Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
И вообще, почки пересаживают. Это обычная операция, её делают в каждой второй больнице. Накоплю денег, найду донора, вставлю себе обратно. Другую, не свою, но какая разница. Почка она и есть почка, у неё даже эмоций нет.
Наверное.
Я поймал себя на том, что уже минуту разглаживаю на колене складку джинсов, одну и ту же, и она не разглаживается.
– Денчик, – сказал Толик сзади. Голос у него был непривычно тихий для банки. – Слышь. Ты это. Не ссы, а.
– Я не ссу.
– Вижу я, как ты не ссышь, ты на штаны смотришь уже пять минут как в телевизор. Ты на меня глянь. Туловища нет, печени нет, рук нет, ног нет, олимпийку зажали. И чё? Я на позитиве. Сижу вот, с девушкой твоей переглядываюсь, рассол свежий. Жизнь, братуха.
– Она не моя девушка.
– Да какая разница. Я к чему веду: почка это ваще не вопрос. Зато тебя теперь в армию точно не возьмут! Ни одна комиссия. Эта твоя баба из Промтеха с зачёткой придёт в понедельник, а ты ей раз, справку. Утрётся.
– Толик.
– А?
– Спасибо.
Банка заколыхалась, рассол пошёл волной. Я понял, что это он пытается пожать плечами, которых нет.
Лера подошла и встала рядом, прислонившись к прилавку, и смотрела куда-то в сторону кофемашины. Голос у неё был ровный, тот самый, которым она отвечает на семинарах.
– Компенсаторная гипертрофия, – сказала она. – Оставшаяся почка увеличивается и берёт на себя нагрузку. Полная адаптация через шесть недель, иногда раньше. Функционально ты почти ничего не потеряешь, если не будешь пить и есть соль пачками.
– Это ты мне сейчас из учебника?
– Из головы. Я в детстве много читала про операции. – она помолчала. – Но это в нашем, человеческом мире, Денис.
– А здесь?
Она повернулась и посмотрела на меня в упор. Пальцы на кольце ходили, крутили его туда-сюда, и она сама этого, кажется, не замечала.
– Природа не терпит пустоты, это справедливо и для Изнанки. Когда внутри пустое место, туда что-то приходит. Чужое. Оно ищет, куда поместиться, и находит. – она сказала это очень просто. – Поэтому почка это не просто почка, а иногда и целая дверь, которую за тобой не закроют.
Я ничего не ответил. Нечего было.
Фина подошла с другой стороны. Смотрела на меня сверху вниз. Потом присела. Протянула руку и положила ладонь мне на левый бок, под рёбра, ровно туда, где это всё и находилось.
Ладонь была ледяная. Не прохладная, а именно ледяная, как мороженое из морозилки, холод прошёл через худи и футболку за секунду и упёрся в кожу.
Я даже не дёрнулся, спасибо квасу. Фина просто держала, прижав посильнее, и смотрела мне в лицо своими голубыми глазищами, и во взгляде был вопрос. Виноватый, упрямый. Как у человека, который делает единственное, что умеет, и не знает, поможет ли.
Я понял, что она пытается сделать. Заморозить. Если почку заморозить, может, систему не пустит и она не вырежет то, что примёрзло.
– Фина, – сказал я. Голос вышел сиплым. – Не надо. Оно так не работает.
Она не убрала руку. Моргнула дважды. Холод под рёбрами стал почти терпимым, тело привыкало, и где-то в глубине этого холода что-то действительно будто притихло. То ли почка, то ли моя собственная паника.
Таймер на экране показывал 00:11:47.
Мы сидели так, и никто ничего не говорил. Котя вылез из-за «Доширака», подошёл к ящику, посмотрел на руку Фины, на меня, запрыгнул ко мне на колени и улёгся, не спросив. Весил он как кирпич, и мурлыкать не стал, только прижался. На экране терминала боковая шкала чуть дрогнула вверх, но мне было уже всё равно.
А потом постучали.
Три удара в стальную дверь. Не кулаком, костяшками, аккуратно, как стучат к соседям по этажу, когда знают, что там не спят. Я вздрогнул так, что Котя вцепился когтями в джинсы.
– Эй, – сказали за дверью. Звенящий голос был приглушён сталью и туманом, но я… я его точно уже когда-то слышал! – Кассир, открывай. Я знаю, что ты здесь.
Рука Фины на моём боку сжалась. Она уставилась на дверь, и лицо у неё… выглядело слегка испуганным.
Лера переводила взгляд с меня на Фину и обратно, и ничего не понимала.
– Денис, – тихо сказала она. – Кто это?
Я не ответил. Просто сидел и слушал, как за дверью переминаются с ноги на ногу, и считал. Ног было две. Ровно две, как положено.
Это пугало сильнее всего.
Глава 9
По обе стороны чего угодно
Второй раз постучали иначе. Не костяшками, а чем-то твёрдым и тонким, будто по двери провели ножкой бокала. И звук был не стук, а звон, который прошёл по стали, перебрался на решётку окошка и затих в пивных бутылках.
– Кассир, – сказали за дверью, и голос изменился, стал выше. – Я знаю, что ты слышишь.
По залу разнеслось контральто. Звенящее, глубокое, собранное сразу из нескольких нот, как будто говорили пять человек одним ртом, и каждый на своей частоте. Оно проходило через дверь без усилий, как через бумагу.
– Кассир. Впусти. В тумане после ваших забав с Пастухом стало слишком много пыли.
Внутри у меня сразу всё встало на свои места, но от этого не стало легче. Чёрная пятница, рассвет, прилавок в разводах от кофе и Гость, который торговался за Фину. Начал с двухсот лет, дошёл до семисот и ушёл, когда небо над гаражами посерело, без угроз, не назвав имени. Она просто сказала тогда, что вернётся, когда у меня будет настроение считать.
Сейчас у меня оставалось одиннадцать минут.
Фина среагировала раньше, чем я успел что-то сказать. Швабра выпала у неё из руки и покатилась по линолеуму, стуча черенком по ножкам стеллажа. И это был первый раз, когда я видел, чтобы она что-то уронила. Обе ладони она прижала к голове, туда, где под волосами сидели чёрные костяные шишки, и вжала их, как будто пыталась вдавить обратно в череп. Потом сделала шаг назад, другой, и оказалась у меня за спиной. Я почувствовал, как её пальцы вцепились в жилетку с двух сторон, ледяные даже через ткань, и как она прижалась лбом к моей лопатке.
Фина не дрожала. Она просто стояла, вжавшись, и дышала редко и тихо. Чего именно хотела от неё стеклянная, я до сих пор не понимал до конца. Но Фина, судя по всему, понимала.
Котя спрыгнул с моих колен и ушёл за «Доширак», не шипя. Просто ушёл, как уходят из комнаты, где начинают скандалить.
Я встал. Поясница отозвалась, но слабо, холод от Фининой ладони ещё держался на боку и глушил всё лишнее.
– Денис, – сказала Лера тихо. – Ты её знаешь?
– Виделись.
– И?
– Торговались. Долго. – я поправил бейджик. – Она хотела купить у меня стажёра.
Лера посмотрела на Фину, которая пряталась за мной, как ребёнок за родителем в поликлинике, потом снова на меня, и в её глазах что-то переключилось.
– Сколько предлагала?
– Семьсот лет.
– Чего?
– Памяти, – я уже шёл к двери, и Фина шла за мной, не отпуская жилетку, так что мы двигались по залу одной конструкцией. – Тоже своего рода валюта.
У амбразуры я остановился и посмотрел наружу.
Она стояла под козырьком, в полуметре от стекла, и рядом с ней чашка капучино на лотке казалась мелкой и домашней, как кружка на подоконнике дворца. Силуэт был женский, высокий, хотя и не такой, как у Вавилонских Сестер.
Но самым интересным было другое.
Она состояла из сотен осколков, граней, пластинок. Богемский хрусталь, зеркальное стекло на старой амальгаме, что-то дымчатое, что-то прозрачное до звона. И они не были скреплены. Просто висели в воздухе плотно, как рыбий косяк, и медленно двигались, когда она дышала… если она дышала. В каждом осколке горело по кусочку неона с вывески. «ПРОДУКТЫ». Подмигивающая «О» дробилась в ней на десятки подмигиваний.
Платье стекало с неё до самого асфальта. Нити кварца, бисер цвета пыльной лаванды, тусклая амальгама на подоле. Шлейф лежал в тумане и чуть шевелился.
Головы у неё не было. Было место, где должна быть голова, и там колыхалась мозаика, и в мозаике я увидел себя… много себя.
В одной грани я стоял сейчас, с бейджиком, бледный. В другой мне было лет восемь и я плакал в школьном коридоре. В третьей я сидел на кровати в общаге и смотрел на телефон, в котором было сообщение от коменданта.
Я посмотрел ей прямо в глаза… в те места, где они по идее должны быть.
