444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Накладная на Тень (СИ) » Текст книги (страница 2)
Накладная на Тень (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я мысленно пробежал по регламенту. Мелом не пахнет, зато от неё знатно несёт креозотом, табаком и мокрой ватой. В глаза смотрит, причём так, что хочется выпрямиться. Ногти не видно, рукавицы. Ладно, посмотрим на оплату.

– Доброй ночи, тёть Люб. Что берём?

– Три пакетика этого твоего «три в одном», которые с коричневой кружкой нарисованы. Пачку «Беломора», белого, не синего. И рулет с повидлом, самый дешёвый, который за сорок рублей.

Ну надо же, даже цену назвала. Я кивнул, сложил заказ на прилавок и назвал сумму. Она стянула рукавицу зубами, вытащила из кармана телогрейки пятисотку, расправила на колене.

А потом оторвала у купюры уголок.

Крошечный, с ноготь мизинца. Аккуратно, двумя пальцами. Уголок сунула в нагрудный карман, а купюру положила в лоток. Я видел это уже не в первый раз – она так делала каждый раз при оплате.

– Чтобы след остался, – сказала она, поймав мой взгляд. – Пока уголок в кармане, рейс не закончен. А раз не закончен, на стрелке меня под откос не пустят. Рейс нельзя закончить на половине, это даже дураку понятно.

Терминал пискнул и выдал одну строчку: «Купюра повреждена. Утрата площади 0,4%. Платежеспособна. Чек закрыт».

Я мысленно выдохнул. По правилам ЦБ банкнота с утратой до десяти процентов принимается без вопросов. Система, видимо, уважала ЦБ. Хоть кто-то в этом районе уважал закон.

– Заварить? – спросил я.

– Заварить. И кипятка побольше, у тебя кружки маленькие.

Я опустил пакетик в бумажный стакан, залил, выставил в лоток вместе с папиросами и рулетом. Она взяла стакан обеими руками, подышала паром и привалилась плечом к косяку под козырьком.

– Ну что, что там на кольце? – спросил я, потому что сводка с полей стоила трёх пакетиков даром.

Тётя Люба сплюнула в сторону и выдала такую конструкцию, что Толик за моей спиной уважительно крякнул.

– Интеллигенция с барынями сцепилась, а мне стрелки вручную переводить, вот что на кольце. Со стороны Литейного эти, с кафедры, формулы свои гонят по проводам. Рельсы в гармошку сводит. Я еду, а под колёсами не стук, а скрип, будто мелом по доске. Вчера лом в стрелку втыкаю, а он наполовину в пустоту уходит. Будто земли под рельсом нету, одна разметка. Я его дёрг обратно, а он тёплый. Лом, Крот. Железный лом тёплый, в декабре-то.

– А с другой стороны?

– А с другой стороны, с дач, туман ползёт. Фиолетовый. Низкий, по шпалам стелется. И воняет жареными семечками, представляешь? Раньше от них хоть розами пахло, духами какими-то всратыми дорогими, фу, а теперь семечками, как на рынке в девяносто восьмом. Обнищали, видать, барыни-то. – Она отхлебнула и поморщилась, то ли от кипятка, то ли от воспоминаний. – Я в этот туман заезжать не стала. Остановилась, свистнула три раза, он сам расступился. Но неохотно.

Лера за моим плечом тихо записывала. Я видел краем глаза, как ручка бегает по странице.

– Спасибо твоему ларьку, – закончила тётя Люба, допивая. – Хоть свет горит. Есть куда зайти. А то едешь по кольцу, а вокруг ни одного окна, одна эта муть, и думаешь: может, я уже и не еду никуда. Может, я давно уже стою.

Она смяла стакан, сунула его в карман, и отлипла от косяка. Монтировку переложила под другую руку.

– Пойду. У меня ещё две стрелки до депо. Коту привет.

Котя из коробки мяукнул, вежливо и коротко, как кивнул. Тётя Люба свистнула один раз в свой свисток, негромко, и шагнула в туман. Туман принял её без звука.

– Фиолетовый с запахом семечек, – сказала Лера, захлопывая блокнот. – Это дёшево даже для «Фикс Прайса».

– Бюджетненько. Видимо, удар Профессора проредил их запасы неплохо. Плюс эмбарго работает.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я переставил сигареты в шкафчике, выровнял зажигалки. Фина смотрела, как я это делаю, и по лицу было видно, что ей хочется отобрать у меня зажигалки и выровнять их правильно.

Я не дал. Моя касса, мои зажигалки. А Фине другое задание сейчас придумаю…

В без двадцати час на крыльце зачавкало.

Именно зачавкало, как будто кто-то шёл по болоту, и болото шло вместе с ним. Я выглянул. Под козырьком стоял мужик в резиновых бахилах от ОЗК, натянутых аж почти до пояса, в брезентовом плаще с капюшоном и с цинковым ведром в руке. Ведро было накрыто мешковиной. Под мешковиной что-то медленно, тяжело перевалилось с боку на бок, и ведро качнулось.

Запах пробился даже через стекло. Тина, речной холод, мокрый табак.

– Дядь Юр, – сказал я. – Что в ведре?

– Ужин, – спокойно ответил дядя Юра. – Не твой. Налей-ка мне чекушку, Денис. Самую дешёвую, какая есть. Для сугреву.

Голос у него был медленный, как течение в заросшей протоке. Он, по его же словам, сторожил на Чёрных Прудах с незапамятных времён, и, по-моему, уже сам не помнил, что именно сторожит. Пруды его любили. По крайней мере, из воды он всегда выходил целым.

Я поставил чекушку на прилавок и ждал. Он не торопился. Поставил ведро на бетон, снял рукавицы, подышал на пальцы. Пальцы были в чешуе, под ногтями чернел ил с мелкими серебряными блёстками.

Чешуя была рыбья и прилипшая, словно он совсем недавно чистил рыбу. Ну я так хотел думать, в ночи было сложно разобрать.

– Ещё из Нижнего, – сказал он так же неспешно. – Соль крупного помола. Та, что в сером мешочке, с пеплом. И сухарики. С холодцом которые.

– Сухарики с холодцом, – повторил я, чтобы убедиться.

– С холодцом. Внучка просила. То есть… – он почесал щёку, оставив на ней чешуйку, – … ну, та, что внучка. Она просила.

Я не стал уточнять. Нагнулся за прилавок, открыл замок на два оборота, вытащил из синеватой подсветки серый мешочек соли и пакет с надписью «Сухарики ржаные. Холодец. Не для детей». Ящик с табаком «Полночь» я при этом аккуратно задвинул подальше, в угол, хотя дядя Юра на него смотреть всё равно не мог. Привычка.

Назвал сумму. Он достал из внутреннего кармана плаща пачку влажных, слипшихся купюр, отсчитал нужное, расправил каждую на колене и положил в лоток. Все до рубля.

Терминал закрыл чек без комментариев. Я мысленно отметил себе, что нормальный человек (нормальный на вид) в этом районе теперь вызывает у меня большее подозрение, чем голова в банке.

Дядя Юра открутил пробку, но пить сразу не стал. Привалился спиной к стене под козырьком, сдвинул капюшон, подставил лицо туману.

– Пруд-то наш слоями пошёл, – сказал он в пустоту. – От ихних пересчётов. Верхний слой ледяной, вот прям с коркой у камыша. Средний кипит, пузыри идут, как в кастрюле. А со дна старый ил поднимает. Такой, что лучше бы лежал. Я туда щупом тыкаю, а он не до дна не достаёт. Раньше доставал, а теперь нет.

Отхлебнул. Поморщился, крякнул, отхлебнул ещё.

– Вчера со стороны Промтеха студенты беглые через камыши лезли. Белые все, как мука. Руками формулы по себе написаны, по рукавам, по шеям, пальцы в мелу. Один в воду сунулся, вода его не взяла. Вытолкнула, как пробку. Он сидел на берегу и плакал. Я ему сказал, чтоб шёл домой. Он сказал, что дома нет, дом пересчитали. Ну, я ему сухарь дал.

– С холодцом? – не удержался я.

– Обычный. Я ж не зверь.

Лера за спиной беззвучно фыркнула.

– А со стороны дач, – продолжал дядя Юра, – бабские служанки шастают. Платья длинные, по подолу грязь. С сачками. Дохлую рыбу собирают, которая кверху брюхом всплыла, и на кухню тащат. Я одной сказал, что эту рыбу есть нельзя, она от середины отравленная. А она на меня глянула так, что я замолчал. Голодают девки-то в барском доме. Прижали их крепко. Знаешь, как собака смотрит, когда три дня не кормили? Вот так.

Он замолчал надолго. Чекушка убывала медленно, по глотку.

И тут за моей спиной со стеллажа булькнуло:

– Юрок! Это ты, что ли? Голос вроде твой.

Дядя Юра не вздрогнул. Даже не повернул головы сразу. Сделал ещё глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.

– Толян. А ты где?

– Да тут я, в банке. Отсюда не видно нихрена. Денчик, подвинь, будь человеком!

Я вздохнул, повернул банку на четверть оборота, чтобы лицо Толика смотрело на окошко. Дядя Юра заглянул в амбразуру, посмотрел на синюшную физиономию за мутным стеклом, на капроновую крышку, на плавающий укроп. И кивнул, как кивают знакомому в автобусе.

– Худой ты стал, Толь.

– Диета. Денчик жмётся, пиво не наливает.

Мы оба промолчали. Тема была не для чекушки.

– Ты как сам? – спросил Толян. – Прудик стоит?

– Стоит. Куда ему деться. – Дядя Юра снова приложился к чекушке. – Слоями пошёл, я тут рассказывал. Беспокойно на дне.

– Это из-за войны этой, – со знанием дела сообщил Толик. – Ботаны с дачницами сцепились, я слыхал. Ничего, порамсят и разойдутся, всегда так было.

Я переглянулся с Лерой. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на происходящее так, как смотрят документалку про жизнь в глубоководных впадинах: не понимая половины, но с уважением.

Дядя Юра допил последний глоток, повертел пустую чекушку в пальцах и аккуратно поставил её на бетон у стены, горлышком вверх. Потом поднял ведро. Под мешковиной снова перевалилось.

– Я тебе так скажу, Денис, – произнёс он, глядя куда-то в туман за гаражами. – Когда два сома на дне яму делят, пескарям лучше в тину зарыться и жабрами не хлопать. Переждать. Сомы сами друг друга доедят, а ил останется. Ил и тина всегда остаются.

– Я и говорю, в тину, – немедленно поддержал Толик из банки. – Я Денчику сто раз говорил: сиди ровно, не отсвечивай. Он же молодой, горячий, ему всё бабки подавай.

– Ты мне про тину говорил ровно ноль раз.

– Значит, думал. Это считается.

Дядя Юра поднял ведро. Под мешковиной там снова перевалилось, тяжело, лениво, с мокрым шлепком. Он кивнул мне, кивнул Лере, которая в этот момент как раз высунулась из-за косяка, кивнул даже Фине, хотя видеть её с улицы не мог никак. Потом развернулся и зачавкал в туман, в сторону прудов. Туман перед ним расходился, и за ним же смыкался.

– «Та, что внучка», – повторила Лера задумчиво. – Мне не нравится эта формулировка.

– Да бог с ней, с внучкой… Мне вот не нравится ведро. Но он заплатил без сдачи, и это главное.

Я развернул Толика обратно к стене, проигнорировав его возмущённое бульканье, и глянул на часы. Семь минут второго. Касса плюс две нормальные продажи, два нормальных покупателя, одна нормальная голова. Ночь шла по-божески. Даже слишком.

Фина у батареи сняла с шеи наушники, повертела, надела обратно. Котя перебрался к ней на колени. Лера опять ушла в коридор, и я слышал, как она там стоит, не шевелясь, у тёплой стены.

За окошком туман лёг плотнее, прижался к стеклу и застыл. Я положил ладонь на холодную сталь прилавка, нащупал тумблер прожектора, просто чтобы знать, где он.

Я подвинул Толика ближе к стене и сел на табурет.

Часы показали час двадцать. Касса за ночь была смешная, рублей на восемьсот обычных и чуть больше с Нижнего, но я и не рассчитывал на джекпот. Эмбарго резало не только Сестёр с Профессором. По рядовому кассиру тоже нормально прилетело.

Я прикинул в уме, сколько процентов я теряю на каждой непроданной банке из Нижнего, и загрустил.

– Ден, – сказала Лера, не поворачивая головы. – У тебя лицо как у калькулятора, у которого села батарейка.

– Я домовитый.

– Ты жадный.

– Это синонимы с разной коннотацией.

– Ишь какие умные слова пошли.

Фина у батареи сидела тихо, обе ладони на Коте, глаза полуприкрыты.

Я собрался было достать конспект и ещё раз пройтись по формулам, когда по бетону крыльца простучали каблуки.

Причем с одинаковым интервалом, как у человека, который точно знает, сколько шагов до двери.

Котя под руками у Фины поднял голову и уставился на окошко. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы, будто обожглась холодом.

Я выглянул.

За стеклом стояла пожилая женщина. Сухая, прямая, в драповом пальто, которое помнило, наверное, ещё талоны на сахар. Поверх рукавов пальто были натянуты синие сатиновые нарукавники, те самые, которые носят бухгалтеры на старых фотографиях. Волосы собраны в пучок, на носу очки с толстыми стёклами. В одной руке папка на тесёмках, в другой логарифмическая линейка. Деревянная, с жёлтой шкалой, советская.

Запах пробился через щель лотка раньше, чем она открыла рот. Архивная пыль. Сухой мел. И валерьянка, аптечная, резкая, как в деканате перед сессией.

– Добрый вечер, молодой человек, – произнесла она ровным учительским голосом. – Татьяна Сергеевна, заместитель декана по специальному распределению. Я ненадолго.

Она смотрела на меня. Точнее, она смотрела чуть ниже моих глаз, на подбородок, и я почувствовал, себя как-то странно, будто меня вызвали к доске.

Лера за моей спиной тихо, но отчётливо сказала:

– Замдекана по спецраспределению у нас Пётр Николаевич. Мужчина, лысый такой и коренастый. Мы у него в сентябре подписывали индивидуальные планы.

– Пётр Николаевич исполняет обязанности, – не моргнув ответила женщина. Она даже не повернула головы в сторону Леры, продолжала изучать мой подбородок. – Временно. А я постоянная. У меня и печать с собой, если хотите.

– Не надо печать, – сказал я. – Что берём?

Она положила папку на стальной лоток, развязала тесёмки, не торопясь, и достала из папки лист с машинописным текстом. Пробежала его глазами, как будто сверялась.

– Бутыль спирта-абсолюта из Нижнего ящика. Либо, если абсолюта в наличии нет, концентрат кваса. Любой объём. Профессору нечем разводить мел, молодой человек. Нужно что-то достаточно едкое. Водой он не берётся, вода слишком… – она сделала паузу и подняла взгляд ровно до моих губ, – … слишком…

И замолчала.

Пауза тянулась. Я чувствовал её физически, как ком в горле. Слово само лезло на язык, круглое, готовое, услужливое…

Любое подошло бы, и она ждала любого. Ручка в её пальцах, которую я до этого не заметил, замерла над листом.

– Вы к нам как добирались, через Литейный или через дачи? – спросил я вместо этого, и голос у меня чуть сел.

Она моргнула. Один раз, медленно. Ручка опустилась.

– Через архив, – сказала она сухо. – Молодой человек, вы меня поняли. Абсолют или концентрат.

– Я вас прекрасно понял. Увы, эмбарго. – Я положил ладони на прилавок, чтобы они не делали ничего лишнего. – Шеф приказал гнать промтех шваброй, прямым текстом. Штраф десять тысяч, аннулирование стажа, в перспективе перевод на стипендию. Я вам даже спички продать не могу. Ничего личного, Татьяна Сергеевна. Регламент.

Она выслушала это с выражением человека, которому зачитывают расписание автобуса, которым он не поедет. Потом убрала лист обратно в папку, достала из внутреннего кармана пальто пачку купюр, перетянутую банковской бумажной лентой, и положила в лоток.

Сторублёвки. Бежевые, с Лениным в овале, образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Хрустящие и с одинаковыми номерами по порядку, я видел край верхней.

Жаба внутри меня аж взбурлила. Я не нумизмат, но Авито за эту неделю открывал чаще, чем учебник, и примерно представлял, сколько стоит одна такая бумажка в идеальном состоянии. А тут их было сто.

Это перекрывало штраф, год аренды квартиры Влада, новый ноутбук и ещё оставалось.

– Штраф магазина я кладу в лоток наличными прямо сейчас, – сказала Татьяна Сергеевна тем же ровным голосом. – С запасом. Терминал примет, он принимает всё, что в ходу на Изнанке. Сдачу полностью забирай себе.

Терминал за моей спиной пискнул и выдал одну строчку, зелёную:

«Обнаружен контрагент: ПРОМТЕХ. Отпуск товара запрещён. Внесённая сумма достаточна для погашения штрафа».

Две фразы, которые противоречили друг другу, и обе были правдой. Система не запрещала мне нарушить. Она просто называла цену.

– Деньги не главное, – продолжала женщина. И положила поверх пачки ещё одну вещь.

Книжечку. Маленькую, в синей обложке из кожзама, с золотым тиснением, потёртую на углах. Я узнал её раньше, чем прочитал название, потому что ровно такая же лежала у меня в рюкзаке в подсобке, под ноутбуком. Та же потёртость на нижнем правом углу, где я её вечно цеплял о молнию. Тот же след от кофе на корешке.

Зачётка. Моя.

Но я точно знал, что моя зачетка сейчас лежит у меня в рюкзаке, в подсобке. Я проверял перед началом смены.

– Э-э-э, – сказал я. Это было не самое умное, что можно сейчас сказать, но ничего другого не нашлось.

– Если хотите, это будет ваша новая зачётная книжка, – сказала Татьяна Сергеевна. – Она заменит старую. Старая просто перестанет существовать во всех базах. Никто не заметит разницы, включая вас.

Она открыла книжечку и развернула её к стеклу. Листала медленно, страница за страницей. Я видел свою фамилию, вписанную чужим каллиграфическим почерком. Видел подписи… Все подписи! Препода по теории вероятностей, которая у меня была на тройку с минусом и то из жалости. Программирование тоже… Физрук, который принципиально не ставил зачёт никому, кто не пробежал кросс, а я кросс не пробежал, потому что в тот день разгружал фуру с минералкой. Везде стояли подписи и везде стояло «отлично». Либо «зачтено»

– Кротов Денис Алексеевич, – произнесла она, не глядя в зачётку. – Третий курс. Хвост по высшей математике с прошлой сессии, не закрыт. Долг по физической культуре, два семестра. Представление на отчисление подписано и лежит в папке в деканате, дата исполнения понедельник. С одновременной передачей данных в военный комиссариат по месту прописки, поскольку отсрочка аннулируется вместе со статусом студента.

Каждое слово ложилось, как штамп. Я знал про хвост. Про физру знал. Про представление и понедельник не знал, и у меня под рёбрами что-то оборвалось и полетело вниз, хотя я прекрасно понимал, что она может врать. Потому что по факту не за что меня отчислять. Была куча студентов с куда более серьезными долгами, но их не трогали.

Но деканат… Я не боялся краба весом в триста кило, но от слова «деканат» у меня потели ладони.

– Профессор закроет вашу зачётку, – сказала она. – Автоматом. По всем базам Министерства круглые пятёрки до конца бакалавриата. Красный диплом, если захотите, это вопрос оформления. Вы ведь так боялись вылететь на улицу, мальчик? Снова в никуда, с рюкзаком? Вот ваш диплом. Вот ваша отсрочка. Пойдите нам на встречу, и мы пойдем вам.

Она долистала до последней заполненной страницы.

Все графы были закрыты. Все, кроме одной. Последняя строка. «Высшая математика». Пустая. Ни оценки, ни подписи, ни даты.

Над этой строкой она держала ручку. Обычную шариковую, синюю, с погрызенным колпачком. Держала и не опускала. Ждала.

– Денис, – сказала Лера за моей спиной, очень тихо.

Я не обернулся. Знал, что увижу: кулон у неё на груди сейчас весь в инее, и смотрит она не на меня, а на пустую строчку.

Фина встала с ящика. Я услышал, как скрипнули доски. Она не подошла, просто встала и смотрела на окошко, наклонив голову, с тем самым пустым, спокойным лицом, с которым ломала клешни.

Котя на полу выгнул спину дугой и беззвучно раскрыл пасть. Но так и не зашипел.

– Денчик, – булькнул Толик со стеллажа, развёрнутый к стене и ничего не видевший. – Чё там? Чё все замолчали? Опять нарики?

Никто ему не ответил.

За стеклом Татьяна Сергеевна ждала. Ручка висела над строчкой. Пачка сторублёвок лежала в лотке, и верхняя купюра чуть загибалась краем от сквозняка.

Часы на запястье тикали. Туман стоял за окошком не шевелясь, и где-то очень далеко, за гаражами, впервые за вечер коротко и зло гавкнула собака.

