера.

– Попробуй сама.

Она протянула руку и тут же отдёрнула. Скривилась.

– Снобизм, – сказала она, даже в блокнот не стала смотреть. – Концентрированный. Взгляд сверху. Ты рядом с этим чувствуешь себя… я не знаю…

– Деревенщиной, – сказал я. – Которая пришла в театр в трениках и майке-алкоголичке.

– Ну, ты в трениках не ходишь. Не говоря уж про майку…

– Это тебе сейчас кажется. А вот рядом с ним мне кажется, что хожу.

Фина посмотрела на крупицы и равнодушно пожала плечами. Её не проняло. Похоже, чтобы чувствовать себя плебеем, надо помнить, что ты вообще кто-то.

Я сел на край стола, рядом с засушенным тараканом.

– Так, – сказал я. – Давай по логике. В какую вещь это можно вшить и будет ли от этого толк? Вещь пустая, копеечная, по твоим заветам. Но чтобы с ней было связано… Голос, лицо, взгляд. Её же сила в этом.

– Денис, мы договаривались на одну пробу.

– Мы и сделали одну пробу. Режим один. Я про режим три пока только думаю вслух.

– Ты никогда не думаешь вслух просто так, – сказала Лера. – Ты думаешь вслух, когда уже решил.

Она была права.

Первым я принёс зеркальце. Круглое, складное, в розовом пластиковом корпусе, с полки у кассы, где лежат расчёски, резинки для волос и бальзамы для губ. Шестьдесят рублей, Китай. Зеркальца брала одна девочка из соседней девятиэтажки, раз в неделю, потому что старое она каждый раз теряла.

– Маскировка, – объяснил я, засыпая в тигель каплю амальгамы и укладывая зеркальце в камеру. – Посмотрелся, и ты уже не ты. Отличная вещь для Нижнего ящика.

– Денис, по-моему, это плохая идея.

– Плохая идея была позволить Пальту в «Белизну» угодить. А эта идея хорошая.

Фина стояла у камеры и смотрела на зеркальце, наклонив голову. Потом покачала головой. Медленно, вправо-влево.

– Видишь, Фина тоже против, – сказала Лера.

– Фина против всего, что не моется восьмёркой. – Я повернул барабан на «Режим 3». – Ну, с богом.

Дёрнул рычажок. «Вектор» издал звук пресса, «ххххх-ДУМ!», запахло палёным пластиком, щёлкнуло реле. Заслонка отскочила.

Зеркальце лежало в камере целое. Всё такое же, розовое, дешёвое. Я подцепил его мультитулом, подул, открыл.

В зеркальце отразилось лицо. Не моё.

Женское лицо, бледное, красивое, с высокими скулами, с гладко зачёсанными назад волосами. Только оно… было оплавлено, как свечка, щёки текли вниз прозрачными каплями, один глаз съехал куда-то к уху. И губы шевелились.

– Темно, – прошептало лицо из зеркальца. – Почему так темно? Где свет, где мой свет? Мальчик, ты обещал самовывоз. Ты обещал. Ты…

– Денис, закрой его, – сказала Лера. – Быстро!

Я попытался закрыть. Крышка не шла. Лицо в зеркальце открыло рот шире, шире, рот растянулся до краёв зеркальца, и из него вырвался звук.

Сначала просто высокий крик. Потом ещё выше. Потом такой, что я перестал его слышать ушами и ощутил как дрожь… зубами, костями, позвоночником. С потолка посыпалась штукатурка, не мелкой побелкой, а крупными кусками. Где-то за стеной, в щитовой, хлопнуло, один раз, второй, третий, и я понял, что это лопаются лампы. «Урал» за стенкой закашлялся. Лампочки Ильича над головой замигали.

Я разжал пальцы. Зеркальце упало на бетон лицом вверх и продолжало визжать.

Фина подошла, спокойно, как подходят к таракану на кухне, подняла ногу и наступила кроссовком. Хрустнуло. Визг оборвался. Она подняла ногу, посмотрела на подошву, на осколки розового пластика на полу, и пошла за веником, который непонятно откуда взялся в углу.

Я сел обратно на стол. В ушах звенело.

– Вот это, – сказала Лера, отряхивая побелку с плеч, – был очень плохой Правило.

– Плохое.

– Что?

– Правило среднего рода, – сказал я. – Не важно. Я… типа как вроде контужен. Что это было?

– Ну… сложно сказать, но есть одна мыслишка. Амальгама хочет, чтобы на неё смотрели. – Лера потрогала кулон, который снова покрылся тонкой коркой инея. – Ей нужно внимание, она на этом живёт. А ты запер её в зеркало, которое смотрит само на себя. Это как замкнуть провода. Короткое замыкание сути.

– Понял. В зеркала не вшиваем.