– Добрый вечер, – сказал я в стекло. – Чем могу помочь?
– Ночным приютом, кассир. – грани на голове чуть повернулись, выбирая, которой меня отразить. – Твоя иллюминация взбесила бесформенных на перекрёстке. Они теперь мечутся по тупику и толкаются. А я, знаешь ли, хрупкая сударыня. Мне противопоказана давка.
– Понимаю.
– Ну ещё бы. У тебя лицо человека, у которого на кассе горит красная цифра.
Я не стал оборачиваться на монитор. Я и так знал, что там.
Фина держалась за мою жилетку обеими руками, и я прекрасно понимал, что стеклянная пришла не за приютом.
Но если так подумать… передо мной существо высшего порядка с ликвидностью, которой хватило бы выкупить весь Веретейский тупик вместе с гаражами. А у меня внизу стучал чугунный люк, и в нём не хватало пятидесяти девяти процентов чего-то, что я надеялся найти снаружи. И снаружи больше никого подходящего не было.
– Проверка, – сказал я. – Вы знаете.
– Знаю. – звон стал на полтона выше, как будто она вздохнула. – В прошлый раз ты держал меня на пороге сорок минут.
Вообще-то там очередь была… ну да ладно.
– В прошлый раз я был стажёр. Теперь я опытный стажёр, уложусь в пять.
Я развернулся к терминалу, не отворачиваясь от окна полностью, боком, и Фина за спиной переступила вместе со мной.
Шаг первый. Условие непогоды. Ночной приют даётся только при внешней угрозе, и терминал должен эту угрозу видеть сам, а не с моих слов. Я вбил запрос, и экран ответил без паузы, как будто ждал.
[ВНЕШНЯЯ СРЕДА: ВОЗМУЩЕНИЕ МЕТРИКИ ПОСЛЕ РАБОТЫ УФ-ОБОРУДОВАНИЯ. ЛОКАЛЬНАЯ АГРЕССИЯ БЕСФОРМЕННЫХ: ПОДТВЕРЖДЕНА.]
[УСЛОВИЕ «НЕПОГОДА»: ВЫПОЛНЕНО. ПРИЮТ РАЗРЕШЁН.]
Отлично. Значит, я сам создал непогоду, из-за которой теперь обязан принимать гостей. Логистика Изнанки в одном предложении.
Шаг второй, чекнем на Временные Правила.
– Скажите что-нибудь длинное, – попросил я.
– Прости?
– Любую фразу. Со сказуемым. Договорите её до конца, пожалуйста.
Грани на голове щёлкнули. Это, кажется, было удивление.
– В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в Праге стоял такой холодный ноябрь, что в оркестровой яме замерзала канифоль на смычках, и первая скрипка плакала перед каждым выходом, – пропела она ровно и закончила, поставив точку так же чётко, как ставят каблук. – Достаточно?
Достаточно. Промтех не умеет заканчивать фразы, они всегда оставляют хвост, чтобы ты договорил и попался. Эта договаривала с удовольствием. И мелом от неё не пахло, сквозь щели амбразуры тянуло озоном и чем-то морозным, но не графитом.
– Руки покажите. Ладонями вверх.
Из складок платья поднялись две кисти. Пальцы длинные, из прозрачного стекла, с мелкими пузырьками внутри, как в дешёвых ёлочных шарах. Ногтей не было в человеческом смысле, были просто острые грани. Земли под ними не было, потому что земле там было негде держаться. И никаких пуговиц она в лоток не положила, лоток был пуст, только чашка.
Значит, не Особняк.
Независимая, блуждающий эстет без аффилиации. Я поставил галочку в голове и перешёл к шагу третьему, и вот тут, как и в прошлый раз, упёрся.
Третий глаз. Правило старое, из первых дней: любой гость с запросом приюта обязан показать лоб, и если на лбу есть что-то лишнее, засовы не трогать, что бы оно ни говорило. Под правилом стояло одно слово, подчёркнутое дважды, и это слово было «смерть».
Я достал мультитул, выщелкнул фонарик и направил луч в амбразуру, туда, где у неё должен быть лоб.
Свет ударил в мозаику и рассыпался. Сотни зайчиков брызнули во все стороны, по козырьку, по туману, по моему собственному лицу, и в каждом осколке горел мой зрачок. Испуганный, с расширенной чёрной дырой посередине.
В прошлый раз было то же самое, но тогда у неё хотя бы было подобие лба, выпуклая область, которую можно было назвать лбом условно. Сейчас грани ходили свободно, и лба не существовало как понятия.
– Так не пойдёт, – сказал я и выключил фонарь. – Зафиксируйте. э-э-э, плоскость?
– Что?
– Мне нужен чистый сектор над глазами, чтобы я мог посветить и увидеть, есть там что-то или нет. По регламенту. Иначе я засовы не сдвину, и вы будете стоять под козырьком до утра в компании бесформенных.
Она издала звук. Мелодичный, короткий, словно по бокалу щёлкнули ногтем, и в этом звоне я расслышал что-то вроде «мальчишка».
Потом грани на её голове пришли в движение. Они сходились, подтягивались друг к другу, щёлкали краями, и за несколько секунд над местом, где у неё угадывалась переносица, собралась единая пластина. Овальная, гладкая, старого зеркального стекла с ртутной амальгамой, той, что темнеет по краям и даёт отражение чуть желтее настоящего.
Я снова включил фонарь. Теперь свет не дробился и лёг на стекло ровным пятном, и в пятне отражалась амбразура, решётка и моё лицо, одно.
Стекло её лба было в трещинах. Не в сколах, а в тончайшей паутине, которая покрывала всю поверхность, как кракелюр на старой картине. Вековой, слежавшийся. Ни одного шва. Ни одного скрытого разреза, который мог бы разойтись в глаз. Ничего, кроме трещин и моего отражения, покрытого теми же трещинами.
– Проверка пройдена, – сказал я и убрал лупу. – Отойдите от двери на шаг. Открываю.
Фина за спиной вцепилась сильнее. Я положил руку назад, нашёл её запястье и сжал.
– Ты за мной, – сказал я, не оборачиваясь. – Она тебя не тронет, пока ты инвентарь. А ты инвентарь, пока я кассир. Поняла?
Пальцы на жилетке чуть ослабли.
Засовы я отодвигал в обратном порядке, нижний, средний, верхний. Дверь открылась сама, от сквозняка, и в зал вошёл холод.
Не уличный, сырой. Другой. Так пахнет оконное стекло зимой, когда на него дохнёшь и оно сразу выстынет обратно. Озон, едкий металл амальгамы, а под этим, если принюхаться, пудра. Старая, театральная, слежавшаяся в коробке, и ещё пыль. Бархатная, кулисная, столетняя, та, которую никогда не выбивают, потому что бархат от этого рвётся.
Она переступила порог. Шлейф пополз следом по линолеуму, и звук был точно такой, как если волочь по полу мешок с битыми бутылками, только тише и музыкальнее.
В пивном холодильнике отозвались бутылки. Сначала одна, тонко, потом все. Они звенели в ритм её шагам, и звон был такой чистый, что у меня заныли зубы.
– Опа, – сказал Толик. Он сказал это тихо, и это было удивительнее всего. – Посуда на ножках пожаловала. Денчик. Денчик, ты это. Ты её шваброй не вздумай. Она ж фамильная. Мы за такую не расплатимся, нас с тобой на органы пустят, и это ещё в лучшем случае.
Стеклянная даже не повернула к нему головы. Только где-то в районе плеча одна грань на секунду стала матовой, как от брезгливости.
Лера отступила к стене. Я видел это краем глаза: она шла назад медленно, не отрывая взгляда от гостьи, и кулон на её груди… дрожал. Мелко, быстро, как телефон на вибрации, и Лера зажала его в кулаке, но дрожь шла дальше, по цепочке, по руке.
– Ультразвук, – сказала она одними губами. Я, кажется, прочитал это, а не услышал.
Гостья остановилась в полутора метрах от кассы. Не ближе. Черту прилавка она соблюдала с той же точностью, с которой ставила точку в конце фразы. В гранях у неё на груди, на руках, на том, что было головой, калейдоскопом дробился монитор терминала, и в каждом осколке мигали красные цифры. Я мог прочесть их, не оборачиваясь, они были везде. Четыре пятьдесят две. Четыре пятьдесят одна.
Левый бок кольнуло. Фантомно, холодом, в том месте, где Фина держала ладонь десять минут назад.
Я вернулся за прилавок. Фина шла со мной, не отпуская жилетку, и встала за мной так, чтобы её не было видно вовсе. Я встал в полный рост, положил ладони на столешницу и включил голос, которым встречаю всех.
– Добро пожаловать в «Продукты 24». Ночной приют до рассвета. Чайник на складе, кипяток бесплатно, чипсы не трогать, на них учёт. В прошлый раз, мадам, вы ушли с восходом, так и не представившись. Для приюта по новым правилам мне нужно имя. Любое, но то, на которое вы отзываетесь.
На самом деле имя было не нужно и никаких новых правил не было, но… я всё же хотел его узнать.
Она склонила голову. Пластина на лбу уже разошлась обратно на грани, и грани текли, и в них я опять видел себя с разных сторон. Из её груди вышел звук: одна скрипичная нота, чистая, долгая, на которой держат смычок до самого конца.
– Какая прозаичная память у смертных мальчиков, – пропела она. – В Праге конца века мне бросали под ноги целые партеры роз. Герцоги спорили, чья ложа ближе к сцене. Меня называли просто Элеонорой, и этого хватало на все афиши. Прима Сословного театра. – пауза, грани чуть вздрогнули, как будто она прислушивалась к собственному эху. – Но для твоей железной кассы сгодится и первое имя. Пиши, кассир. Элеонора.
Терминал щёлкнул. Я не трогал клавиатуру.
[ГОСТЬ: ЭЛЕОНОРА / КЛИЕНТ #114-GLAS]
[КАТЕГОРИЯ: БЛУЖДАЮЩИЕ КОЛЛЕКЦИОНЕРЫ]
[СТАТУС: НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]
[НАЧИСЛЕНО КАССИРУ: +5 000 ₽]
Пять тысяч за то, что я открыл дверь. В любой другой день жаба бы запела. Сегодня я смотрел на пять тысяч и видел под ними красные цифры, и цифры говорили «четыре ноль семь».
У меня было четыре минуты, чтобы придумать, что из этого можно выжать.
Варианты летели быстро, как сдача. Продать ей верхнюю половину твари? А, блин, этой половины уже нет, она в люке, и люк её принял и сказал «мало». Выменять у неё что-то для топки? У неё при себе наверняка было то, что горит. Память горит, терминал сам писал про топливо для генераторов. Если взять у неё хотя бы одну пластину, бросить в люк, может, реактор зачтёт за недостающий процент. Может, нет. Но попытка не пытка.
– Элеонора, – начал я. – У нас тут экстренная инвентаризация, и, честно говоря, есть позиция, по которой я готов рассмотреть встречное…
Она не слушала.
Я понял это по тому, как грани у неё на голове все разом перестали отражать меня. Они повернулись. Медленно, с тихим шелестом, вся мозаика лица развернулась мимо моего плеча, туда, где за моей спиной стояла Фина. Я почувствовал, как Фина перестала дышать. Пальцы на жилетке стали такими холодными, что ткань, кажется, захрустела.
Стеклянные руки поднялись. Осколки на предплечьях раздвинулись, как чешуя, и из складок кварцевого платья, откуда-то изнутри, где у неё не могло быть никаких карманов, она вынула шкатулку.
Горный хрусталь, мутный, молочный, размером с коробку из-под обуви. Тяжёлая, это было видно по тому, как она её держала, двумя руками, бережно. И сквозь стенки било сияние. Тёплое, золотое, густое, как мёд на просвет. Внутри лежали пластины, сотни, тонкие, как слюда, уложенные плотно, стопкой, и каждая горела своим оттенком жёлтого. В зале стало светлее. На потолке заплясали блики, и Толик за моей спиной перестал булькать.
Я никогда не видел столько «денег» сразу. Я даже не знал, что это столько денег, пока не увидел, как терминал сбоку выбросил строку без запроса: [ОБНАРУЖЕН ПЛАТЁЖНЫЙ ОБЪЁМ. ОЦЕНКА… ОЦЕНКА… ПРЕВЫШЕНИ�Е РАЗРЯДНОСТИ].
– Оставь свои глупости, мальчик, – сказала Элеонора, и в голосе теперь было не пять нот, а одна. Ровная. – Инвентаризация подождёт. Я пришла закрыть наш прошлый торг.
Она положила стеклянную ладонь на крышку шкатулки. Пластины внутри отозвались звоном, тихим, многоголосым, и я подумал некстати, что так, наверное, звучит детство, если его сложить в коробку.
– Тысяча лет. – она произнесла это без нажима, как называют цену за хлеб. – Тысяча лет безупречной дворянской памяти. Первые поцелуи в оранжереях. Триумфы. Утра, когда просыпаешься и знаешь, что всё хорошо. Детские сны без единого кошмара, тысячи ночей, ни одного крика. Это закроет любой твой долг, кассир. Любой. Выкупит павильон у твоего невидимого хозяина, и он скажет спасибо. Станешь богатым человеком по обе стороны стекла. По обе стороны чего угодно.
Четыре минуты. Три пятьдесят.
Она подняла вторую руку. Указательный палец, прозрачный, с острой гранью на конце, вытянулся мимо меня. Я не стал оборачиваться. И без того знал, куда он указывает.
– Я забираю Инвентарь номер два, – сказала Элеонора. – Целиком. Прямо сейчас.
Фина за спиной прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как у неё под лбом, который упирался мне в лопатку, что-то мелко вибрирует. Не дрожь. Что-то внутри.
Стеклянная чуть склонила голову набок, и в её гранях снова появился я. Один. Нынешний. С бейджиком и с лицом, на котором, видимо, было написано всё, что я сейчас считал.
– Пробивай чек, кассир.
🎯 Уровень 1 (набираем 600 подписчиков в Телеге)[еще не выполнено]: Я сажусь за клавиатуру и выдаю еще одну, внеплановую бонусную главу в актуальном впроцесснике. УСЛОВИЕ ВЫПОЛНЕНО! Как и обещал, сегодня 2 главы + Досье на персонажа
🎯 Уровень 2 (1100 подписчиков)[еще не выполнено]: Ещё одна бонусная глава + эксклюзивный спин-офф с очень горячей 18+ сценкой ( будет выложена либо на бусти, либо в той же телеге). Да, да, Денис, не делай такое лицо. Если читатели справятся, придется тебе, кхм, поработать сверхурочно в жанре кино для взрослых вместе с одной очень симпатичной актрисой (если повезет, у нее даже будет по 5 пальцев на руках)
👉 https://t. me/kirill_archmage

Глава 10
Простой кассир из ларька
Пауза висела секунды две, не больше. Потом за моей спиной заколыхался рассол.
– Дамочка! – рявкнул Толик, и банка звякнула о полку. – Я бы тебе не советовал ситуацию усугублять ты такая! Слышь? Ты чё, в натуре, пришла с коробкой и думаешь, тут всё твоё? Да он эту девку с улицы подобрал, она ему пол моет, а ты её в коробку? Я тебе щас!
Слово «усугублять» он разбил паузой ровно посередине, и получилось то, что получилось. Лера прикрыла глаза. Элеонора не отреагировала вовсе, только одна грань у неё на плече на миг помутнела, как от дыхания.
– Толик, – сказал я, не оборачиваясь.
– Чё?
– Замолчи.
– Денчик, ты…
– Замолчи. Пожалуйста.
Рассол качнулся и затих. Я посмотрел на Элеонору и чуть склонил голову, как кланяются клиенту, который ждал дольше положенного.
– Простите за декор. У него акустика вульгарная, зато честная. Больше не повторится.
Таймер в её гранях показывал три тридцать восемь.
– Я согласен, – сказал я.
Холодильник гудел, бутылки в нём ещё чуть позванивали после её шагов, и всё равно было тихо так, как бывает, когда в комнате что-то сломалось и все это слышали.
– Денис, – произнесла Лера от стены.
Она сказала это ровно, без вопроса. Но я знал этот тон. Так говорят «ты сейчас серьёзно?», когда боятся услышать ответ.
– Касса открыта, – ответил я, не глядя на неё. – Я всегда серьёзен, когда касса открыта.
Фина за моей спиной отпустила жилетку. Не сразу, по одному пальцу, как отцепляют присохший пластырь. Потом я почувствовал, что она отступила на полшага, и обернулся на секунду. Она стояла, опустив голову, руки вдоль тела, и смотрела на свои кроссовки. Не дрожала. Не хватала меня за рукав. Инвентарь не сопротивляется, когда его переставляют с полки на полку. Ей это объяснили задолго до меня.
В углу у прилавка, в коробке из-под «Доширака», спал Котя. Свернулся, уткнул нос в хвост, одно ухо подёргивалось. Заместитель по безопасности на ситуацию не отреагировал никак, и в другой день я бы счёл это дурным знаком. Сегодня у меня не было времени на знаки.
– Разумно, – сказала Элеонора. Грани на голове медленно поплыли, складываясь в подобие улыбки, которого там не могло быть. – Я знала, что ты умеешь считать. Ещё с прошлого раза.
– Я умею считать с первого класса. Дайте мне две минуты, оформлю.
Я подтянул к себе клавиатуру и открыл в терминале форму разового договора отчуждения материальных ценностей. Она была там всегда, в глубине меню, рядом со списанием просрочки. Я никогда её не трогал, потому что никогда не продавал ничего, что числилось на балансе. Форма была простая: шапка, предмет, условия передачи, подписи. Я начал печатать.
Пальцы работали быстрее головы, и это было правильно, потому что голова сейчас мешала бы.
«ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА: Инвентарь № 0002/Швабра. Место технологического базирования: Серверно-генераторный узел (Щитовая)».
Фина по умолчанию числилась в инвентарной. Я перекинул строку базирования в щитовую, это заняло две секунды и одно подтверждение. Склад, подсобка, щитовая, разницы для терминала не было никакой, это просто адрес хранения.
«УСЛОВИЯ ПЕРЕДАЧИ: Продавец доставку не осуществляет. Передача Объекта по накладной производится по месту его технологического базирования, лично в руки Покупателю».
Это была стандартная формулировка из курса логистики, третий семестр. Я писал её на контрольной с закрытыми глазами. Покупатель приезжает на склад и забирает сам. Магазин машины не гоняет.
«ОБРЕМЕНЕНИЯ: Покупатель принимает на себя все текущие технические задолженности и дефициты приобретаемого Инвентаря перед узлами конверсии торговой точки».
Строчка из любого кредитного договора. Её пишут мелко, внизу, и никто не читает, потому что в нормальном мире у швабры не бывает задолженностей.
Я нажал печать. Кассовый аппарат зажужжал, и из него поползла чековая лента, длинная, в полметра, с мелким шрифтом термопечати. Я оторвал её, разгладил ладонью на прилавке и развернул к Элеоноре, положив сверху стеклянный стилус из набора мультитула, чтобы не улетела.
– Ознакомьтесь. Три пункта, ничего лишнего. Подпись внизу.
Она склонилась над лентой. Грани на голове собрались плотнее, как собираются в объектив, и по бумаге пошли блики. Читала она медленно, с удовольствием человека, который любит, когда ему подносят документы.
Таймер в её спине мигал. Три ноль четыре.
Я вышел из-за прилавка.
– Куда ты? – спросила Лера одними губами.
– Кофе. – я уже снимал рожок с бока агрегата. – У нас контракт на тысячу лет не подписывают на сухую глотку. Традиция точки.
Чёрный Двигатель был ещё тёплый. Я провёл пальцем по латунной плашке меню, мимо капучино, мимо «Рафа с серой», и остановился на третьей строке. «Деповский лунго». Ниже, мелким курсивом, дефолтный состав: железнодорожные масла, взвесь креозота, тахикардия, тяжёлые металлы. Для кого это варили, я не спрашивал. Теперь знал.
Рожок встал на место со щелчком. Я нажал кнопку, и машина не вздохнула и не всхлипнула, а лязгнула, как сцепка на сортировочной горке, и внутри что-то пошло с низким гулом, от которого линолеум под подошвами мелко задрожал. Манометры поползли вверх не пузырями, а сразу чёрной жижей. Из трубы повалил пар с запахом шпал, разогретых на солнце, и мазута.
Струя пошла чёрная. Не кофейно-чёрная, а другая, с радужной маслянистой плёнкой поверху, как лужа на автобазе. Тяжёлая. Чашка под рожком стояла на блюдце, и когда напиток её заполнил, блюдце чуть просело под весом, я это видел.
Чашку я взял из ящика под машиной, из тех, что приехали вместе с ней. Тонкий белый фарфор, с золотым ободком, облезшим с одной стороны. Такие ставят в буфете на втором этаже, куда без галстука не пускают.
– Прошу. – я поставил чашку на прилавок, с краю, у самой черты, и чуть подвинул к ней блюдцем вперёд, как подают вино на пробу. – За счёт заведения. Персонально.
Элеонора оторвалась от ленты. Я ждал, что она откажется. Она была из тех, кто не пьёт из чужих рук. Но я поставил не стакан, а чашку из сервиза, и поставил её лично, и сказал слово «персонально». У неё внутри что-то сработало раньше, чем осторожность.
Прима сто сорок лет не получала подношений. Это было видно по тому, как грани на её руках дрогнули прежде, чем она протянула пальцы.
Она взяла чашку. Стекло коснулось фарфора с тонким звяканьем. Поднесла к тому месту, где у неё иногда проступали губы, и напиток ушёл внутрь. Не как в рот. Он просто впитался, втянулся в грани, в щели между осколками, и по её телу сверху вниз пошла волна. Прозрачный хрусталь на долю секунды потемнел, стал дымчатым, с металлическим отливом, как закопчённое стекло керосиновой лампы, и снова посветлел, но не до конца. Что-то в ней осело. Что-то стало плотнее.
Из её груди вырвался аккорд. Не нота, а полный аккорд, всеми сочленениями сразу, низкий и довольный.
– О, – сказала она. – О, кассир.
– Как вам?
– Тяжесть. – грани поплыли, выстраиваясь в выражение, которого я не видел у неё раньше. Удовольствие, почти детское. – Я сто сорок лет не чувствовала тяжести. Всё звенит, всё легко, всё насквозь. А это… – она провела ладонью по собственному предплечью. И осколки под ладонью отозвались не звоном, а скорее гулом, как дерево. – Это заземляет. Где ты такое взял?
– Поставщик привёз. Рад, что понравилось.
– У тебя сервис, мальчик, настоящий. Запомню.
Она поставила чашку на блюдце, и я заметил, как у неё под подолом, там, где к линолеуму прижимались стеклянные туфли, выступила тёмная плёнка. Маслянистая, едва заметная, в неоновом свете она отливала радугой.
Креозот. Он всегда выступает на том, что пропитал, и ему всё равно, шпала это или нога.
– Подпись, – напомнил я мягко.
Она взяла стилус. Он был стеклянный, из моего набора, но в её пальцах стал как родной, и когда она коснулась ленты, из него пошли чернила. Не чёрные. Прозрачные, с едва заметным сизым отливом. И там, где они ложились, бумага чуть стекленела, становилась жёсткой и гладкой на вид, как ламинированная.
Подпись вышла длинная, с росчерком через всю строку: «Элеонора». И что-то ещё, на языке, которого я не знал.
Терминал завизжал. Да, именно завизжал, как сигнализация на старой машине, высоко, на одной ноте, и экран залило красным. Зелёных букв не стало вовсе, по красному полю пошли чёрные.
[ТРЕВОГА: НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА ЗАКРЫТОЙ ЗОНЫ]
[ОБЪЕКТ «ИНВЕНТАРЬ № 0002» ЯВЛЯЕТСЯ НЕОТЧУЖДАЕМЫМ ЭЛЕМЕНТОМ ВНУТРЕННЕЙ ЭНЕРГОЦЕПИ ПАВИЛЬОНА]
[СУБЪЕКТ «ЭЛЕОНОРА» КВАЛИФИЦИРОВАН: НАРУШИТЕЛЬ / РЕЙДЕР]
[СТАТУС «НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ГОСТЬ» АННУЛИРОВАН БЕЗ ВОЗВРАТА СРЕДСТВ]
[ПРИМЕНЁН ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ВЗЫСКАНИЕ НЕУСТОЙКИ С НАРУШИТЕЛЯ]
[ВНИМАНИЕ КАССИРУ: ЗА ПРОДАЖУ ОСНОВНОГО ФОНДА ПРЕДУСМОТРЕН ШТРАФ: 10 000 ₽. ПОДТВЕРДИТЬ СДЕЛКУ? Y/N]
Десять тысяч. Жаба внутри меня взвыла тонко, как чайник, и я нажал Y, не дав ей договорить.
Экран мигнул. Красное осталось, визг стих. Я открыл поверх него окно «Вектора-0», то самое, с которого всё началось, со списком совместимых объектов. Список был на месте. Кротов, сто процентов. Соколова. Инвентарь № 0002, девяносто девять и четыре. Я подвёл курсор к третьей строке, нажал ввод и подтвердил выбор материала.
[МАТЕРИАЛ ВЫБРАН: ИНВЕНТАРЬ № 0002. ОЖИДАНИЕ ДОСТАВКИ В КАМЕРУ. ТАЙМЕР ИЗЪЯТИЯ: ПРИОСТАНОВЛЕН НА ПЕРИОД ПЕРЕДАЧИ.]
Красные цифры замерли. Две одиннадцать.
Лера у стены смотрела на монитор. Она его видела в отличие от Элеоноры, ей было видно под углом, и лицо у неё было такое, будто она читает чужую историю болезни. Фина не смотрела никуда. Она просто стояла с опущенной головой и, кажется, ждала команды «идём».
– Что это было? – спросила Элеонора. Монитор к ней стоял спиной, она видела только отсвет красного на моём лице. – Твоя касса кричит. Она недовольна?




