На Бусти закинул версию без цензуры

Глава 3

Клиент, который возвращается, это лучший клиент

Ручка висела над пустой строчкой и не опускалась. Я смотрел на неё и думал, вы не поверите, про Толика.

Не про зачётку, и даже не про сто сторублёвок, которые уже мысленно разложил по лотам на Авито. Именно про Толика, который сидел у меня за спиной в банке и честно верил, что отравился палёнкой. Профессор залез ему в голову, вытер нужное и написал поверх что хотел. Чужим почерком, как в этой синей книжечке.

Пустая строка в зачётке работала точно так же. Один раз впишут «отлично», и книжка станет моей. А потом кто-нибудь откроет её снова и впишет что-нибудь ещё. Например, адрес или дату. Или два слова, после которых меня переведут из студентов куда-нибудь, где зачётки уже не нужны.

– Татьяна Сергеевна, – сказал я, и голос мой звучал почти ровно. – Уточняющий вопрос. Профессору нужен именно квас? Или ему нужно, чтобы мел разводился?

Она не моргнула. Но ручка качнулась, на миллиметр, я заметил.

– Не понимаю постановки вопроса, молодой человек.

– А постановка простая. Если вас устраивает только позиция из Нижнего ящика, то разговор окончен, эмбарго. А если устроит растворитель с нужными свойствами, но не из ассортимента магазина… – я сделал паузу и тут же испугался, что сам сейчас устроил ей незамкнутую цепь, поэтому договорил быстро, – то такой есть. Личный. Не на балансе.

– Денис, – сказала Лера ещё тише, чем в прошлый раз.

– Спокойно, – ответил я, не оборачиваясь.

Татьяна Сергеевна смотрела на мой подбородок секунды три. Потом перевела взгляд на папку, будто там мог лежать ответ. Там, судя по всему, ничего такого не лежало, потому что она в первый раз за весь разговор выглядела растерянной. Не напуганной и не злой, а именно растерянной, как препод, которому студент задал вопрос не по программе.

– Покажите, – сказала она наконец.

Я отошёл от окошка. Лера стояла у холодильника с водой, кулон у неё действительно побелел от инея, и она смотрела на меня так, словно я вызвался выйти к доске с пустым конспектом. Фина переступила с ноги на ногу, пол под ней скрипнул. Котя сидел на полу между ними и не сводил глаз с окошка.

Я подошёл к стеллажу и снял банку.

– Э, э, Денчик, – забулькало внутри. – Ты чё, куда? Не наклоняй так, у меня рассол в уши заходит! Руки хоть помыл?

– Помолчи, ты сейчас проходишь сертификацию.

– Чё я прохожу?

Я развернул банку лицом к стене за кассой, чтобы из окошка было видно в лучшем случае мутное стекло и дно, и открутил жёлтую капроновую крышку. Запах ударил сразу: укроп, старая соль, чеснок и что-то ещё, кисловатое и тёплое, чему я так и не придумал названия. Пластиковые стаканчики стояли стопкой возле кофемашины. Я взял один, наклонил банку и аккуратно нацедил на два пальца, чтобы голова не показалась над краем.

– Толянуху, что ли? – Толик оживился так, что рассол пошёл волной.

– Тш-ш-ш-ш, не так громко.

– Серьёзно? Ну наконец-то, братуха! Я ж тебе с первого дня толкую! Сергунька как глотнул, так аж присел, помнишь? Ты всё забыл уже, а я чё говорил?

– Ты говорил «плесни водки».

– Ну и это тоже. Ты, главное, сильно не разбавляй, а то репутацию испортим.

Я закрутил крышку и поставил банку на место. Лера проводила стаканчик взглядом, каким провожают человека, который достал из кармана гранату и пошёл с ней к детской площадке.

– Денис. Это рассол… из-под головы.

– Из-под соучредителя. Разница принципиальная.

– Во, – одобрил Толик из банки. – Соучредитель. Так и пиши.

Я вернулся к окошку и поставил стаканчик в стальной лоток, рядом с пачкой сторублёвок. Сдвинул лоток. Татьяна Сергеевна наклонилась, не притрагиваясь, и втянула носом воздух. Очки у неё дрогнули.

– Это рассол, – произнесла она с тем же выражением, с каким, наверное, говорила «это списано с методички».