– Ты сейчас записываешь?

– Я сейчас запоминаю. Записывать будешь ты, у тебя блокнот.

Лера фыркнула, но достала блокнот.

Вторыми были наушники. Капельки, белые, проводные, сто пятьдесят рублей, из той же коробки на полке у кассы, откуда я обычно продаю их школьникам, которые свои потеряли. Я засыпал в тигель щепотку сизого порошка.

– Тут логика простая, – объяснял я, укладывая наушники в камеру. – Голос, резонанс. Можно сделать подавитель шума. Или наоборот, подслушку. Сунул в ухо и слышишь, что за стеной говорят.

– Ты в прошлый раз тоже говорил, что логика простая.

– В прошлый раз я ошибся с носителем. Сейчас носитель как раз для звука. Это же логично.

Фина не стала мотать головой. Она просто отошла на два шага и закрыла уши ладонями. Заранее.

Я сделал вид, что не заметил.

«Вектор» отработал, щёлкнул, выпустил облачко пластиковой вони. Наушники выглядели так же, как и до этого, только провод стал чуть сизым, будто запылился. Я подождал, пока они остынут, и сунул один наушник в правое ухо.

Сначала была тишина. Потом кто-то хлопнул в ладоши. Один раз, где-то очень далеко.

Потом хлопнули двое. Потом десять. Потом сто.

Потом на меня обрушился зал. Весь, целиком, со всех сторон, как лавина. Аплодисменты, сотни, тысячи, крики «браво», «бис», топот, свист, рёв, всё на предельной громкости, сразу, одним сплошным цунами, и это было не одно выступление, а все сразу. Все, которые она слышала за сто сорок лет, все залы, все премьеры, все бенефисы, все рёвы и восторги, сжатые в один бесконечный оглушительный рёв, который вкручивался мне в мозг сквозь правое ухо, как сверло.

Я не запомнил, как упал. Помню, что стоял, а потом уже стою на коленях на бетоне и не понимаю, где пол, а где потолок. Что-то тёплое текло по губе. Мир качался, как палуба.

Где-то очень далеко, через рёв, Лера матерно, очень грамотно и витиевато, высказала своё мнение обо мне, о «Векторе», о китайских наушниках и о всех логистах в целом. Потом чья-то рука дёрнула провод у меня из уха, и наушник вылетел.

Тишина ударила по ушам почти так же сильно, как рёв.

Я сидел на полу и дышал. Лера стояла передо мной на коленях, держала наушники на вытянутой руке, как дохлую мышь, и смотрела на меня с таким выражением, будто сейчас ударит.

– У тебя кровь, – сказала она.

– Знаю.

– Из носа.

– Знаю, Лер.

Она сунула мне салфетку. Я прижал её к носу. Фина убрала ладони от ушей и посмотрела на меня с осуждением. Явным.

– Ну, – сказал я гнусаво сквозь салфетку. – Зато я теперь знаю, как себя чувствует Сергунька в своём клубе по пятницам.

– Ты идиот.

– Это у меня от Толика заразилось… в смысле, я заразился. Я с ним полночи общаюсь.

Лера засмеялась, нервно, коротко, и тут же перестала.

– Это был паразит, – сказала она серьёзно. – Штрафное Правило. Ты сделал вещь, которая бьёт того, кто её использует. Я же говорила.

– Ты говорила. – Я отнял салфетку от носа, посмотрел на неё, приложил снова. – Знаешь, в чём проблема? Слишком много акустической агрессии на единицу пластика. Наушник работает на приём. Он в тебя заливает. А её голос… он не для того, чтобы слушать. Он для того, чтобы звучать. Нужен носитель, который работает на выдачу, а не на приём.

Лера посмотрела на меня.

– Ты сейчас лежишь на полу с кровью из носа и рассуждаешь о логистике выдачи.

– Сижу, а не лежу.

– Хорошо, сидишь.

Фина собрала веником осколки зеркальца в аккуратную кучку и положила рядом со спичками. Наушники Лера отдала ей, Фина подержала их, посмотрела и положила в ту же кучку, ровно, параллельно краю стола.

Я посидел ещё, пока мир не перестал качаться. Потом встал, держась за стол. Подошёл к лоткам, посмотрел на то, что осталось. Серебристая амальгама. Сизый порошок. Ледяные крупицы снобизма, рядом с которыми мне до сих пор было неловко за свою кассирскую жилетку.

– Давай думать, – сказал я. – Что в ней было, в Элеоноре? Голос. Дыхание. Холод. Помнишь, какой от неё холод шёл, когда она в зал вошла? Как из морозилки. И драма. Благородная, с придыханием. Значит, носитель должен быть… что-то, что ты кладёшь в рот. Или через что дышишь. Чтобы работало на выдачу. Ты выдыхаешь, и оно выходит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю