Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
– Я собираюсь наладить производство, и вообще они целевая. Первое время из-под полы, по чуть-чуть, своим. Посмотрим на спрос. А дальше видно будет.
– Дальше видно будет, – повторила Лера и наконец посмотрела на меня. – Денис, Профессор, он… он сам сделал Толика, не забыл? Залез ему в голову и переписал там всё, что хотел. Если он знает, из чего состоит его собственное изделие, то он возьмёт твой образец, разложит на формулы и синтезирует. А потом сотрёт тебя из кадастра вместе с ларьком, чтобы… ну, конкуренты никому не нужны.
Толик в банке поперхнулся рассолом.
– Э, э, какое ещё изделие? Ты чё несёшь, альтушка? Я палёнкой траванулся, у меня справка есть… была… где-то.
Никто ему не ответил. Я сидел и крутил в пальцах мультитул, и ручка пару раз чуть не улетела под прилавок.
– Лер, – сказал я. – Смотри логически. Если бы Профессор умел делать то, что сейчас плещется у неё в файлике, он бы не отправлял замдекана в час ночи выпрашивать квас у кассира ларька. С пачкой антиквариата и моей зачёткой. Это не визит человека, у которого всё под контролем. У них там закончился растворитель и мел сохнет.
Лера молчала. Потом медленно закрыла блокнот и защёлкнула замочек.
– Ладно, – сказала она. – В этом есть смысл. Не нравится оно мне, но смысл есть.
– Если он согласится на мои условия, – я убрал мультитул в карман жилетки, – значит, толянуха и правда крепкий орешек, и он её не раскусил. А если не согласится…
– То в понедельник тебя отчислят.
– Либо придется нам интеллигенции продать жопу, – печально сообщил Толян.
– Меня в любом случае в понедельник отчислят, если она не наврала. Так что терять особо нечего.
– Не должны тебя отчислить, – заметила Лера. – Нету повода. Это только если профессор нахимичит.
– Денчик, – тихо позвал Толик. – А это чё, правда? Ну, про Профессора. Что он меня… того?
– Потом, Толик. Сначала бизнес.
– Бизнес, – согласился он без энтузиазма и замолчал надолго.
Дальше мы ждали. Терминал молчал, туман стоял за окном, никто не стучал. Я успел сходить в подсобку, проверить, что моя зачётка на месте. Настоящая, с тройкой по теории вероятностей и честной пустотой там, где должна быть подпись физрука. Открыл, полистал, убедился, что никто не вписал туда «отлично» чужим почерком. Положил обратно под ноутбук и зачем-то придавил сверху учебником, которого у меня не было… то есть банкой энергетика.
В половину четвёртого я достал из Нижнего ящика квас.
Тёмный, густой, в бутылке не плескался, когда я её поднял. Просто чуть сдвинулся, тяжело, как мёд, который долго стоял в холодильнике. Я снял крышку, и внутри что-то потянулось вверх, к моим пальцам, медленно и уверенно, как кот тянется к руке с сосиской. Я отдёрнул ладонь. Квас опал обратно и сделал вид, что ничего не было.
– Я в коридор, – сказала Лера.
– Фонарик возьми.
– У меня свой.
Она ушла. Я слышал, как хлопнула дверь подсобки и дальше тяжёлые ботинки прошли вглубь, туда, где коридор упирался в тупик и тёплую стену. Фина поднялась с ящика, но я поднял руку, и она остановилась. Кивнула и села обратно, обе ладони положила опять на Котю, который к тому моменту уже спал.
Часы на запястье показывали три тридцать две. Секундная стрелка шла честно, как всегда.
Я взял пластиковую ложечку из коробки возле кофемашины, пластиковый нож оттуда же. Опустил ложку в банку. Квас обнял её, облепил, и когда я потянул ложку вверх, он потянулся следом, тяжёлой нитью, не желая рваться.
Пришлось резать. Нож вошёл в него, как в холодное масло, и нить наконец отделилась. На ложке осталась горка, тёмная, блестящая, чуть больше, чем надо. Я соскрёб лишнее о край банки. Потом подумал и соскрёб ещё. Передоз этого добра в мои планы не входил, а вот «недодоз» меня тоже не устраивал, и в итоге я отмерял на глазок, как отмеряют соль в суп, когда рецепт потерян.
Три тридцать два, сорок секунд.
Тень на полу лежала там, где положено, у моих ног, и я следил за ней краем глаза. Она не шевелилась, пока не шевелился я.
Три тридцать два, пятьдесят пять.
Я поднёс ложку ко рту. Квас на ней чуть качнулся навстречу губам.
Три тридцать три.
Я проглотил.
На вкус это оказался… квас. Самый обычный, сладковатый, с лёгкой хлебной кислинкой, какой продают из бочки летом, пока в бочке не кончится лёд. Никакой ржавчины, никакого ила, ничего из того, что я помнил с прошлого раза, когда опоздал на минуту. Он прошёл по горлу тёплой волной и улёгся где-то в районе солнечного сплетения, тихо, без претензий.
Я постоял, прислушиваясь. Поднял руку, тень подняла руку. Повернул голову, тень повернула. Кашлянул специально, тень кашлянула вместе со мной, точно и без задержки, как положено порядочной тени.
Побочных эффектов не было вообще, и это настораживало даже больше, чем если бы были.
Я бросил взгляд на Фину. «Нормально?» – спросила она, одними губами.
– Вроде да. Как квас.
Она кивнула так, будто сама это знала.
Из коридора вышла Лера. Фонарик она уже выключила и убрала в карман. Шла она быстрее, чем обычно, и в лице у неё что-то изменилось: не страх и не удивление, а сосредоточенность человека, который увидел и теперь боится забыть.
– Дверь проявилась, – сказала она сухо. – На одно мгновение, в три тридцать три. Домовой был прав.
– Какая она?
– Обычная, металлическая. Как в твою подсобку. Крашеная, серая, такая же ручка. Появилась и сразу ушла, я даже моргнуть не успела. – Она помолчала. – На ней замок. Кодовый. Кнопочный, как на подъездных дверях в старых домах, десять кнопок столбиком.
Я вытер ложку салфеткой и выбросил в урну. Руки, как ни странно, не дрожали.
– В три тридцать три терминал каждую ночь перезагружается, – сказал я. – Я видел пару раз, экран гаснет на секунду и зажигается снова. Магазин обновляется. Пока он обновляется, он не следит за тем, что положено скрывать. Вот дверь и мелькнула.
– Одна секунда.
– Одна секунда в сутки. Негусто. – Я поскрёб подбородок. – Осталось придумать, как за эту секунду открыть кодовый замок, зная код. И узнать код. И понять, хотим ли мы вообще туда заглядывать.
– Хотим, – сказала Лера.
– Я спрошу у Директора.
– Он скажет, что это силовой кабель.
– Точно, – согласился я. – Тогда спрошу у Домового. Он вроде был настроен на диалог. Правда, он сказал «сперва», и я до сих пор не понял, что сперва.
Я не договорил. Снаружи Магазина что-то застучало.
Звук был сухой и дробный, как будто кто-то высыпал на асфальт ведро костяшек домино, а потом ещё одно. Котя проснулся в коробке мгновенно, без промежуточных стадий, и встал на все четыре лапы с выгнутой спиной. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы. Я видел, как по чёрному камню пошёл иней, быстрый, белый, как трещины по стеклу.
Мы одновременно подошли к окошку.
Туман за стеклом стоял плотный, но в нём что-то двигалось сверху вниз. Большое и чёрное, оно опускалось со стороны гаражей медленно, как воздушный шар, у которого кончился газ, и стук шёл именно оттуда. Потом туман разошёлся, и я увидел.
На асфальт перед ларьком, в двадцати метрах, опустилась карета. Чёрная, высокая, с тонкими колёсами и глухими шторками на окнах. Лошади, если это были лошади, стояли в упряжке неподвижно, и у них не было ни шкуры, ни глаз, одни кости, белые и сухие, перехваченные чёрной сбруей.
Это они стучали… не знаю, по воздуху?
Я узнал карету сразу. На такой же ездила Шамхат, одна из Сестёр Вавилона, в Черную Пятницу. А может быть карета была та же самая.
Дверца кареты открылась сама.
Наружу вышел женский силуэт, в полумраке я не мог рассмотреть черт его хозяйки. Следом вышла вторая. Обе очень высокие, выше дверного проёма ларька на голову, и двигаются так, словно под ногами у них персидский ковер. Туман расступался перед ними и смыкался за спинами.
Я искал в их силуэтах знакомое и не находил. Ни рост, ни походка, ни наклон головы… ничто из этого не намекало на Шамхат.