– Дегустационный образец. Бесплатно. Первая доза за счёт заведения, как у всех приличных дилеров.

– Молодой человек, вы предлагаете кафедре огуречный рассол в качестве растворителя для формульного мела.

– Я предлагаю попробовать. Если не подойдёт, вылейте в клумбу, я не обижусь.

Она выпрямилась и несколько секунд явно решала, не оскорбление ли это. Логарифмическая линейка у неё в руке чуть повернулась, движок съехал на деление, сам, без помощи пальцев. Потом Татьяна Сергеевна взяла стаканчик двумя пальцами, как берут пробирку, поднесла к губам и сделала глоток. Маленький, контрольный.

Дальше произошло вот что.

Сначала у неё запотели очки. Не медленно, а разом, будто кто-то дохнул на стёкла изнутри. Потом она втянула воздух сквозь зубы, коротко, и плечи, которые всё это время стояли на одной идеально горизонтальной линии, поехали вниз. Линейка в руке дёрнулась, движок пролетел всю шкалу и вылетел с торца, стукнул по бетону крыльца. Она этого не заметила. Сергеевна стояла, держала стаканчик и смотрела куда-то сквозь меня, и на лице у неё было то, чего я не ожидал увидеть на лице у замдекана по спецраспределению. Что-то очень похожее на удивление человека, который пятьдесят лет жил в комнате с задёрнутыми шторами и вдруг случайно открыл окно.

– Ой, – сказала она.

Короткое, круглое, совершенно не учительское «ой». Потом сделала второй глоток, уже побольше.

– Татьяна Сергеевна? – осторожно позвал я.

– Ммм, – ответила она. И вдруг тихо, себе под нос, начала что-то напевать. Я не разобрал мелодию, но Фина за моей спиной тоже склонила голову набок, как собака на свист.

Прошло, наверное, секунд десять. Потом Татьяна Сергеевна моргнула, сняла очки, протёрла их краем нарукавника, надела обратно и снова стала прямой.

Почти такой же прямой, как до рассола. Почти.

– Что это, – сказала она. Не спросила, а именно сказала, с нажимом.

– Секрет фирмы.

– Какой фирмы.

– Моей… Нашей.

Я почувствовал, как позади меня Лера медленно выдохнула. Терминал молчал. Ни зелёной строчки, ни красной, вообще ничего. Он просто не считал происходящее транзакцией, и я впервые за вечер почувствовал что-то похожее на твёрдый пол под ногами.

– Возможно, – продолжил я тем самым вежливым голосом, которым предлагаю бабушкам акционный кефир вместо того, что они просили, – профессору оно подойдёт. Вместо кваса. Едкости там хватает, спросите любого, кто пробовал.

– Сергунька присел, – булькнуло со стеллажа. Я надеялся, что через стекло она этого не расслышала.

Татьяна Сергеевна посмотрела на стаканчик. В нём оставалось меньше половины, мутной, с укропным семечком на дне. Потом посмотрела на пачку денег в лотке, потом на зачётку, которая так и лежала открытой на последней странице. Ручку она, оказывается, всё ещё держала в другой руке. Теперь посмотрела и на ручку, будто впервые её увидела, и убрала в карман пальто.

– Я… – она запнулась. Для человека, который до этого говорил как по трафарету, это была катастрофа. – Я донесу образец… На экспертизу. Решение не в моей компетенции.

– Понимаю. Регламент.

Она достала из папки прозрачный файл, тот самый, в котором лежал машинописный лист, вытряхнула лист обратно в папку и аккуратно, по стенке, перелила остатки толянухи из стаканчика в файл. Застегнула клапан.

Руки у неё при этом слегка дрожали. Я не мог понять от чего: то ли от рассола, то ли от того, что за пятьдесят лет первый раз в жизни отступила от инструкции.

Потом она потянулась к лотку и забрала зачётку. Закрыла, не глядя, спрятала во внутренний карман.

– Предложение остаётся в силе, – сказала она. – До понедельника.

И забрала деньги.

Вот тут жаба внутри меня завыла в голос. Я держал ладони на прилавке, как и обещал себе, но пальцы всё равно дёрнулись к лотку, сами, раньше, чем мозг успел сказать им «нельзя».

