Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Я посмотрел на дедушкины часы и прикинул. Даже небольшим бонусом времени у меня осталось не так уж и много. Но за это время можно успеть больше, чем кажется, если не тратить его на «а вдруг».
– Ладно, – сказал я и слез с табуретки. – Первое. Ни Промтеху, ни Особняку я сам ничего продать не могу. Регламент. Второе. Без Уровня 2 Биржа не работает, а Уровень 2 я не беру, потому что мне ещё пожить охота. Значит, нужен кто-то третий. Кто не под эмбарго, у кого своя лавочка и кому плевать на наши Правила.
Лера проследила за моим взглядом. Я смотрел на экран, на одну конкретную строчку капслоком.
«ДЕНЧИК Я ХЗ ЧЁ ТАК ВСЕ ВОЗБУДИЛИСЬ, НО ЗАБИРАЮ ВСЁ».
– Ты же говорил, к нему с позицией идти, – сказала она. – Через неделю. С пузырём.
– Позиция появилась раньше, чем я думал. А пузырь подождёт.
Я полез в ящик под кассой, где в жестяной коробке из-под монпансье лежали костяные фишки клуба «Полночь». Зая отсчитала мне их тогда за «ответственное хранение» Сергуньки, со злостью, будто от сердца отрывала. Я перевернул верхнюю. На обороте, мелко, иглой, был выцарапан номер. Без кода города, без плюса, просто семь цифр, и последняя почему-то с хвостиком, как у шестёрки, которая хочет стать девяткой.
Я набрал.
Гудков не было. Сразу, без перехода, в трубку ударил бас. Не музыка даже, а давление, будто кто-то прижал к уху огромную тёплую ладонь и начал стучать по ней пальцем. Потом бас отрезало, щёлкнуло, и усталый женский голос сказал:
– Если это опять Штерн, то он сам сказал, что жидкую пищу можно, и я не буду кормить его через трубочку.
– Это не Штерн, – сказал я. – Это Денис. «Продукты 24».
Пауза. Я прямо слышал, как Зая на том конце закатывает глаза.
– Кротов. Пять утра.
– Пять двадцать семь.
– Тем более. Что тебе?
– Мне Сергея.
– Сергей сейчас не Сергей, – отрезала Зая. – Сергей лежит на диване, температура тридцать шесть и шесть, и это у дивана, а не у него. Челюсть в шине. Штерн ему влил что-то от боли, и теперь он считает, что дракон с катаны с ним разговаривает. Ему нужен покой. Если у тебя дело, говори со мной. Чем смогу, помогу. Чем не смогу… ну там посмотрим.
Где-то на заднем фоне раздалось мычание. Настойчивое, ритмичное, с двойным эхом, отстающим на четверть секунды. «Ммм-ммф. Ммм-ммф».
– Он спрашивает, кто это, – нехотя сказала Зая.
– Он это сказал?
– Он мычит, Кротов. Я перевожу. Мне за это не доплачивают, кстати.
– Передай, что это по его заказу. По тому, который «всё».
Мычание стало громче и выше. Зая вздохнула с таким звуком, будто у неё на плечах было сразу три клуба.
– Он говорит, – произнесла она голосом человека, который зачитывает приговор, – «Денчик, братан, я ж говорил». Дальше там нецензурное, но тёплое. Кротов, я тебя очень прошу. Он сейчас в бреду, этот заказ отправил по ошибке и сам потом жалеть будет. Я не хочу. Мне хватает одного психа с челюстью, мне не нужно ещё и мятное безумие на весь Клуб.
Я прислонился спиной к стеллажу с лапшой и посмотрел на Леру. Лера подняла брови: давай, мол, торговец.
– Зая, – сказал я. – Давай я тебе просто объясню, что у меня висит. Без мятного безумия. Цифрами.
– Ну.
– У меня в Терминале закрытый оптовый пул. Четырнадцать с половиной миллионов предоплаты. Заблокировано, в рублях, прямо сейчас. Особняк, Промтех, Штерн, кто-то с глубины, кто-то из Праги, и ваш Сергей поверх всех с двойной ценой.
Тишина в трубке стала другой. Плотнее. Бас за стеной у Заи будто тоже притих, словно прислушиваясь.
Сложно сказать точно, но, возможно, она вышла в другую комнату или коридор. Подальше от Сергея.
– Дальше, – сказала она.
– Дальше. У ларька нет брокерской лицензии…. в смысле, Уровня 2. Я не могу провести это через свою кассу. А ваш Клуб… – Я подбирал слово. – У вас ведь своя касса, правда? Вы ж не рублями берёте. Годами, услугами, контрактами. У вас там клиринг такой, что моему Терминалу и не снился.
– Допустим.
– Сергей хотел забрать всё? Пусть забирает. Только не как покупатель, а как дистрибьютор. Клуб «Полночь» берёт весь пул предзаказов по переуступке. Вы проводите расчёты через свою юрисдикцию, со всеми этими Особняками и кафедрами. А я поставляю вам концентрат под вашу фасовку. Оптом. В одни руки.
Мычание на заднем плане сорвалось в какой-то восторженный вой. Двойное эхо раскатило его, как сирену.
– Он говорит, что ты гений, – сказала Зая без выражения. – Хотя как по мне, ты наглец. Ты мне сейчас предлагаешь взять на Клуб твою головную боль. Особняк с Промтехом друг другу кадастр стирают. А ты хочешь, чтобы они пришли к нам за конфетами и встретились у барной стойки.
– У вас нейтралитет, – напомнил я. – Дресс-код. На вашей территории даже Сёстры туфли снимают.
– Туфли снимают. А характер всегда при них.
Я помолчал. Пусть подумает. На кассе тоже так: если клиент колеблется, не надо ему впаривать, надо дать ему самому дойти до мысли, что без пачки сигарет домой идти глупо.
– Зая, – сказал я наконец. – Ты права. Можно отказаться. Я тогда всё отменю, Терминал вернёт предоплату, Илтани обидится на Промтех, Промтех на Илтани…
– Они и без того друг друга за глотки держат.
– … а у вас будет тихое утро. Сергей поправится. Встанет через неделю, через две. Откроет свой планшет, увидит, что на Изнанке была первая в истории оптовая сделка на четырнадцать с половиной лямов, через его Клуб. И что Клуб её не взял. Потому что Зае не хотелось.
На том конце что-то звякнуло. Кажется, она поставила стакан.
– Ты сейчас меня шантажируешь его настроением?
– Я сейчас тебя страхую от его настроения. Ты его лучше знаешь. Он больше любит деньги или когда систему нагибают?
– Он любит, когда систему нагибают за деньги, – мрачно сказала Зая. – Это худшее, что в нём есть.
– Вот. А тут как раз такой случай. Четыре Правила, два эмбарго, Терминал на арбитраже, и всё это решается одним вашим «да». Ему это понравится больше, чем шина на челюсти.
– Ммф! – сказал Сергунька где-то на фоне, отчётливо и с энтузиазмом.
– Да кто его выпустил… Девочки, назад Сергуньку, на диван! – в голосе Заи прорезалось возмущение, ее голос стал глуше, будто она отвела трубку от лица. – У него лежачий режим!
– Он согласен, – сказала Зая уже назад в трубку. – А я нет. Двойную цену он писал, когда у него челюсть не болела. Клуб берёт по базовой. Сорок пять. Наша маржа поверх, это уже наше дело. И с Пастухом…
Она запнулась. Я тоже на секунду перестал дышать.
– Ты видел его строчку, – сказала она тише.
– Видел.
– И ты мне его сливаешь.
– Я тебе сливаю всех, Зая. Я не могу выбрать. Если я его вычеркну, он придёт ко мне. Если не вычеркну, он придёт к тебе. Но у тебя Клуб, охрана и стеллажи с колбами. А у меня кот и швабра.
Долгая пауза. Бас за её стеной снова начал нарастать, будто клуб просыпался.
– Пастуху отпускаем последним, – сказала она наконец. – И через стекло. И цена ему тройная, за риск. Пятнадцать процентов с нашей маржи твои, потому что Сергей мне иначе не простит. Фасовку делаем сами, нам твои зип-пакеты с синей полосой не нужны, у нас эстетика. Сырьё к семи. Если в семь ноль одна у меня не будет товара, я лично приеду и засуну тебе этот пул туда, где у тебя почки.
– Договорились, – сказал я. – Заявку пришлёте?
– Она уже у тебя, – сказала Зая и отключилась.
Терминал звякнул тем самым благородным колокольчиком. Я подошёл и увидел, как в списке предзаказов строчка Сергуньки вспухла, раздалась жирным шрифтом и медленно поползла вверх, распихивая остальные.
[КЛУБ «ПОЛНОЧЬ» (С. КАТАНА) – ИЗМЕНЕНИЕ СТАТУСА: ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИСТРИБЬЮТОР]
[ЗАПРОС: ПЕРЕУСТУПКА ПРАВ ТРЕБОВАНИЯ ПО ВСЕМ АКТИВНЫМ ОРДЕРАМ]
И сразу, без паузы, красным:
[ОТКЛОНЕНО. ОПЕРАЦИЯ КЛАССИФИЦИРОВАНА КАК ОБХОД МОДУЛЯ «АНОМАЛЬНАЯ БИРЖА»]
[ПОДОЗРЕНИЕ НА СЕРУЮ СХЕМУ]
– Ну конечно, – сказала Лера. – Он что, дурак, по-твоему?
– Он не дурак, он бухгалтер, – сказал я и опять полез в консоль. – Бухгалтеры не любят слово «переуступка». Им надо слово, которое они уже видели.
Я стёр заявку и набрал заново.
РОЗНИЧНАЯ ПРОДАЖА. ОДИН ПОКУПАТЕЛЬ. ОДИН ЧЕК.
ПОКУПАТЕЛЬ: КЛУБ «ПОЛНОЧЬ». ПОД ЭМБАРГО НЕ НАХОДИТСЯ.
ОСНОВАНИЕ: ПРЕДЗАКАЗ «ВЕСЬ ОБЪЁМ» ЗАРЕГИСТРИРОВАН РАНЕЕ ПРОЧИХ ЛИБО ПО НАИВЫСШЕЙ ЦЕНЕ.
ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА ТОВАРА ПОСЛЕ ВЫДАЧИ ИЗ ЛОТКА ОТВЕТСТВЕННОСТИ ТОЧКИ НЕ ПОДЛЕЖИТ (ПРАВИЛА МАГАЗИНА, П. 4: «ЧТО УШЛО В ЛОТОК, ТО НЕ НАШЕ»).
ВЕСЬ ОБЪЁМ ВЫКУПЛЕН ОДНИМ КОНТРАГЕНТОМ. ОСТАЛЬНЫЕ ОРДЕРА ПРОШУ ЗАКРЫТЬ С ПОМЕТКОЙ «ТОВАР ЗАКОНЧИЛСЯ».
– Пункт четыре правда так звучит? – спросила Лера.
– Почти так. Там написано: «Ответственность за товар после передачи покупателю несёт покупатель». Но смысл тот же.
– А «ранее прочих либо по наивысшей цене»?
– Он пришёл третьим. Но с двойной ценой. Пусть Терминал сам выберет, что ему больше нравится. Ему понравится цена.
Терминал думал дольше, чем над моей служебкой. Строчки на экране подёргивались, перестраивались, одна моргнула и снова стала красной: «СЕРАЯ СХЕМА». Потом жёлтой. Потом поверх неё налезла другая.
[ВНИМАНИЕ: ПРИ РОЗНИЧНОЙ ПРОДАЖЕ ЕДИНОМУ КОНТРАГЕНТУ БИРЖЕВАЯ КОМИССИЯ ДИРЕКЦИИ НЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ]
– Вот где больно, – сказал я Коте. – Плевать ему на схему, он свою комиссию считает.
[ПРИ РОЗНИЧНОЙ ПРОДАЖЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ СТАНДАРТНАЯ МАРЖА ТОЧКИ]
– Ну? И какая маржа больше, стандартная или биржевая? – я это ему сразу и вбил.
Терминал ответил не сразу. Он, по-моему, вообще впервые за полтора месяца выглядел так, будто ему стыдно.
[СТАНДАРТНАЯ]
Я набрал «Y» под вопросом «ПОДТВЕРДИТЬ ПРОДАЖУ?», и колокольчик зазвенел короткой трелью. Строчки с Особняком, Промтехом, Штерном и остальными погасли одна за другой, и рядом с каждой появилась сухая пометка «ПЕРЕДАНО КОНТРАГЕНТУ». Последней погасла та, нечитаемая, с нулями и единицами. Мне показалось, что она погасла неохотно, медленнее других. Фина у двери подсобки перестала сжимать край толстовки.
Внизу появилась новая строка:
[ЗАКАЗ № 0001. КЛУБ «ПОЛНОЧЬ». ОБЪЁМ: ВЕСЬ. ОТГРУЗКА: ФИЗИЧЕСКАЯ, ЧЕРЕЗ НОЧНОЕ ОКОШКО ИЛИ ИНОЙ СОГЛАСОВАННЫЙ ЛОТОК.]
[СРОК: 07:00]
– Отлично, – сказал я. – Осталось ерунда. Сделать весь объём.
– Из чего? – Лера показала на ларец. – Там две горсти, Денис. Две.
– Шкатулку не трогаем.
– В смысле шкатулку не трогаем? – Лера вытаращилась на меня. – Тогда из чего⁈
Я пошёл в коридор, мимо моей подсобки и инвентарной с душевой, к серой двери 0-бис. Лера поспешила следом, Фина, не дожидаясь приглашения, пошла за ней, ступая бесшумно, как всегда. Толик крикнул вслед, чтобы мы не забыли про него, если будет что-то интересное, но мы уже были у двери.
Фина набрала код. Её пальцы бегали по хромированным кнопкам, не останавливаясь, и замок щёлкнул на последней. Тёплый воздух ударил в лицо: квас, фиксаж, калёный чугун.
«Вектор-0» урчал. Не стучал, как в первые минуты после запуска, а именно урчал, сыто, утробно, как кот, которому только что дали полбанки паштета. Сквозь кварцевые иллюминаторы переливалось призматическое сияние, розовое, сиреневое, зелёное. Я подошёл к безымянному манометру с красной зоной. Стрелка лежала на упоре.
– Двести восемьдесят процентов, – сказал я. – Сто нам было нужно, чтобы его завести. Остальные сто восемьдесят просто висят. В резерве.
– Ты хочешь сжечь резерв?
– Я хочу его продать. – Я постучал пальцем по стеклу манометра. – Смотри. Элеонора не в ларце. Ларец это обрезки, сувенир на память. Элеонора вся вот тут, в топке. Можно сказать, что там пар, Лер. Чистый пар оперной дивы. А он у нас уходит в трубу, просто чтобы котёл не лопнул.
Лера медленно повернулась к агрегату. Я видел, как у неё в голове щёлкают те же реле, что у меня.
– Ты хочешь пустить остаточную возгонку через камеру, – сказала она.
– Через пустые конфеты. Сколько их влезет.
– Без осколков.
– Без осколков. Сопротивление носителя ноль, сама говорила. Мятное драже работает на выдох. А в паре и так есть всё: и резонанс, и амальгама. Мы его не варим, а скорее проветриваем.
Она открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «это безумие», потом закрыла, потом снова открыла.
– Это ведь может сработать, – сказала она с каким-то обиженным изумлением, будто я сжульничал на экзамене и получил пятёрку.
– Дак Вектор советская оборонка же, Лер, или типа того. Тут всё должно работать, иначе бы её не прятали.
Склад обчистили за десять минут. Фина таскала коробки играюче, будто они были пустые, и я понял, что для неё, пожалуй, так и было. «Холодок» весь, четыре блока. Две коробки «Рондо». «Холлс» с эвкалиптом, я его не любил, но выбирать не приходилось. Нашлась ещё картонка мятных «Тик-така», которые не продавались с лета, потому что ценник на них кто-то поставил на сорок рублей выше, чем в «Пятёрочке» через две улицы. Себестоимость, по моим прикидкам, вышла тысячи на три. Жаба-бухгалтер внутри меня перестала стоять на одной ноге и осторожно опустила вторую на пол.
Камера прививки была размером с хлебницу. Для нашего объёма это было смешно.
– Не в камеру, – сказала Лера, глядя на схему над столом. – Сюда.
Она показывала на прямой загрузочный люк. Круглый, броневой, со штурвалом-задрайкой, за которым пряталась основная камера. Та самая. С пятью вмятинами от пальцев на раме.
Я посмотрел на люк, потом на Фину. Фина посмотрела на меня. В её глазах было ожидание, как у ребёнка, которому сейчас скажут, можно ли трогать.
Никогда не поворачиваться к Фине спиной, когда открыт прямой люк.
– Фин, – сказал я ровно. – Открой, пожалуйста. А я буду подавать коробки. Отсюда.
Отсюда значило лицом к ней. Лера поняла сразу. Встала так, чтобы видеть нас обоих, и положила ладонь на кулон.
Фина взялась за рукояти штурвала. Её пальцы легли в затёртые медные выемки, и я увидел, как у неё дёрнулось плечо. Совсем чуть-чуть, будто током ударило. Она зажмурилась. Повернула. Штурвал провернулся с тяжёлым мокрым скрежетом, люк отошёл, и из камеры полыхнуло жаром и радужным светом.
Фина отступила на шаг и опустила руки. Посмотрела на свои ладони. Потом вытерла их о толстовку, долго, тщательно, хотя они были чистые.
– Всё хорошо, – сказал я. – Ты молодец. Давай высыпать.
И мы начали. Драже ссыпались в камеру шуршащей лавиной, белые, зелёные, полосатые, и подпрыгивали на раскалённых медных решётках. Фина пыталась разровнять их в один слой, но камера была огромной, и в конце концов она просто стояла у люка, держа ладони над конфетами, будто грела их.
Закрыли люк и задраили. Я тоже приложил руку к штурвалу, просто чтобы на нём были не только её отпечатки.
Барабан селектора я перевёл в «Режим 3». Потом вспомнил, что «Режим 3» это прессование, а нам нужна возгонка, и чуть не выругался. Лера молча протянула руку и сдвинула стопорную кнопку. Барабан под ней провернулся дальше, туда, где никакого четвёртого режима не было нарисовано, и встал в паз с сухим щелчком. Лампы ИН-14 мигнули и выдали: «3-Б».
– Откуда ты знала? – спросил я.
– На доске, – она кивнула на фанеру. – Чёрная тушь, внизу. «3-Б: продувка носителя резервом. Не дольше 900 с».
Почерк Фины… Прошлой Фины. Я посмотрел на нынешнюю. Она стояла у иллюминатора и смотрела внутрь, приоткрыв рот, как в аквариуме на рыбок.
Девятьсот секунд. Пятнадцать минут.
Я нажал эбонитовый тумблер.
«Ххххх-ДУМ!»
Пол под ногами качнулся. Трубы в асбесте взвыли и заговорили на несколько голосов сразу, и среди этих голосов я различил её. Не арию, нет. Обрывок вокализа, какое-то «а-а-а», протяжное и чистое, будто кто-то пробовал голос перед выходом на сцену. Стрелка «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» пошла вверх и замерла на середине шкалы. «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА» не шелохнулась, лежала на нуле, как дохлая.
Безымянный манометр с красной зоной начал медленно, неохотно отползать от упора.
– Двести семьдесят, – сказала Лера, глядя на него. – Двести шестьдесят. Денис, он ест резерв быстро.
– Сто восемьдесят лишних. Нам хватит, если не будет перерасхода.
– А если будет?
– Тогда в следующий раз будем кормить котёл осторожнее.
На шестой минуте у меня из носа пошла кровь. Немного, одна капля упала на манжету худи. Я вытер её и отошёл от агрегата на два метра. На восьмой Котя, который, оказывается, пробрался за нами и сидел на стеллаже с папками, начал тихонько подпевать, вытягивая протяжную кошачью ноту.
На двенадцатой минуте трубы замолчали, и стало слышно, как в топке что-то ровно и спокойно потрескивает.
Ровно через девятьсот секунд реле щёлкнуло три раза. Иней, как в прошлый раз, пробежал по кварцевым стёклам и тут же стаял. Манометр показывал сто девять процентов.
Фина открыла люк. Сама, не дожидаясь моей просьбы, и тут же отступила, освобождая место.
Камера была засыпана серебром.
Каждая конфета, будь то дешёвый «Холодок» или эвкалиптовый «Холлс», стала одинаковой, перламутровой, с тонкой сеткой трещинок. Пахло мятой, морозом и почему-то пыльным бархатом театральной ложи. Лера подцепила одну двумя пальцами, поднесла к уху и долго слушала.
– Звенит, – сказала она. – Тише, чем первые. Но звенит.
– Значит, работает. – Я набрал горсть. Драже были холодными, как снег. – Сколько?
Мы считали минут пять. Точнее, Фина считала, а мы смотрели, как она раскладывает их на столе Влада аккуратными квадратами по сто штук. Квадратов вышло двадцать три. И ещё сорок семь в последнем, неполном, который Фина огорчённо подровняла, чтобы хоть углы были ровными.
Две тысячи триста сорок семь штук.
Жаба-бухгалтер у меня внутри… она просто села на пол, сняла нарукавники и вытерла ими лоб.
– Теперь их надо отвезти, – сказала Лера. – К семи, в Клуб, который за ДК, на тупиковой ветке. Через район, где Промтех с Особняком воюют.
– Угу.
– Денис. У тебя нет машины.
– Машины у меня нет, – согласился я. – Но у меня есть кое-что получше.
– М?
– У меня есть трамвай.
Лера посмотрела на меня как на шизика. И я ее прекрасно понимал. Но лишь улыбнулся и развел руками.
Пока мы ссыпали драже в коробки из-под «Рондо», телефон в кармане завибрировал. Я вышел в коридор, но это был не Директор, как я решил поначалу. Это было сообщение от Заи:
«ТЫ ГДЕ. 06:58 В ТЕХКОРИДОРЕ. ГРУЗ НЕ ЧЕРЕЗ ГЛАВНЫЙ ВХОД».
И сразу второе:
«И ПЕРЕСТАНЬ ЗВОНИТЬ МНЕ С НЕИЗВЕСТНЫХ НОМЕРОВ».
Я не звонил ей с неизвестных номеров, но решил не уточнять.
Номер тёти Любы у меня был. Она сама дала, когда в прошлый раз её линию заклинило на Мёбиусе и ей надо было, чтобы кто-то в шесть утра вовремя сказал ей «вперёд». Записал я её как «Тётя Люба 604», чтобы не перепутать с тётей Любой из бухгалтерии деканата.
Трубку она взяла сразу. И, судя по звуку, держала её где-то на вытянутой руке.
– КРОТ! – пропела она, и динамик захрипел. – ТЫ ЧЕГО НЕ СПИШЬ?
– Тёть Люб, я на смене. Как Вася на шестнадцатом?
– Вася на шестнадцатом поёт «Ой, мороз, мороз» диспетчерской! Таня на кольце запела, ей помехи из проводов как ветром сдуло! Ботаны эти свою гармонику обратно смотали! Крот, мы тебе ведро солёных огурцов сообразим, клянусь!
– Огурцы потом. Тёть Люб, у меня к вам дело. Спецрейс.
Пауза. Трамвай за её спиной звякнул, будто тоже прислушался.
– Спецрейс это как? – спросила она уже тише.
– Это так, что вы трамвай-доставка, а я распределительный склад. Как в старые времена. Мне надо отправить партию тех самых конфет в клуб «Полночь». Это за старым ДК, где ветка кончается.
– Знаю я ту ветку. Туда никто не ездит, там рельсы в градирню упираются.
– Вот туда и надо. К семи.
– То есть я теперь ещё и почтальон.
– Экспедитор, тёть Люб. А Клуб вам за доставку заплатит. Лично. Я договорюсь.
– Чем заплатит?
Я посмотрел на Леру. Лера одними губами сказала: «Без годов жизни».
– Чем попросите, – сказал я. – Это я в договоре пропишу.
Тётя Люба долго молчала. Я слышал, как она дышит, ровно, глубоко, без того страшного хрипа, что был час назад.
– Знаешь, Крот, – сказала она наконец. – Я четвёртый год на этой линии. Меня все гоняют. Ботаны гоняют, туман гоняет, с вывернутыми локтями гоняют. А сегодня я им спела, и они разбежались. Ты мне голос вернул. Не за огурцы же мне тебе спасибо говорить.
– Можно за огурцы. Огурцы я тоже люблю.
– Жди, – сказала тётя Люба и отключилась.
Я вернулся в торговый зал. Мы с Лерой составили коробки у ночного окошка, все шесть. Фина, конечно, выровняла их по линейке, а потом ещё и развернула все надписями «Рондо» в одну сторону. Толик в банке смотрел на это с уважением.
– Слыш, Денчик, – сказал он. – А трамвай-то сюда как подъедет? Тут же рельсов нет. Тут гаражи.
– Ну… – Я открыл рот и закрыл.
Он был прав. Ближайшие пути были за сквером, метров двести. Коробки, конечно, Фина донесёт хоть до МКАДа. Но через сквер, где в пять утра в тумане кто-то бродит, мне её одну отправлять не хотелось.
Тем не менее… откуда-то я знал, что все делаю правильно. Просто в груди поселилась твердая уверенность, которой не было объяснения. И эта уверенность была теплой, как глоток кваса в 3:33.
Лера подошла к окошку и вдруг замерла. Кулон у неё на шее покрылся тонкой коркой инея.
– Денис, – сказала она. – Иди сюда.
Сначала я его почувствовал. Через подошвы кроссовок, через бетон, через линолеум. Пол под ногами мелко задрожал, как бывает в подсобке, когда за минуту до шести поднимается лифт с поставкой. Бутылки пива на стеллаже тоненько зазвенели. Котя спрыгнул с холодильника и забился под прилавок.
Потом я его услышал. Ритмичный, железный, тяжёлый удар, будто где-то в тумане огромным молотом забивали костыли в шпалы. Раз. И ещё раз. И ещё, всё ближе. А между ударами пел женский голос. Меццо-сопрано. Бархатное, густое, королевское.
– Расступи-и-ись!
Я отодвинул заслонку ночного окошка.
Туман над пустырём расходился, как занавес. И прямо через него, через гаражи, через бурьян, через тот самый бордюр, где разбилась сосулька, к Магазину прокладывались рельсы. Сами. Шпала падала из тумана и ложилась на землю, вдавливаясь в неё с глухим чавканьем. На шпалу с лязгом ложились два рельса. Костыли вбивались в дерево по одному, с одного удара, и от каждого удара по стене павильона пробегала дрожь.
Следующая шпала. Следующие рельсы, блестящие, новые, будто из масла, они ложились всё ближе и ближе к моему крыльцу, огибая фонари так аккуратно, будто кто-то измерял расстояние рулеткой.
А в самом конце, там, где туман был ещё густой, горели две круглые жёлтые фары. И пела тётя Люба.
Терминал у меня за спиной звякнул колокольчиком.
[ВНИМАНИЕ: К ТОРГОВОЙ ТОЧКЕ ПРОКЛАДЫВАЕТСЯ ПОДЪЕЗДНОЙ ПУТЬ]
[ЛИНИЯ: № 604]
[ЗАРЕГИСТРИРОВАН ОБЪЕКТ: «ОСТАНОВКА „ПРОДУКТЫ 24“». ПО ТРЕБОВАНИЮ.]
– Денис, – медленно сказала Лера, не отрывая взгляда от рельсов. – Ты понимаешь, что у тебя теперь своя трамвайная остановка?
– Понимаю, – сказал я. И сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. – Интересно, за неё аренду брать можно?
Лера закатила глаза.
Последняя шпала легла в метре от крыльца. Рельсы лязгнули о бетон и замерли.
Из тумана, звеня, качаясь, сияя всеми окнами, выплыл трамвай.
Глава 18
Kpi сам себя не закроет
Двери трамвая разъехались с длинным змеиным шипением, и из салона на меня выдохнуло теплом.
Я ожидал чего угодно. Сырости, гари, той кислой вони старой проводки, которой пахнет любой ночной транспорт. А пахло мокрой шерстью, креозотом от шпал и почему-то ландышами. Густо, по-весеннему, будто кто-то разбил в салоне флакон «Красной Москвы» и тут же следом протащил мокрую собаку.
Я заглянул внутрь. Деревянные сиденья, латунные поручни, плафоны под потолком с жёлтыми лампочками. На одном сиденье лежала забытая кем-то варежка. На стекле кабины висела иконка, а под ней маленький вымпел «Ударник коммунистического труда».
– Ландыши, – сказала Лера у меня за плечом. – Откуда ландыши в декабре?
– Это от голоса, – крикнула тётя Люба из кабины. Не крикнула даже, а пропела, и плафоны над нами тоненько звякнули. – Я как петь начала, так весь вагон и зацвёл! Вася на шестнадцатом говорит, у него сирень. Сирень, Крот! В трамвае!
Она высунулась из кабины. Копоть с лица уже стёрла, оранжевый жилет был застёгнут на все кнопки, а шапка сидела ровно, как у генерала на параде. Глаза горели.
– Грузи давай, – скомандовала она. – У меня кольцо по графику.
Грузить не пришлось. Фина вышла из-за меня, подхватила две коробки из-под «Рондо», шагнула в салон и исчезла. Через секунду вернулась за следующими. Я не успел даже предложить помощь. Шесть коробок переехали в трамвай меньше чем за три минуты, и когда я наконец поднялся на подножку, они уже стояли у кабины в идеальный параллелепипед. Надписи «Рондо» смотрели вперёд, по ходу движения, все до единой. Фина ещё раз обошла их, поправила верхнюю на полсантиметра и успокоенно опустила руки.
Тётя Люба посмотрела на это и уважительно поцокала языком.
– Твоя? – спросила она меня.
– Стажёрка.
– Хорошая стажёрка. У меня Таня на кольце так огурцы в банки укладывает. Ни одного кривого. – Она оглядела коробки, потом меня, и лицо у неё стало хитрым, как у продавщицы на рынке, которая сейчас тебе скажет, что последний кабачок отдаёт за полцены. – Слушай сюда, Крот. Денег мне за этот рейс не надо.
– А чего надо?
– Пообещай абонемент. – Она подняла палец. – Одна пачка в неделю. Мне лично. Чтобы я этим паразитам на подстанции так в диспетчерскую свистела, чтоб у них чайники вскипали без розетки. Платить за абонемент буду исправно.
Жаба-бухгалтер у меня внутри быстро прикинула. Одна пачка в неделю, это пятьдесят две пачки в год, это сколько-то там по сорок пять тысяч, и это…
– Договорились, – сказал я раньше, чем жаба успела дойти до итога.
Лера покосилась на меня с интересом. Я сделал вид, что не заметил. Тётя Люба вернула голос пятнадцатилетней давности, то есть её голос, и пообещала бесплатный рейс через половину Изнанки. Звучит неплохо.
Я вернулся в зал, сел на корточки возле стопки накладных и снова открыл в Терминале итоговый заказ. Две тысячи триста сорок семь штук.
Я смотрел на эту цифру, и на душе заскреблись кошки. Потому что где-то в переданных Клубу ордерах, в самом конце списка, висела та строчка. Нечитаемая, с нулями и единицами, от которой кололо затылок.
«ДЛЯ ОВЦЫ, ЧТОБЫ ПОЗВАЛА».
Я поднял глаза. Фина стояла у ночного окошка и смотрела на трамвай так, как дети смотрят на новогоднюю ёлку в витрине. Немая. Сколько я её знал, она не сказала ни одного слова. Мычала, кивала, иногда плакала. И всё.
Я попробовал додумать мысль до конца, и она мне не понравилась ни с одной стороны. Если Пастух получит конфету и сам обретёт голос, то сможет позвать. Её. Через весь район, через стены, через три засова. Или наоборот. Он захочет, чтобы конфету съела она. Чтобы у неё появился голос. Чтобы она откликнулась. Овцы ведь не только идут на зов, они ещё и блеют в ответ, и по этому блеянию их находят в тумане.
Второй вариант был даже хуже первого. Потому что я хотел бы, чтобы Фина когда-нибудь заговорила. Честно хотел. И вот теперь у меня в руках было, может быть, лекарство, и это же лекарство могло стать маячком.
– Ты чего завис? – Лера присела рядом.
– Считаю.
– Ндэ? А чего губу так нервно кусаешь?
Я показал ей экран и ткнул пальцем в последнюю передачу прав.
– Он хотел одну, – сказал я тихо, чтобы Фина не слышала. – Одну штуку. Для овцы.
Лера поняла сразу. Посмотрела на Фину, потом на меня, и её пальцы сами нашли обсидиановый кулон. Он был холодный, но без инея.
– Ты хочешь её убрать, – сказала она. – Из партии.
– Угу, чтобы её никто не получил. Ни Пастух, ни кто-то через Клуб. Одну штуку.
– А если она нужна Фине? Если это вернет ей голос?
– Тогда тем более пусть лежит у нас, а не у него.
Лера помолчала и кивнула. Иногда мне казалось, что мы с ней уже научились договариваться за три фразы о вещах, на которые нормальным людям нужен вечер и бутылка вина.
Я сходил в трамвай, вскрыл верхнюю коробку и вытащил одну конфету. Наугад. Перламутровую, холодную, как снежинка. Сначала хотел зашить в ошейник Коте, у него там плоский кармашек под адресник. Даже подошёл к холодильнику. Котя посмотрел на мою ладонь, прижал уши и зашипел так, будто я ему поднёс огурец. Ладно. Понял. Зам по безопасности отказывается хранить взрывчатку.
Я набрал код на Нижнем ящике. Синеватая подсветка, бутылки кваса, банки с табаком. В самом углу, рядом с пакетом из-под первой партии, я положил её, одну, в пустой спичечный коробок «Гигант» из стола Влада. Закрыл ящик. Проверил замок дважды.
Потом написал Зае.
«Технический брак 0,04%. Заказ отправителя без имени (последняя строка) недоукомплектован по соображениям карантина. Предоплату верните заказчику. Если спросит, где товар, скажите, что его съела проверка качества».
Ответ пришёл через полминуты.
«0.04 это у тебя одна штука из двух тысяч трёхсот?»
«0.0426. Я округлил».
«Ты псих. Хорошо. Вернём. Но если он придёт ко мне за своим, я дам ему твой адрес».
«У меня нет адреса. Я живу в подсобке».
«Вот туда и дам».
Я убрал телефон. Не знаю, почему мне вдруг стало от этого спокойнее.
Тётя Люба дважды звякнула в звонок, коротко и нетерпеливо.
– Крот! Мне маршрут нужен! Я до этой вашей градирни в жизни не ездила. Я туда только во сне попадаю, и то не до конца!
– Я вам сейчас Клуб наберу, они…
– Да что Клуб! – Она махнула рукой. – Клуб тебе скажет, куда подъехать. А как подъехать, никто не скажет. Там гаражи, там промзона, там у прудов чёрт ногу сломит, а у меня вагон двадцать тонн. Мне человек нужен, который тут каждую дырку знает.
Она сунула руку под пульт, пошуршала и вытащила рацию. Здоровую, чёрную, советскую, с антенной, перемотанной синей изолентой, и крутилкой каналов, подписанной от руки.
– Запасная. На общей волне. Ставь у себя и рули.
Я взял рацию. Она была тёплая и тяжёлая, как кирпич. Вернулся в зал, поставил её на прилавок. И сразу понял, что рулить я нихрена не смогу. Я знал дорогу от магазина до университета, до квартиры на Веретейском, до клиники Штерна. Всё. Гаражей Чернопрудова я не знал.
А вот кое-кто другой знал.
Я отодвинул рацию на двадцать сантиметров влево. Ровно к банке с рассолом.
Толик посмотрел на рацию. Пузырь, который у него с самого утра никак не мог вылететь изо рта, наконец сорвался и всплыл.
– Чё, – сказал он недоверчиво. – Мне?
– Тебе, Толик. Ты ж тут каждый гараж знаешь.
– Я? Да я тут… – Он приосанился, насколько вообще может приосаниться голова. – Да я тут за двадцать лет каждую ракушку обоссал, Денчик. Прошу прощения у дамы.
– Дама на связи, к слову, – сказала Лера.
Я зажал тангенту.
– Тёть Люб, приём. У вас штурман.
Рация хрюкнула, щёлкнула, и из неё прорвалось меццо-сопрано.
– Слышу тебя, Крот! Кто штурман?
– Толик.
– Какой Толик?
– Из банки, – сказал Толик сам, громко, басом, в сторону рации, и я снова прижал кнопку. – Любаня! Это Анатолий! Огурцами у Дениса подрабатываю!
Пауза в эфире. Потом смех, раскатистый, оперный.
– Ой, Толик! Ну ты даёшь! Ты ж весной у моего депо в «Козле» сидел!
– Был грех. Ты, Люба, слушай меня внимательно. С кольца не на Литейную, там пусть Промтех подождёт, они ж никуда не денутся, у них пары до вечера. Ты сначала дачи бери, по Садовому проезду.




