Первая тень шагала так, будто под её весом проседал сам фундамент: даже сквозь двадцать метров мокрого асфальта и толстый витринный профиль подошвы моих кроссовок поймали глухую, утробную вибрацию – тум… тум… – от которой на стеллаже за кассой едва слышно звякнули консервы.
Но куда страннее было то, как вёл себя туман. Вокруг её массивного контура серая сырость не клубилась, а буквально выкипала: фигура плыла в дрожащем мареве, точно раскалённый июльский асфальт в полдень, напрочь выжигая влагу вокруг себя. Вторая фигура двигалась следом, и от неё по переулку катился звук, пробивавший вязкую ночную тишину с пугающей механической точностью. Сухой, дробный металлический перестук – цок… цок… цок… – отщёлкивал ровно раз в секунду. Без малейшей погрешности, словно кто-то на ходу методично перебрасывал костяшки на костяных бухгалтерских счётах.
У второй фигуры на высоте добрых двух с половиной метров над землёй, сквозь мокрую взвесь пробивался крошечный кроваво-красный огонёк. Он не освещал дорогу, а нервно, рвано пульсировал, выбивая в каплях тумана короткие и длинные очереди вспышек.
Я сглотнул. Квас внутри лежал тихо и даже не булькал.
Глава 4
Брат Недостачи и Внебрачный Сын Сверхурочных
Они шли к окошку, не торопясь, и я успел посчитать шаги. Девять у той, что тяжёлая, двенадцать у той, что цокает. Асфальт под первой чуть парил, под второй оставался сухим и чистым, будто его протёрли.
Я включил подсветку над лотком, и свет упал на лица.
Левая вся тихо звенела при ходьбе: сотни браслетов на руках бились друг о друга с таким ровным ритмом, что я машинально глянул на часы. Секундная стрелка и тонкий браслет на её запястье шли в ногу. Платье в пол, цвета запёкшейся крови, волочилось по луже, при этом не промокало и, кажется, даже не пачкалось.
Правая двигалась чуть позади, и от неё даже на таком расстоянии в окошко тянуло так, словно я открыл духовку. Куртка из чёрной кожи, перчатки до локтя, пучок на затылке затянут так, что кожу у висков оттянуло назад.
Поясница зазудела.
– Каруми, Сестра Алчности, – тихо сказала Лера, кивнув в сторону первой. – Эрранти, Сестра Гнева, – кивок в сторону второй.
Звучит, как состав выездной бригады налоговой… Я вспомнил рассказы Леры и Толяна, про понаехавших фиф из Турции, которые электричество воруют… ясно, родня Шамхат приехала.
– Очень приятно. А я Денис, Брат Недостачи и Внебрачный Сын Сверхурочных, – пробормотал я, не отрывая глаз от бронестекла. – Не хватает только Тётушки Военкомата для полного праздника жизни… А Сестра Здравого Смысла, я так понимаю, уволилась ещё до Брежнева?
– Денис… – укоризненно произнесла Лера. – Они всё слышат…
Ладно, сразу расставлю точки над «ё». Благо сестры были уже близко.
– Доброй ночи. Магазин закрыт для Особняка, – сказал я в амбразуру, стараясь не звучать как человек, которому хочется сесть. – Эмбарго с двадцати трёх ноль-ноль. Мне очень жаль, я бы с радостью, но Директор ввёл запрет, и за нарушение с меня снимут почки. Обе или одну, пока не понятно. Но я к ним очень привык.
– Мы не покупатели, – ответила Каруми. Голос у неё оказался низкий, с бархатной хрипотцой, как у диктора, читающего курсы валют. – Нам нужна крыша над головой. Ночной Приют, кассир. По Женевской конвенции Изнанки тысяча девятьсот седьмого года, статья четвёртая, лица, покинувшие зону боевых действий, вправе требовать убежища в ближайшей нейтральной торговой точке.
Лера за моим плечом фыркнула.
– Такой конвенции не существует.
Каруми перевела взгляд на неё. Зрачки в жёлтых глазах сузились в две горизонтальные щёлочки, как прорези купюроприёмника.
– Девочка, конвенции существуют ровно столько, сколько их не оспаривают в суде. Эту никто не оспорил за сто девятнадцать лет. Хотите стать первой? У меня с собой есть бланк иска, пустой, я заполню его за вас бесплатно.
Прежде чем Лера нашлась, терминал над прилавком щёлкнул, и экран мигнул зелёным.
[НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]
[СУБЪЕКТЫ: ВАВИЛОН-02, ВАВИЛОН-06]
[СТАТУС: НЕПРИКОСНОВЕННЫЕ ГОСТИ]
[ВРЕМЕННЫХ ПРАВИЛ НА ЭТУ НОЧЬ ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА НЕТ]
[ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА: ЛОБ, ТРЕТИЙ ГЛАЗ. ОТКАЗ В ПРИЮТЕ ПОСЛЕ АКТИВАЦИИ: ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД СОТРУДНИКА]
Я прочитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз, на всякий случай, потому что терминал иногда шутит, но сейчас он, кажется, не шутил.
– Ну вот, – сказала Каруми. – Железо на нашей стороне.
– Железо на своей стороне… Лоб, – напомнил я. – Простите, я обязан. Правила.
Каруми наклонилась ко мне с той же плавностью, с какой ходила. Я посветил фонариком из мультитула. Лоб гладкий, высокий, с золотой цепочкой по линии волос, и ничего лишнего. Я кивнул и повернулся ко второй.
Эрранти посмотрела на меня сверху. Я подумал, что до её лба мне, как до антресолей, и потянулся за ящиком.
– Не вставай на эту штуку, – сказала Лера.
– Я с неё лампочки меняю, выдержит.
Я забрался. Эрранти наклонилась лишь слегка, не желая облегчать мне задачу. Жар бил в лицо так, что фонарик в руке стал тёплым. Лоб у неё был как у статуи, без единой морщины, с тонким белым шрамом над бровью, и третьего глаза не было.
Я посветил ещё секунду, просто чтобы не показывать, как хочется слезть.
– Чисто, – сказал я и спустился.
– Ты закончил, продавец? – спросила она. Голос низкий, без интонаций, как объявление остановки. – Теперь выдай наш заказ, и мы уйдём.
– Для вас только приют. Ну там ещё чай, вода, стул, туалет направо по коридору. Всё, что сверх, под эмбарго.
Она посмотрела на Каруми. Та лишь пожала плечами.
– Пожалуйста, не трогайте стеллажи. Они и так еле стоят, – сказал я, отодвигая первый засов.
Я открыл дверь и отступил. В проём ворвался туман, а за ним жар, такой сухой, что у меня мгновенно пересохло в глазах. Капли конденсата на стенке холодильника с пивом зашипели и побелели солью. Котя, успевший спрыгнуть со стеллажа, попятился под прилавок, но не убежал, а лёг там и прижал уши.
Каруми вошла первой. Ей пришлось наклонить голову, и она сделала это, как делают реверанс, без усилия. Стальные набойки ударили по кафелю у входа, по коврику, потом по линолеуму, и каждый удар отдавался в прилавке. Шлейф платья прополз по грязному половичку, собрал на себя сухие листья и песок. Но, когда она сделала следующий шаг, оказался абсолютно чистым. Грязь просто осталась лежать там, где была.
Эрранти пригнулась тоже, но на ладонь меньше, чем нужно. Её макушка с глухим скрежетом прошла по стальной притолоке. В тишине я услышал, как эмаль на косяке потрескивает и воняет палёным.
Когда она выпрямилась внутри, в притолоке осталась вмятина с кулак, и из неё медленно капала краска.
– Косяк за чей счёт? – сказал я, потому что кто-то должен был это сказать.
– Запиши на неё, – сказала Каруми, не оборачиваясь. – У неё отдельная графа.
Эрранти не ответила. Она стояла посреди зала, и пол под её ботинками словно слегка просел. Воздух вокруг неё дрожал, как над костром, и ценники на ближней полке с чипсами начали подворачиваться краями.
Каруми быстро выбрала себе место: единственный высокий стул у кофейного аппарата, куда она села, подобрав платье, и стул не заскрипел, что само по себе было удивительно, потому что скрипел он всегда.
– Садись, сестра, – сказала Каруми. – Это ненадолго.
Эрранти не села. Она подошла к холодильнику с молочкой и прислонилась к нему плечом. Стекло дверцы тихо тенькнуло, и по углу поползла трещина.
– Отойдите от холодильника, – сказал я. – Пожалуйста. Это не бронестекло, оно обычное, и за ним кефир.
Она отошла. Трещина осталась.
– Это тоже за ваш счет, – печально произнес я, поняв, что дамочка походу крайне проблемная.
Из-за моей спины, из банки, повернутой лицом к стене, донеслось бульканье.
– Денчик, ты чё, козла врубил на полную? Я тут как в парилке. Рассол щас закипит, у меня мозги сварятся.
– У тебя они и так, – сказал я. – Помолчи, у нас гости.
– Бабы? По цокоту слышу, что бабы. Высокие? Денчик, поверни меня.
Я не повернул. Каруми посмотрела на банку с профессиональным интересом, каким смотрят на вещь в ломбарде, и спросила:
– Инвентарь?
– Декор с функцией голосового помощника.
– Застрахован?
– Пока нет.
– Зря. На Изнанке головы в рассоле хорошо держат стоимость. – Она наконец повернулась к Лере, которая так и стояла у прилавка, держа ладонь на кулоне. – Соколова, значит… Я думала, ты пониже будешь.
– Мы не знакомы, – ровно сказала Лера, не встречаясь с Каруми взглядами.
– Разумеется, нет. – Каруми улыбнулась одними губами и коснулась своего рубина на груди. – В отличие от наших украшений. Они, кажется, друг друга узнали.
Эрранти, не поворачивая головы, добавила:
– Это что, та самая мелкая ведьма, которая выдавала себя за Мёртвую Плакальщицу? Будь с ней настороже, сестра.
О чём они вообще говорят?
Лера ничего не ответила, но кольцо на большом пальце крутанула дважды. Я отметил это и отложил в ту же папку, где лежали другие вещи про Леру, о которых я не спрашивал.
Потом я заметил ещё одно. Котя вылез из-под прилавка, прошёл мимо Эрранти по широкой дуге, обойдя горячее пятно линолеума, и ткнулся носом в шлейф Каруми. Понюхал, чихнул и ушёл обратно. Каруми проводила его взглядом.
– Кошки… они хорошо держат номинал, – сказала она. – Никогда не обесцениваются.
Фина сидела в своём углу у батареи, на ящике, и смотрела на Эрранти так, как смотрела на криво стоящий бордюр. Голову набок, руки на коленях. Я поймал её взгляд и чуть качнул головой. Она моргнула и уставилась в пол.
Каруми положила на прилавок ладонь, и браслеты стекли с запястья вниз, собравшись на ребре ладони. В ладони я увидел табличку. Глиняная, обожжённая до тёмно-кирпичного цвета, с одного угла оплавленная, вся в клинышках… та самая древняя письменность.
Под неё Каруми подложила сложенный вдвое лист, пожелтевший, с водяными знаками и двуглавым орлом. Хм… как будто вексель дореволюционного банка, насколько я мог судить по гербу и по тому, что чернила выцвели до рыжего.
– Товар в твоём Нижнем ящике, кассир, – сказала она. – Табак первого сбора, янтарное масло, холодный свёрток. Три единицы. Запись о них есть?
– Есть. Спец-ассортимент, принят на поддон в восемнадцать ноль-ноль.
– Принят, – повторила она со вкусом. – Заметь, принят, а не куплен. Не оприходован как собственность Магазина. Принят. Эти три единицы были оплачены нашим Домом по генеральному контракту поставок за одиннадцать суток до введения вашего эмбарго. Магазин здесь не продавец, а хранитель. Статья восемьсот восемьдесят шестая Гражданского кодекса Российской Федерации, договор хранения. Законы Хаммурапи, параграфы со сто двадцать второго по сто двадцать шестой, о поклаже.
– А при чем тут законы Ха…
– Ты ничего не продаёшь, просто возвращаешь имущество с ответственного хранения законному владельцу по предъявлении складской расписки.
Она постучала ногтем по табличке. Звук получился сухой, как по кости.
Я молчал, потому что внутренний Жабо-бухгалтер в этот момент надевал каску. Приказ Директора я помнил наизусть, он пришёл в чат в двадцать три ноль-ноль: «Никаких отгрузок Особняку. Запрещён отпуск любого товара. Не пробивать по кассе». Три формулировки, и все три про продажу.
– Терминал, – сказал я. – Проверь операцию. Возврат имущества с хранения, субъект Вавилон-02, три единицы спец-ассортимента.
Зелёный экран замер. Курсор мигнул раз, два, потом замигал с такой частотой, что буквы под ним поплыли.
[ОШИБКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ОПЕРАЦИИ]
[ПОИСК: КУПЛЯ-ПРОДАЖА… НЕ НАЙДЕНО]
[ПОИСК: ОТПУСК ТОВАРА… НЕ НАЙДЕНО]
[ОТЧУЖДЕНИЕ СОБСТВЕННОСТИ НЕ ЗАФИКСИРОВАНО]
[ТОВАР ЧИСЛИТСЯ: СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ, БАЛАНС ХРАНЕНИЯ]
[ВЫДАЧА С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ РАЗРЕШЕНА ПРИ УСЛОВИИ ОПЛАТЫ СКЛАДСКИХ ИЗДЕРЖЕК]
Каруми даже не покосилась на экран. Она смотрела на меня.
– Твой Директор, – сказала она мягко, – принял ящик на поддон как спец-ассортимент, а не как свою собственность. Он сам выбрал слово. Я не меняла ни одной буквы в его правилах. Я их просто прочитала до конца.
– Каруми, – сказала Эрранти от холодильника. – Хватит. Пусть отдаст, и уходим. Или просто давай заберем, плевать на тупые Правила этой забегаловки.
– Сядь, сестра.
Эрранти не села.
Я смотрел на табличку и прикидывал, как Директор отреагирует, если утром прочитает в отчёте, что я выдал Вавилону три позиции под носом у эмбарго. Пусть даже терминал не нашёл в этом нарушения. Директор не Терминал, Директор найдёт до чего докопаться.
Где он, кстати, сегодня не наблюдает, что ли? Видимо, работы много навалились этой ночью.
Он не любит, когда его в Правилах находят дыры. А ещё я обратил внимание на такой интересный факт: эти двое, которые сюда приехали, они кто? Бухгалтер и орудие? Обе мощные и властные бабы, явились лично, ночью, за табаком и маслом. Так не ездят за мелочью. Это попахивает неплохим таким кризисом, когда у тебя дома жгут дешёвое масло и считают банки с килькой.
– Операция формально чистая, – сказал я. – Но давайте не притворяться. Шеф это прочитает иначе, и… и спишет он это с меня.
– Естественно, – согласилась Каруми. – Поэтому я пришла не с одной табличкой.
Она достала вторую вещь. Монету. Жёлтую, тяжёлую даже на вид, размером с пятак. Положила на прилавок рядом с табличкой и чуть отодвинула от себя пальцем, будто монета была горячая.
– Именной червонец ликвидности. Чистый. Без крови, без долговых крючков, без обременений. Я держу таких четыре штуки на всю Москву. Проверь.
Я взял сканер. Рука, к чести моей, не дрогнула. Красный луч лёг на монету, и терминал отозвался не сразу, а с паузой, какую он берёт, когда вещь ему нравится.
[ИМЕННОЙ ЧЕРВОНЕЦ ЛИКВИДНОСТИ]
[ОБРЕМЕНЕНИЙ: 0]
[ПРОКЛЯТИЙ: 0]
[КРОВИ: 0]
[ОЦЕНКА: БЕЗУСЛОВНЫЙ ДЕПОЗИТ 300 000 – 500 000 ₽]
[ФУНКЦИЯ: АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПОГАШЕНИЕ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ КАССЫ]
– Плюс, – сказала Каруми, – моя сеть контор в Чернопрудово к твоим услугам. Хоть займ, хоть консультация, ну или любая управляющая компания, которой нужно напомнить, кто она. Я не предлагаю это даром, потому что даром я не предлагаю ничего. Считай это условием возврата имущества Особняка.
– Каруми. – Эрранти переступила с ноги на ногу. Линолеум под ней хрустнул. – Что за торг с мышью?
– Я торгуюсь с кассой. Мышь при ней.
Я перевернул монету стилусом. Обратная сторона была гладкая, без надписей.
– Депозит гасит штрафы кассы, – сказал я. – Хорошо. А Директор не касса. Он может списать с меня по статье «за самоуправство» вручную, в чате, одним сообщением. Может урезать процент. Или вообще подарить мне дневную смену навечно, ага? Против этого ваш червонец не работает.
– Тогда чего ты хочешь, кассир? – прямо спросила Каруми. – Я не экстрасенс, чтобы угадывать.
– Хм… Чтобы складские издержки, которые требует терминал, были не символическими. – Я ткнул стилусом в последнюю строчку на экране. – Я выставлю хранение по максимальной ставке, и оно пойдёт в выручку Магазина, в графу спец-ассортимент. Директор увидит в отчёте не «Кротов отдал товар», а «Кротов содрал с Особняка за одиннадцать суток хранения столько, сколько они заплатили за сам товар». Он любит такие строчки.
Каруми наклонила голову. Браслеты звякнули чуть иначе, и я готов был поклясться, что один из них сбился с ритма на долю секунды.
– Ты предлагаешь Особняку заплатить дважды?
– Я предлагаю вам получить своё и оставить меня живым и с почками. Потому что вместо меня новый кассир придет неизвестно когда, и он может оказаться не таким сговорчивым. Дальше. Кредиты у вас я брать не буду никогда, не обижайтесь, но я читал вашу карточку в Терминале…
Я запнулся. Минуту… а что я сейчас вообще выдал? Какая ещё карточка Каруми в Терминале? Во-первых, я ничего такого про Каруми не читал, я ее вообще в первый раз вижу, имя только недавно от Леры и Толика услышал. Во-вторых, у меня нет доступа к базе данных Терминала, она открывается только со второго уровня… Я физически не мог ничего оттуда прочитать…
Каруми молча смотрела на меня, ожидая, когда я договорю.
– Кхм… Вместо этого я хочу письменный отказ от любых будущих требований лично ко мне, к коту и к моему инвентарю номер два. На вашей глине, вашей рукой.
– Инвентарь номер два? – Она поискала глазами и нашла Фину в углу. – А, отбитая овца. Шамхат про неё говорила.
– Отказ от требований к мне, к коту и к овц… к инвентарю, – сказал я.
– Денчик, – булькнула банка, – ты про меня-то не забудь, братуха. Я тоже имущество.
– И к декору.
– Каруми, – сказала Эрранти. – Три минуты.
Каруми подняла палец, и Эрранти замолчала, хотя желваки у нее напряглись.
– Ты знаешь, что такое отказ от требований на Изнанке, кассир? – спросила Каруми. – Это дыра в моём балансе размером с тебя. На тебя ведь можно было бы начислить много.
– Знаю. Поэтому и прошу.
Она смотрела на меня секунд десять. Потом сделала то, чего я от неё не ждал: негромко засмеялась. Не как Шамхат, с мурчанием, а сухо, коротко, как смеются бухгалтеры, нашедшие в чужом отчёте красивую ошибку.
– Ты жадный, – сказала она. – Но твоя жадность знает, где у неё дно. Это редкость. Большинство тонет раньше. – Она подалась вперёд, и запахло медью и сургучом. – Теперь я понимаю, почему Шамхат так носится с тобой. Но ты не Котёнок, кассир, а скорее калькулятор, который научился шипеть.
– Ну-у-у-у… посчитаю за комплимент.
– Комплименты я не выдаю, они обесцениваются при выходе из рта. Считай это оценкой, – Она достала из складок платья тонкий стилус из какой-то тёмной кости. – Диктуй формулировку отказа. Я напишу. Но хранение ты выставишь по ставке, которую я проверю, и если там будет лишний ноль, я его у тебя откушу.
– Договорились, – я решил не уточнять, как она собралась откусывать у меня… м-м-м, лишний ноль.
Я только сейчас понял, что мы оба улыбались, даже вполне дружелюбно. Удивительно…
Торг шёл быстро, цепко, она отбивала мои формулировки, я отбивал её, Лера за моей спиной молча следила, крутя кольцо, а Фина в углу раскачивалась едва заметно, в такт браслетам.
Эрранти смотрела на нас обоих так, словно мы были двумя тараканами, которые на её глазах решили сыграть в шахматы.
– Пункт четвёртый, – сказал я, ведя стилусом по табличке. Клинышки были мне непонятны, но Каруми читала вслух, а я сверял с тем, что она читала минуту назад. – «Хранитель не несёт ответственности за состояние холодного свёртка». Что в свёртке?
– Не твоя забота.
– Моя, если оно растает у меня в ящике. Пункт четвёртый остаётся. Пункт пятый…
– Каруми. – Голос Эрранти изменился. Он стал тише. – Я сказала: три минуты. Прошло одиннадцать.
В зале запахло какой-то химией… Резко, с кислинкой, да так, что защипало в носу. Сильнее, чем от масла.
– Он сверяет, – не поворачиваясь, сказала Каруми. – Это его право как хранителя.
– Мышь просто тянет время. Слабаки всегда так делают, – Эрранти оторвалась от холодильника. Стекло за ней звякнуло ещё раз. – Я устала есть кильку и жечь керосин. От этой мыши пахнет табаком, который лежит у неё под ногами, и она водит палочкой по глине.
– Эрранти, сядь.
– Нет.
– Эрранти!
Она сделала шаг. Я услышал, как под линолеумом хрустнула стяжка. Второй шаг… и она как-то разом преодолела расстояние и оказалась у прилавка. Перчатки со скрипом натянулись, и под матовым латексом что-то вспыхнуло оранжевым, как уголь, на который дунули. Жар ударил мне в лицо, пластиковые зажигалки на среднем ярусе заскрипели, оплавляясь.
– Стоп, – сказал я, отступая на полшага. – Приют. Вы под приютом, вы не можете…
– Я могу всё, – сказала Эрранти. – Я сломаю ваши Правила об колено.
– Эрранти, нет! НЕ СМЕЙ! – Каруми с перепуганным лицом схватила ее за плечо, но было поздно…
Кулак пошёл сбоку, не замахом, а коротко, как в фильмах бьют по стене, чтобы она перестала существовать. Я видел его, успел понять, что увернуться не успею, и ещё успел подумать, что стеклянные бутылки за моей спиной тоже не успеют.
Серая толстовка выросла между мной и кулаком бесшумно. Я не видел, как Фина встала с ящика. А уж то, как она пересекла зал, я не заметил и подавно.
Фина просто как по щелчку пальцев оказалась рядом, и тонкая бледная рука легла на запястье Эрранти в пяти сантиметрах от моего лица. Движение было самое обычное, домашнее, каким ловят банку горошка, съехавшую с полки. Пальцы сомкнулись и…
Кулак остановился.
Это было совсем не как в киношной драке, где кто-то отбивает удар и тот уходит в сторону (и разбивает чьё-то лицо). Кулак просто завис, будто упёрся в стену, хотя стены не было.
Воздух между ними задрожал. Латекс на запястье Эрранти под пальцами Фины засветился так ярко, что я аж прищурился. Рукав моей старой толстовки на руке Фины побурел, задымился и начал тлеть, расползаясь мелкими рыжими дырочками.
Фина не отдёрнула руку. Кожа под тлеющей тканью осталась белой. Её пальцы, которые я сам когда-то грел в ладонях и не согрел, окутал жар, способный, по моим прикидкам, расплавить дверцу холодильника. Но стажёру было всё равно, как батарее на перепады температуры за окном.
Она подняла лицо и посмотрела на Эрранти снизу вверх. Голова чуть набок, глаза голубые, ясные, с тем самым виноватым выражением, с каким она спрашивала, правильно ли вымыла пол.
Губы едва заметно шевельнулись. Я прочитал это так ясно, словно она сказала вслух: ты мешаешь Денису считать, это нарушение порядка, пожалуйста, не надо.
Зрачки у Эрранти расширились, белки залила чернота, а внутри зрачков что-то начало накаляться до цвета спирали в старом обогревателе. Зубы скрипнули так, что я услышал это сквозь гул холодильников.
Она надавила. Я видел, как напряглось плечо под кожаной курткой, как провернулся корпус, как ботинок вдавился в бетон ещё сильнее…
Фина не сдвинулась ни на миллиметр. Пальцы на запястье не побелели, не дрогнули, девушка просто держала, с той же силой, с какой держали бы черенок швабры.
– Эрранти! – Каруми дернула сестру. – Отойди от неё! Это актив Магазина, ты платишь за него, если…
– Пусть отпустит, – выдавила Эрранти сквозь зубы. Голос стал глухим, как из трубы. – Пусть эта тварь отпустит мою руку.
– Фина, пожалуйста, – сказал я. – Полы. Вспомни полы. У нас восьмёрка в коридоре…
Ничего. Голубые глаза смотрели на Эрранти, и в них не было ни злости, ни страха… ничего, только внимание и чуть-чуть вины.
– Ну в таком случае… – Эрранти оскалилась, как акула, учуявшая кровь в воде.
Из-под пола пошла вибрация. Сначала мелкая, как от проходящего трамвая, потом крупнее. Пивные бутылки в холодильнике зазвенели. Банка с укропом за моей спиной поехала к краю полки. Толик заорал оттуда что-то про то, что он сейчас упадёт и всех нас задавит.
Ценники посыпались с полки с чипсами. За ними поехали сами чипсы, пачка за пачкой, с шуршанием, как снег с крыши. На верхнем стеллаже загремела тушёнка. Одна банка упала, покатилась и остановилась ровно у ботинка Эрранти, и там, на линолеуме, её бок начал темнеть.
– Фина, – сказала Лера очень ровно. – Отпусти, пожалуйста. Иначе всех собак повесят на тебя.




