Бумажки хрустнули. Пачка исчезла в кармане пальто, как не бывало. Сто сторублёвок шестьдесят первого года в идеальном состоянии ушли в туман вместе с годом аренды и новым ноутбуком. И единственное, что я мог сделать, это смотреть им вслед.

– Ничего не продано, – сказал я больше себе, чем ей. – Принять не могу. Было бы странно.

– Было бы странно, – согласилась Татьяна Сергеевна и впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. Всего секунду. Глаза у неё под толстыми стёклами оказались обычные, серые, старые и очень усталые.

Она развернулась и пошла с крыльца. Каблуки простучали по бетону, и я отметил, что интервал между шагами сбился. Чуть-чуть, на долю такта. Она наклонилась, подобрала с крыльца потерянный движок от линейки, выпрямилась, прошла три шага и растворилась в тумане раньше, чем дошла до гаражей.

Терминал за моей спиной пискнул.

«Транзакций с товарными позициями магазина не зафиксировано. Личное имущество кассира учёту и регламенту не подлежит. Смена продолжается».

Я прочитал это дважды и сел на табурет, потому что ноги вдруг решили, что с них хватит.

– Ну⁈ – заорал Толик так, что стекло банки загудело. – Ну чё, пошла? Пошла, да? Я тебе говорил! Я ж тебе говорил, братуха, товар огонь, а ты меня в стенку развернул! Это ж бизнес, Денчик! Это ж золотая жила, ты щас на этом поднимешься так, что твой барыга из телефона сам к тебе на поклон приползёт!

– Толик.

– Чё?

– Тише. Я думаю.

– Думает он. Думалка у него. Ты вон лучше посчитай, сколько с одной банки стаканов выходит. Я прикинул, если по сто пятьдесят, то…

Лера подошла к прилавку и остановилась напротив меня. Иней с кулона уже сходил, оставляя мокрые дорожки на чёрной водолазке. Она смотрела на меня очень долго, и я подумал, что сейчас услышу что-нибудь про Правила. Ну или про то, что я только что сделал с реальностью и чем это кончится.

– Ты напоил замдекана Промтеха рассолом из-под головы упыря, – сказала она ровно.

– Из-под головы соучредителя.

– Денис.

– Что? Магазин ничего не продал. Касса чистая, штрафа нет, почки на месте. – Я загибал пальцы и сам себе не верил. – Единственный, кто пострадал, это моя психика, потому что она унесла десять тысяч советскими рублями, а я их уже мысленно потратил.

– Ты понимаешь, что она придёт снова?

– Очень на это рассчитываю. Клиент, который возвращается, это лучший клиент.

Лера открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом молча вытащила из кармана кожанки свой чёрный блокнот, отщёлкнула замочек и начала что-то писать. Я подозревал, что пишет она обо мне, и в не самых лестных выражениях.

Фина тем временем подошла к стеллажу и поправила банку с Толиком, которую я поставил криво. Повернула на пару градусов, отступила, посмотрела, повернула ещё. Толик внутри замолк и начал усиленно изображать, что его тут нет, потому что Фину он опасался даже больше, чем Котю.

Котя подошёл следом, встал на задние лапы, упёрся передними в полку и долго нюхал воздух у капроновой крышки. Потом чихнул и ушёл в свою коробку.

– Так, – сказал я. – Теперь серьёзно. Толик.

– Я тут, – отозвался он сдавленно, потому что Фина ещё стояла рядом.

– Как быстро обычный рассол превращается в толянуху?

Пауза.

– В смысле?

– В прямом. Ты в этой банке сидишь месяц… даже больше. Сергунька пробовал через неделю… или две, не помню… уже работало. А если тебя пересадить в свежий? Через сколько будет кондиция? Час? Сутки?

– Я тебе чё, чайный пакетик? – возмутился Толик, но как-то без огонька, скорее для порядка. – Ну не знаю я, братуха. Я ж не чувствую. Сижу себе и сижу, булькаю.

– Значит, проверим опытным путём. Купим банок, зальём рассолом, будем пересаживать по графику и пробовать.

– На ком пробовать? – спросила Лера, не поднимая головы от блокнота.

– Не на себе точно. Найдём добровольцев. Дядя Юра, думаю, не откажется, он вообще всё пьёт, что наливают. Сергунька, как… выздоровеет, тоже заценит.

– Ты собираешься ставить эксперименты на вагоновожатых и работягах с Чёрных Прудов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю