Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
– Шеф, ты тут? Видишь? – сказал я экрану. – Это шантаж. Любой нормальный магазин даёт четырнадцать дней на возврат.
Директор ничего не написал, а Экран, соответственно, не ответил. Он ждал.
Я убрал палец с N. Лера напряглась, я почувствовал это плечом. Передвинул палец на Y, и посмотрел на Фину. Та стояла у стеллажа и держала в руке банку кофе, считая губами.
– Я никого из них не трону, – сказал я. – Но монтаж подтверждаю. Топливо найдём отдельно.
– А если не найдём?
– Тогда я откажусь, и он сам пусть разбирается со своей пломбой.
Нажал.
Терминал загудел снова, но коротко, деловито, как будто принял оплату. Строки сменились.
[УСТАНОВКА МОДУЛЯ «ВЕКТОР-0»: СТАДИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ]
[ПЕРВИЧНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ НЕ ВЫБРАН. АКТИВИРОВАН РЕЖИМ ОТСРОЧКИ]
[ТАЙМЕР ДО ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ИЗЪЯТИЯ: 60:00]
[ПРИ НЕВНЕСЕНИИ ТОПЛИВА СИСТЕМА ИЗЫМЕТ КАССИРА В СЧЁТ НЕУСТОЙКИ]
Таймер пошёл. 59:59. 59:58.
– В каком смысле изымет⁈ – я почти крикнул это, и Котя за «Дошираком» зашуршал. – В каком смысле изымет кассира? Это где было написано? Это надо было до кнопки писать, а не после!
– Ты сам сказал: условия дочитал, – сказала Лера очень ровно.
– Я дочитал условия позиции. Про неустойку там не было ни слова. Это отдельный пункт, он его вытащил после подтверждения, это… – я уже тянул к себе клавиатуру. – Это навязанная услуга. Я буду жаловаться.
– Кому, Денис?
– Ему и буду.
Клавиатура была тяжёлая, механическая, и клавиши под пальцами ходили с сухим стуком. Я печатал быстро, так же быстро, как печатал объяснительные коменданту, когда ещё была общага.
«ПРОТЕСТ. Условие неустойки не было доведено до кассира до момента подтверждения. Требую пересмотра. В противном случае обращаюсь к Директору и в любую инстанцию, которая у вас тут есть».
Пауза. Курсор мигнул.
[КАССИР НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПОТРЕБИТЕЛЕМ. ЗАКОН О ЗАЩИТЕ ПРАВ ПОТРЕБИТЕЛЕЙ НЕ ПРИМЕНИМ]
– Ах, вот как, – сказал я вслух. – Хорошо. Хорошо, зайдём с другой стороны.
Пальцы мелькали над клавиатурой с огромной скоростью.
«Тогда трудовые отношения. Удержание из заработной платы работника не может превышать 20% от суммы. Целый кассир это сто процентов работника. Нарушение».
Терминал думал. Я никогда не видел, чтобы он думал так долго. Строка внизу экрана мигала, гасла, снова появлялась. Таймер при этом не останавливался, и я это заметил, и он, по-моему, заметил, что я заметил.
– Он думает, – прошептала Лера. – Ты заставил его думать.
– Он меня каждую ночь заставляет. Пусть сам попробует для разнообразия.
«Также: изъятие кассира целиком лишает торговую точку персонала, что ведёт к простою и убытку. Нелогично. Предлагаю соразмерное обеспечение».
[ПЕРЕСМОТР…]
[ПЕРЕСМОТР…]
[ЗАЛОГ ИЗМЕНЁН: ЛЕВАЯ ПОЧКА КАССИРА (ОДНА ШТУКА). ИЗЪЯТИЕ ПРИ ИСТЕЧЕНИИ ТАЙМЕРА]
[ТАЙМЕР: 58:51]
Да твою мать… какая нахрен почка, он что, угорает?
– Красава! – заорал Толик, и банка подпрыгнула. – Сторговался! Денчик, ты ж понимаешь, что ты щас с автоматом поторговался и выиграл? Это ж надо! Я б так с ментами не смог!
– Он сторговался с машиной за свою почку, – сказала Лера.
– С целого себя до одной почки, – я скрипнул зубами. – Какой к черту торг, это конфискация со скидкой.
– Денис.
– Не души… – я глянул на часы. – У меня пятьдесят восемь минут. Если ты хочешь сказать, что я идиот, скажи быстро и коротко, потом мы работаем.
Она открыла рот. Закрыла. И сказала совсем не то:
– Левая почка у тебя со стороны обогревателя. Когда спишь. Ты на правом боку спишь, я заметила.
Я не нашёлся, что ответить, и в этот момент из коридора раздался звук.
Сначала хруст. Такой, с каким ломается замёрзшая лужа, если наступить всем весом, только эта лужа была бетонная и толщиной в полметра. Потом раздался скрежет, ржавый, долгий, по костям.
Я выскочил в коридор. Из-под двери щитовой с трафаретом «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЁТ» потянуло жаром. Сухим, рыжим, с запахом окалины.
Мы пошли туда втроём. Фина двинулась первой, со шваброй наперевес, и я не стал её останавливать. Лера шла за мной. Котя остался за «Дошираком», и это было единственное разумное решение за ночь.
Дверь щитовой я открыл плечом. Внутри гудел трансформатор, стучал «Урал», и ещё было вот что: пол в дальнем углу вздыбился. Бетон треснул звездой, куски его отвалило в стороны, как корку, и из трещины медленно, с тем самым скрежетом, поднимался чугунный люк. Круглый, литой, с массивными рёбрами и ручкой-скобой. На нём выпукло шло по кругу клеймо: «ВЕКТОР-ГИДРАВЛИКА. 1978». Из щелей по краю люка валил сухой жар, воздух над ним плыл, как над асфальтом в июле. Пахло литейкой, горелым флюсом, чем-то железным и старым.
И оттуда, снизу, слышно было без всякого кофе. Тум. Пауза. Тум. Глухо, медленно, как молот в соседнем цеху.
– Оно живое? – спросила Лера.
– Скорее голодное, – сказал я. – Это другое.
Фина подошла к люку, присела, положила ладонь на чугун. Я дёрнулся, но она даже не поморщилась. Подержала, убрала руку, посмотрела на ладонь. Ладонь была целая и, кажется, ледяная, как всегда. Фина встала и показала мне пальцами: сначала один, потом раздвинула ладони. Ширина. Я понял: туда пройдёт один, если крупный. Хорошо. Или плохо.
Вернулись в зал. Таймер показывал 54:20.
– Ладно, – сказал я и встал к прилавку, как встаю перед каждой сменой. – Задача. Нам нужен кто-то снаружи. Живой. Разумный, в его понимании разумный. Злой, чтобы совесть не грызла. И достаточно тупой, чтобы сам сюда зашёл.
– Ты только что описал половину своего ночного потока, – сказала Лера.
– Вот именно. Только потока нет. – я глянул на окошко. За бронестеклом висел туман, белый, слоистый, и ничего в нём не двигалось. Толик был прав, когда ещё вечером заметил эту тишину. Район как будто задержал дыхание. – После Чёрной Пятницы идут не особо прям густо, да ещё и войнушка эта между двумя ОПГ. Ни тёти Любы, ни таксистов, никого. Все попрятались. Или ждут.
– Можно выйти. – Лера сказала это таким тоном, каким предлагают прыгнуть с крыши. – С мешком.
– Можно. И тогда таймер вообще не понадобится, потому что до почки дело просто не дойдёт.
– Я к тому же и вела.
Я начал раскладывать на прилавке пачки сигарет. Машинально, в ровную линейку, одну к одной. Это помогало. Пятьдесят три минуты. Мне надо было, чтобы кто-то пришёл сам. Чтобы кто-то захотел прийти. Чтобы кто-то почуял, что здесь…
Лера опередила. Она уже смотрела на кофемашину.
– Денис. Меню.
– Что меню.
– «Капучино для того, кто ещё не пришёл». Варится заранее. – она подошла к латунной плашке и ткнула в строку ногтем. – Я на неё ещё тогда посмотрела. Заранее, понимаешь? Звучит как приглашение.
– Там приписка «не пейте сами».
– Так и не пей. Он же не для нас.
Я посмотрел на агрегат. Манометры лениво пускали пузыри, труба сверху курилась, рожок висел на боку, как кобура. Пахло остывшим креозотом и почему-то вокзалом.
– Если это окажется просто кофе с корицей, я вычту деньги из твоей волонтёрской ставки.
– У меня нулевая ставка.
– Значит, будешь должна.
Я снял рожок. Тяжёлый, ещё тёплый от моего эспрессо. Вставил, провернул до щелчка. Кнопка была одна, но на этот раз, стоило её нажать, агрегат не вздохнул, а всхлипнул, как человек, которого разбудили. Внутри что-то закрутилось в другую сторону, манометры дёрнулись к красному, пар пошёл не из трубы, а из всех щелей сразу.
Струя полилась белая. Молочная, густая, медленная. Чашка наполнялась долго, и запах пошёл раньше, чем она наполнилась.
Запах был… приятный. Как запах квартиры, в которую входишь с мороза. Батарея горячая, на ней сохнут варежки, из кухни тянет хлебом, кто-то включил свет в коридоре. Это был запах, из которого детство состоит процентов на семьдесят. Денис, разувайся, руки мыть.
И под этим, под уютом, если принюхаться, лежало что-то ещё: беззащитность. Запах того, что дверь не заперта. Что внутри спят и можно войти без приглашения.
У меня по спине прошло холодом, и поясница заныла так, как ноет в самые плохие ночи. Кулон у Леры покрылся инеем целиком, за секунду, с хрустом, и она отступила на шаг от стойки. За «Дошираком» зашипели так, что упала пачка. Даже Фина, которая вернулась к банкам, остановилась и повернула голову к чашке, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не понял.
– Не пейте сами, – повторил я сипло. – Теперь понятно, почему.
– Это ж натурально объявление, – Лера говорила медленно. – «Лёгкая добыча. Адрес прилагается».
– Отлично. Нам как раз нужно, чтобы адрес нашли.
Чашку я нёс на вытянутой руке, как несут что-то, что может протечь. Поставил в стальной лоток ночного окошка. Пар с неё шёл вверх ровным столбом и упирался в бронестекло. Я нажал на рычаг, лоток с лязгом выехал наружу, и чашка оказалась на улице, под козырьком, на ледяном металле, в двух шагах от тумана. Пар сразу повело в сторону, потянуло вдоль фасада, в сторону сквера, в сторону гаражей. Туман там, где его коснулся пар, как будто стал гуще.
– Готово, – сказал я. – Теперь расстановка.
Расставлял я быстро, потому что время шло, и потому что если думать дольше, начнёшь думать о том, что именно мы делаем. Лера за прилавок, присела на мой ящик, рука под столешницу, на красную кнопку «Паука». Восемь стальных лап над дверью в подсобку висели, сложенные, как спящий краб.
– Если из моей подсобки начнут доноситься странные звуки, сразу жмёшь. Не ждёшь меня, не зовёшь, жмёшь. Котю хватаешь первым.
– А ты?
– А я успею. Или нет. – я посмотрел на неё. – Лера, если я не успею, значит, кнопку всё равно надо было жать.
Она не ответила, только кивнула и положила вторую ладонь поверх первой, как будто кнопку надо было держать двумя руками.
Фина встала в коридоре. Я указал ей на угол между залом и проходом к щитовой, туда, где тень от стеллажа закрывала почти всё, и она шагнула в эту тень и перестала существовать. Просто перестала: я знал, что она там, я видел, как она туда вошла, и всё равно не мог различить ни силуэта, ни швабры. Только иногда в темноте проступало что-то голубое, когда она моргала.
– Задача, – сказал я в темноту. – Оно войдёт. Ты ждёшь, пока оно пройдёт мимо тебя к прилавку. Потом берёшь и несёшь в щитовую. В люк. Не раньше, чем пройдёт. Поняла?
Из тени кивнули. Я понял это по тому, как голубое моргнуло два раза.
– И последнее, – я повернулся к стеллажу за спиной. – Толик.
– Я весь внимание, командир! – банка развернулась ко мне сама, рассол плеснул. – Чё делать? Давай я с ним побазарю, я умею, я на районе всех знал!
– Ты шумовая граната.
– В смысле?
– В прямом. Когда оно будет внутри, ты орёшь. Всё, что знаешь. Громко, обидно, не останавливаясь. Чтобы оно смотрело на тебя, а не в коридор.
Толик задумался. Это было видно: брови сошлись, глаза остановились.
– То есть я буду оскорблять неизвестного крупного мужчину, – сказал он наконец, – из банки. Без рук. При том что он уже злой.
– Да.
– Денчик, это самое честное задание за всю мою жизнь. – он сплюнул сквозь зубы, слюна поползла по стеклу изнутри. – Поворачивай меня к двери, я разогреюсь.
Я развернул банку. Выключил верхний свет в зале, оставив только прилавок и красноватый дежурный над дверью. Потом подтянул к себе терминал, открыл окно с видеотрансляцией фасадной камеры и врубил аномальный режим.
Картинка не изменилась, но туман на ней стал прозрачным, как мутная вода, в которой включили фонарь. И в этой воде ходили фигуры.
Красные. Тёплые по контуру, как на тепловизоре, но очертания были неправильные: слишком длинные руки, слишком много суставов, у одного вообще не было головы, её заменяло что-то вроде высокого стоячего воротника. Они двигались по Веретейскому тупику так, как ходят люди в три часа ночи по спальнику: по делам, в свою сторону, не глядя по сторонам.
Один тащил что-то похожее на мешок. Двое шли вместе, медленно, как после смены. Обычная ночная жизнь, которую я никогда не видел целиком, только по одному, через окошко.
Таймер над картинкой показывал 41:17.
И тут один из них остановился.
Красная фигура у самых гаражей застыла посреди шага. Повернула бесформенное нечто, которое у неё было вместо головы, медленно, как антенну. В сторону козырька. В сторону чашки, от которой на картинке поднималась тонкая белая ниточка пара.
Потом остановился второй. Через пять секунд третий, у самого сквера, дальний, крупный, с руками до земли. Он тоже повернулся и сделал шаг.
Я почувствовал, как Лера под прилавком перестала дышать. Как за «Дошираком» кто-то рыжий вжался в стеллаж. Как в коридоре в темноте дважды моргнуло голубое. Толик за спиной втянул воздух, которого у него не было, и прошептал, как будто кто-то снаружи мог услышать:
– Денчик. А если их будет несколько?
Я не ответил. Лишь молча смотрел, как красные силуэты в тумане один за другим отрываются от своих дел и идут на запах. Первый уже пересёк трамвайные пути. Второй спускался с горки от гаражей. Третий, большой, не торопился, но шёл ровно и не сворачивал, и у него под ногами, я видел это на экране отчётливо, туман расступался.
Глава 8
Обернись
Первая фигура пересекла трамвайные пути и пропала с картинки, потому что камера смотрела на фасад под углом, а не вдоль улицы. Я перевёл взгляд с монитора на ночное окошко и успел подумать, что тридцать восемь минут по часам деда это ровно столько, сколько идёт одна пара без перерыва.
Потом в амбразуре возникло пальто.
Сначала именно пальто, а не человек. Грязно-бежевое, советское, из тех, что в девяностых доставали из шкафов и носили до полного истирания. Застёгнуто до подбородка на все пуговицы, а подбородка я поначалу вообще не увидел, потому что воротник был поднят. Пальто подошло вплотную к бронестеклу и остановилось, и по тому, как оно стояло, было понятно, что сшили его на кого-то другого. Плечи висели. На уровне талии ткань странно горбилась, будто туда засунули сложенный зонт или второй комплект ключиц.
Лицо показалось над воротником через секунду. Оно было почти правильным, как рисунок человека по памяти. Нос есть, глаза есть, рот в нужном месте. Только всё это чуть поплыло вниз, как воск на свечке, которую оставили у батареи. И глаза сидели глубже, чем надо, в тени, которой свет с козырька не доставал.
– Открой, – сказало лицо.
Голос пришёл не через стекло, а откуда-то изнутри моей головы, как объявление в электричке. Слово было правильное. Интонация нет: оно сказало «открой» так, как говорят «следующая станция».
– Продавец. Я. Покупать? Хочу. Покупать.
Вопросительный знак стоял не на том слове. Чашка на лотке стояла прямо под его подбородком, парила, и оно не смотрело на неё. Просто стояло и ждало, как будто стояло здесь всегда.
Я скосил глаза на терминал. На экране контур гостя был ярко красным, намекая на его насквозь аномальную природу.
Под этим мигал таймер. Тридцать семь двадцать.
Я сверился с Правилами
ВРЕМЕННЫЙ РЕГЛАМЕНТ. ДЕЙСТВУЕТ С 23:00 ДО КОНЦА СМЕНЫ.
В связи с торговым эмбарго кассиру запрещён отпуск любого товара, включая спички, представителям следующих контрагентов.
ПРОМТЕХ (кафедра, лаборанты, чертёжники, абитуриенты).
Приметы на сегодня: запах мела, графитовой смазки и аудиторной скуки. При разговоре не смотрят в глаза, оценивают угол наклона подбородка.
Метод: «незамкнутая цепь». Контрагент намеренно не договаривает заказ («Мне пачку синего…», «Две бутылки светлого и…») и держит паузу, глядя на кассира. Кассиру инстинктивно захочется договорить за него.
ПРАВИЛО: не договаривать. Молчать либо перебить посторонним вопросом. Договорив, кассир замыкает чужую формулу, после чего баланс недостачи кафедры списывается с кассы магазина, а отпуск товара становится обязательным вне зависимости от воли кассира.
Штраф: 10 000 ₽ за эпизод. Пять эпизодов за смену: перевод кассира на стипендиальное обеспечение (1 400 ₽/мес).
ОСОБНЯК (прислуга Сестёр, садовницы, посыльные).
Приметы на сегодня: пытаются перебить запах дешевизны (палёное масло, просроченный ладан из «Фикс Прайса»), под ногтями сухая тепличная земля с семенами. В глазах лихорадочный блеск, характерный для дофаминового голода.
Метод: «незакрытый чек». В силу блокады полных сумм у контрагентов нет. В лоток кладётся мятая сотня, старинная пуговица, медная монета со словами «остаток завтра занесу» либо «сдачи не надо, в следующий раз сочтёмся».
ПРАВИЛО: любая незакрытая транзакция оставляет открытый долговой крючок (протокол Каруми). При пробитии товара с незакрытым чеком Особняк получает право истребовать дебиторскую задолженность здоровьем кассира. Лоток выталкивать обратно немедленно.
Штраф: аннулирование итогов смены. Почки кассира удерживаются в качестве залога до погашения.
Мелом и дешевыми благовониями от него не пахло… от этого кренделя как будто вообще ничем не пахло. Фразы он договаривал до конца, хоть и искажал сильно…
– Покажите ногти.
Он молча показал руки. Руки у него были в перчатках, шерстяных, обрезанных на пальцах, и пальцы были серыми. Ногти росли не из того места, из середины подушечек.
Ну… земли под ногтями нет и на том спасибо.
– Лоб, пожалуйста.
Он молча наклонился. Лоб был как лоб, без морщин и третьего глаза… только странные капли, похожие на воск, стекали по нему, словно капли пота.
По Правилам вроде бы всё хорошо.
– Минуту, гражданин, – сказал я вслух, профессионально, как говорю всем. – Сейчас открою.
Лера под прилавком не шевельнулась. Я видел только её макушку и пепельную прядь, но слышал, как она выдохнула через нос. Котя за «Дошираком» шипел тихо и непрерывно, как спущенная шина.
Я вышел из-за прилавка и пошёл к двери. Три засова. Я отпирал их по одному, и каждый лязг казался громче предыдущего. Рука на холодной стали не дрожала, но пальцы работали медленнее, чем я хотел, как в холодной воде. Поясница ныла так, что я почувствовал позвонки по отдельности.
Дверь я приоткрыл на ширину плеча. Туман дохнул внутрь, сырой, с запахом листьев и чего-то сладкого, то ли семечек, то ли горелого сахара. Пальто шагнуло через порог.
Шаг. Второй шаг. И третий звук, глухой, под подолом, когда ног уже не должно было оставаться.
Я не стал слушать дальше. За его спиной, метрах в двадцати, в тумане уже стояли ещё двое. И один из них был тот, с руками до земли…
Я захлопнул дверь, вогнал засовы так быстро, как только мог, и в этот момент понял, что стою к гостю спиной.
Понял я это не головой. Шея сзади вдруг стала холодной и голой, как будто с неё сорвали шарф, и кожа на затылке натянулась. Что-то очень близко сделало вдох.
Я развернулся на пятке.
Пальто стояло в метре от меня. Ближе, чем секунду назад, хотя я не слышал шагов. Лицо смотрело мне в лоб, и в этом лице что-то медленно дотягивалось обратно до нужных пропорций, как резина, которую отпустили. Оно опять было почти человеком.
– Проходите к кассе, – сказал я и улыбнулся так, как улыбаюсь бабкам, когда у них не хватает рубля. – Пожалуйста, впереди меня. У нас порядок такой, покупатель первый.
Нечто развернулось и пошло. Я за ним, боком, не сводя глаз, и по пути понял, что идёт оно неправильно: верхняя половина покачивалась в одном ритме, а подол двигался в другом, и из-под подола то и дело вылетал этот лишний стук. Раз, два, три. Раз, два. Будто посетитель при каждом шаге каждый раз сбивался со счёта.
За прилавок я зашёл с торца, не поворачиваясь. Встал. Положил ладони на столешницу.
– Слушаю вас.
Пальто подошло вплотную к прилавку и положило руки на край.
– Мне, – сказало оно. – Вон то. Синее.
Рука поднялась и указала мне за спину. На стеллаж, где сейчас стоял Толик, запас зажигалок и несколько блоков синего «Винстона».
– На верхней полке. Обернись, продавец. Покажи.
Я не обернулся.
– Сигареты строго по паспорту, гражданин. Паспорт при себе?
Пауза. В паузе из-под воротника донёсся тихий, сырой звук. Я не сразу понял, что это. Так чавкает собака, когда жуёт что-то мокрое и ей это нравится.
– Паспорт, – повторило оно. Голос стал на тон ниже, как запись на подсевших батарейках. – Паспорт потом. Синеедайобернись.
Последние три слова он произнес как одно.
– А я вам и так достану, – сказал я и запустил руку за спину, не глядя. Пальцы прошли по знакомой полке, нащупали ребро блока, зацепили пачку. Я вытащил её и положил на прилавок. – Вот, пожалуйста. У меня пальцы дрессированные, я ещё грузчиком натренировал. А вы стойте прямо, не наступайте на коврик, он у меня свежевымытый.
Коврика никакого не было. Но оно посмотрело вниз.
И пока оно смотрело вниз, я увидел, что голова у него опускается ниже, чем могла бы опуститься голова на шее. Подбородок ушёл под воротник целиком. Там, в складках бежевой ткани, на миг обозначилось что-то округлое, второе, тоже с горизонтальным рядом, но это был не рот.
По моему скорее ряд зубов без губ.
Оно выпрямилось. Лицо снова было на месте.
– Не то синее, – сказало оно и качнулось влево, как мачта, и вся верхняя половина уехала градусов на двадцать, пытаясь выйти из моего поля зрения. Я двинулся следом, развернулся, подхватил со стойки коробку с жвачками и принялся её переставлять, как будто мне срочно понадобилось переложить её на другой край.
– Денчик? – спросил Толик громко. Банка за спиной звякнула о полку. – Э! Бежевый! Э, бежевый, ты меня слышишь? Ты где пальто это взял, с бабки у метро снял? Оно тебе на три размера, ты в нём как сосиска в тесте!
Пальто повернуло голову к стеллажу. Я заметил, как лицо чуть отстало от поворота, как будто кожа ехала по черепу с задержкой.
– Чё ты смотришь на меня, чепушило? Я тебя, бежевого, знаю как облупленного! Ты на остановке у гаражей стоишь по ночам, бабки от тебя шарахаются! Думаешь, я не вижу, что у тебя там под пальто?
Я бы дорого дал, чтобы Толик не говорил этого вслух. Но пальто смотрело на банку, а не на мой затылок, и это меня вполне устраивало.
– Декор, – сказало оно наконец в сторону стеллажа. Прозвучало как «осторожно, двери закрываются». – Громкий декор.
– Чё? Я тебе щас покажу декор! Денчик, открути крышку, я ему в морду плюну!
Я скосил взгляд на монитор, где в маленьком окошке продолжала работать камера фасада.
За бронестеклом, снаружи, под козырьком, стояли двое. Нет, уже трое. Я видел их не силуэтами в тумане, а вплотную: что-то прижалось к стеклу амбразуры с той стороны… тот самый высокий стоячий воротник, из-под которого торчали мокрые тонкие пальцы. Они уже ощупывали решётку, как слепой ощупывает дверь. Рядом в рольставни что-то упёрлось, и перфорация потемнела ровно в тех местах, где должны быть ладони. Только ладони были размером с поднос.
И за ними, в глубине, медленно, не торопясь, подходило что-то большое…
Я опустил правую руку под прилавок. Пальцы нашли тумблер «Зари» на ощупь, рядом с подпружиненным колпачком «Паука»…
Свет.
…Сквозь перфорацию рольставней в зал ударили фиолетовые потоки, пол под ними стал белым, а тени за «Дошираком» и под стеллажами стали чёрными, как дыры. Снаружи раздался звук… Так шипит раскалённая сковорода, когда её суют под кран. Одно общее, синхронное шипение, в котором слились все, кто стоял за стеклом.
Секундная стрелка хронографа отщёлкнула деление. Ещё одно. Я вернул тумблер.
Одна и восемь. Я проверил по стрелке потом, уже когда отпустило.
Запах в зале стал другим, озоновым, как после грозы, и к нему примешалось что-то жирное и палёное.
За стеклом больше никого не было. Только чашка на лотке, всё так же парящая. На мокром асфальте под козырьком осталось несколько пятен, чёрных, маслянистых, с рваными краями. Как будто кто-то вылил старое масло из поддона и размазал ногой. Туман над пятнами дрожал. Веретейский тупик снова был пуст.
Пальто внутри даже не вздрогнуло. Только пока я смотрел на улицу, оно успело уехать вправо, и теперь стояло почти у торца прилавка, там, где я зашёл, и смотрело не на меня, а на точку между моими лопатками.
Я повернулся к нему всем корпусом. Заставил себя улыбнуться.
– Так что по паспорту, гражданин?
– Обернись, – сказало оно. – Продавец. Пожалуйста. Обернись.
«Пожалуйста» оно произнесло так, как произносят «не прислоняться». Под воротником чавкнуло громче.
Я вытащил из кармана жилетки зажигалку. Покрутил в пальцах, уронил. Она стукнула о линолеум и откатилась к ногам пальто.
…За спиной у пальто уже стояла Фина, и я не успел увидеть, как она появилась, потому что между её отсутствием и присутствием не было промежутка. Серая толстовка, жилетка с бейджиком, швабра в левой руке. Лицо спокойное, сосредоточенное, как у человека, который сейчас выровняет картину на стене.
Она подняла правую руку, примерилась и ударила ребром ладони по макушке пальто. Не замахиваясь. Просто опустила руку, как опускают штамп на документ.
Звук был глухой и чистый, как треснувший кокос.
Верхняя половина обмякла сразу. Лицо расплылось окончательно, съехало вперёд, и вся эта конструкция уткнулась лбом в прилавок. Руки в перчатках свесились по сторонам.
Фина выпрямилась. Посмотрела на свою ладонь, потом на пол. Ни капли, ни пятна. Она чуть приподняла подбородок. У неё на лице появилось то выражение, с которым дети приносят показать поделку: прямая траектория, задача закрыта, пол не испачкан.
Я успел открыть рот, чтобы сказать «молодец».
Первая пуговица отлетела с таким звоном, будто стрельнули пробкой. Она ударилась о витрину с пивом, срикошетила и укатилась под стеллаж. Потом вторая, третья, и под ними, на уровне того самого горба на талии, с сухим выстрелом лопнул ремень. Старый, кожаный, затянутый так, что, видимо, годами держал всё это в одном силуэте.
Пальто раскрылось снизу, как мешок.
Из него выпало то, что ходило. Я не сразу разобрал форму, потому что его движения были слишком быстрые и размазанные, но потом картинка собралась: мускулистый мешок размером с большую собаку, кожа серая и влажная, как у выброшенного на берег тюленя. Четыре лапы, длинные, но суставов в них было больше, чем надо, и сгибались они в разные стороны. Там, где это должно было крепиться к верхней половине, где у человека была бы шея, пульсировало кольцо. Круглое, мясистое, усаженное по внутреннему краю мелкими зубами без всякого порядка. Кольцо сжималось и разжималось, как рот рыбы на воздухе.
Оно не стало на нас кидаться, а просто развернулось на месте, лапы заскребли по линолеуму, и рвануло в коридор.
– Лера, не жми! – заорал я. – Если забежит в подсобку, прищучим там!
Она уже отдёрнула руку от кнопки «паука», и я увидел, как она прикусила губу. Фина рванула следом, швабра в руках, и я побежал за ней.
Дверь инвентарной тварь снесла с петель вместе с щеколдой. Внутри было темно, и из темноты раздался звук, который я узнал сразу. Лязг цинкового ведра, упавшего набок. Я сам это ведро туда ставил вчера, полное, под самую кромку.
Потом раздался вой.
Я никогда не слышал, чтобы так выли. Не голосом, у этой штуки не было голосовых связок, а всем телом сразу, как воет металл под напряжением. Из дверного проёма ударил белый пар. Едкий, плотный, он поплыл по коридору на уровне колен. И запах был такой, что у меня сразу заслезились глаза: общественный туалет на вокзале и жжёное мясо, смешанные в равных долях.
Фина застыла в проёме. Я подошёл сзади, зажав нос рукавом, и посмотрел через её плечо.
Тварь лежала посреди пола, в луже. Ведро валялось рядом, перевёрнутое, и из него ещё вытекало. То, что было серой кожей, покрывалось пузырями, пузыри лопались, и под ними не было ничего, кроме серой пены, которая ползла по полу к душевому поддону, к моему новому душевому поддону, и уходила в сливной трап с бульканьем, как разбавленный кефир.
Лапы ещё дёргались, но становились короче с каждой секундой. Кольцо зубов сжалось в последний раз и осело внутрь, как проколотый мяч.
Через полминуты на полу остались только ведро, лужа и несколько зубов, мелких, похожих на рыбьи косточки.
Фина медленно опустилась на корточки. Она посмотрела на кафель в кабине, на тот самый кафель десять на десять с идеальными швами, на который попали брызги. Те уже разъедали затирку, оставляя мелкие рыжие точки. Потом подняла глаза на меня.
Я видел это лицо у неё впервые. Не растерянность, не вопрос. Настоящий ужас, детский, непоправимый, как у ребёнка, у которого на глазах разбили чашку, а чашку уже не склеишь. Нижняя губа у неё дрогнула.
– Не твоя вина, – сказал я быстро. – Это не ты сделала. Оно само. Слышишь? Ты всё правильно. Это оно пол испортило.
Она не ответила. Протянула руку и поставила ведро ровно, донышком вниз, в центр лужи. Как будто от этого хоть что-то могло стать лучше.
Таймер, вспомнил я. Таймер идёт.
Назад в зал я бежал. Верхняя половина так и лежала лбом на прилавке, пальто на ней обвисло пустым мешком. Из-под пальто торчали два отростка, вялых, пустых внутри, как чулки.
Терминал никак не реагировал, за смерть Гостя меня не штрафанул. Что, в принципе, логично, ведь Гость ещё жив, а то, что растворилось в белизне… ну это выходит или питомец или «заяц», за которого кассир ответственности не несет.
– Фина! Это в люк!
Она кивнула. Подняла верхнюю половину за шиворот одной рукой, как поднимают мокрую куртку, и понесла по коридору в щитовую. Я шёл следом и смотрел, как пустое пальто волочится по полу, и думал о том, что чистого выхода тут процентов сорок, не больше, и жаба внутри меня уже заранее сжалась.
Люк в полу щитовой светился тускло-красным, как конфорка на малом огне. Клеймо «1978» на чугуне пульсировало в такт стуку снизу. Фина присела на корточки у края, посмотрела на меня. Я кивнул. Она разжала пальцы.
«Пальто» провалилось без звука. Внизу коротко вспыхнуло, из люка пахнуло горячим, с привкусом железа и зачем-то корицы, и стук изменился. Стал чуть чаще на несколько секунд, как будто там внизу что-то проглотили и прислушались к себе.
Я вернулся к терминалу. На экране уже висело новое окно.
[БИОМАТЕРИАЛ ПРИНЯТ.]
[ПОЛНОТА СУЩНОСТИ: 41%. ВТОРИЧНЫЙ КОМПОНЕНТ УТРАЧЕН (ХИМИЧЕСКОЕ РАЗРУШЕНИЕ). СУБСТРАТ НЕ ЗАЖЖЁН.]
[НЕДОСТАЮЩИЙ ОБЪЁМ БУДЕТ ВОСПОЛНЕН ЗА СЧЁТ ОТВЕТСТВЕННОГО ЛИЦА.]
[ПОЧКА ЛЕВАЯ: В СИЛЕ.]
[00:24:12]
[ШТРАФ ЗА СМЕРТЬ ГОСТЯ: 50000 ₽]
Да твою мать…
Я перевёл взгляд на окошко камеры. Веретейский тупик лежал пустой до самых гаражей. Туман стоял ровно, никто в нём не двигался, никто не поворачивал голову на запах. Чашка на лотке продолжала парить, и пар её тянуло вдоль фасада в сторону сквера, и никому до него не было дела. Красных фигур на картинке не осталось ни одной. «Заря», похоже, объяснила всем в радиусе квартала, что к Магазину сегодня лучше не подходить.
Я сел на ящик.
Ладно. Ладно, Денис. Давай по-честному.
Почка одна из двух. Это как рука: с одной тоже живут, носят сумки, даже на кассе работают. Неудобно, конечно. Сдачу считать одной рукой медленнее. Но почка даже лучше руки в этом смысле, потому что рука снаружи и всем видно, а почка внутри, никто не заметит. Хочешь, не говори никому. Ходи себе с одной.




























