Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Она закатила глаза так выразительно, что даже Фина отвлеклась от тигля и посмотрела.
– Хорошо, – сказал я серьёзнее. – Давай по-честному. Ты боишься, что я сделаю Правило, и оно меня сожрёт?
– Что ты сделаешь Правило, и оно сожрёт вообще всех, кто окажется рядом. А тебя оставит. На сладкое.
Я помолчал. Она была права, и я это знал… и она знала, что я знаю.
– Сергунька же делает, – сказал я наконец. – Его катана. Та, пластиковая, китайская, с рынка. Он ей что хочешь режет, сама видела. Значит, это возможно. И значит, у него есть способ, чтобы не взорвалось.
Лера вздохнула. Потом вдруг села на край стола, рядом с тараканом, и заговорила другим тоном, лекторским, с тем бархатом в голосе, от которого у мужской половины нашей группы подкашиваются ноги.
– Хорошо. Почему пластик, как ты думаешь? У Сергуньки денег куры не клюют. Он мог бы взять дамасскую сталь. Японскую. Прадедовскую шашку. А он берёт китайскую пластиковую поделку за четыреста рублей.
– Жадный? – я вспомнил, что Сергунька, кажется, что-то такое говорил, что материал важен. Но пусть Лера закончит мысль.
– Умный. Старый металл, дерево, кость… у них есть память. История. Вес. Шашкой кого-то рубили, на ней кровь была, её дед с войны привёз, её отец на стену вешал. Она уже стала частью чей-то истории. Если ты попробуешь вшить в неё Правило, её суть начнёт сопротивляться. Как организм отторгает пересаженную почку.
– Не надо про почки, – попросил я.
– Металл просто лопнет, – продолжила она, игнорируя меня. – Или хуже, Правило в нём перекосится под историю вещи. А дешёвый китайский пластик… Его штамповали на заводе в Шэньчжэне вместе с миллионом таких же. Он никогда ничем не был. У него нет прошлого, нет хозяина, нет смысла. Это концептуальная пустота. В него Правило входит как игла в масло.
Я посмотрел на стрелку «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА». Потом на Леру.
– Ты откуда это всё знаешь?
– Догадалась, – сказала она и посмотрела на верхний угол комнаты.
– Лер.
– Догадалась, Денис, – повторила она ровно, и я понял, что дальше лучше не копать. – И ещё одно, раз уж ты такой бизнесмен. Если сварить не в тех пропорциях, получится не Правило, а Штрафное Правило. Паразит. Оно будет работать, только не на врага, а на того, кто держит вещь в руках.
– То есть катана, которая режет хозяина.
– Катана, которая режет хозяина, это ещё повезло. Можно сделать вещь, после которой ты, например, никогда больше не сможешь закрыть дверь. Ни одну. Или каждое твоё слово будет звучать как вопрос. Навсегда.
– Похожее уже было у Стаса, – сказал я. – Без всякого автоклава.
Она фыркнула. Фина у тигля тоже издала какой-то звук, похожий на смешок, и сразу сделала вид, что очень занята краном-бабочкой.
– Ладно, – сказал я. – Тогда предложение. Ничего не варим. Ничего не вшиваем. Просто режим один, диагностика. Разложим что-нибудь безобидное и посмотрим, как он работает. Это же анализ, как в поликлинике. Сдал мочу и узнал, почему ты такой классный.
– Что именно ты хочешь разложить?
Я улыбнулся. Лера увидела эту улыбку и сразу поняла.
– Нет.
– Да.
– Денис, нет.
– Лера, ну подумай сама. Ты сама видела, как замдекана от одной пробы перекосило. Если мы поймём, из чего Толянуха…
– Мы поймём, что это рассол из-под мёртвой головы.
– Головы, которая разговаривает, – поправил я. – Это важное уточнение, а не придирка.
Я пошёл в зал. Котя увязался за мной, видимо, решил, что раз я иду в сторону кассы, значит, будут сосиски.
Толик стоял на стеллаже за прилавком, мордой в стенку, как я его и оставил на всякий случай. Я развернул банку. Толик моргнул выпученными глазами, подвигал бровями и булькнул.
– О, Денчик. А я уж думал, ты меня тут насовсем на просушку поставил. Чем все кончилось, дверь открыли? Хрустальную тётку чинить будете? А то там голос такой… Как будто в подъезде стекло бьют.
– Это была опера, Толик.
– Я и говорю, в подъезде. Слышь, а чё ты с банкой? Ты куда меня?
Я поставил его на прилавок, открутил жёлтую капроновую крышку и подставил под край пустую пол-литровую бутылку из-под минералки.
– Э! – взревел Толик так, что забулькало пузырями. – Э, ты чё творишь, студент⁈ Ты чё мне купель сливаешь⁈ Это моё! Это моя среда обитания, слышь! Как у рыбы аквариум! Ты у рыбы воду сливаешь, она подыхает!
– Я тебе потом долью из-под крана, плюс пиваса плесну.
– Из-под крана⁈ Там хлорка! У меня от хлорки кожа шелушится! Ты видел, какая у меня кожа? – Он попытался повернуть лицо к свету, но только качнулся в банке. – Это моя жидкость, Денчик. Моя. Это… как его там… интеллектуальная собственность. Хочешь сливать, плати роялти.
Я аж замер.
– Ты откуда слово «роялти» знаешь?
– По телику слышал. У Михалыча в каптёрке. Там про рэперов было, они все на роялти живут. Я тоже хочу. Я, может, в душе рэпер. Народный.
– Хорошо, – сказал я, закручивая крышку. – Будут тебе роялти, как и договаривались. Процент с продаж.
– Сколько?
– Обсудим после экспертизы.
– Знаю я ваши экспертизы, – проворчал Толик, но больше не орал. Видимо, слово «процент» подействовало на него, как на меня.
Я взял его под мышку вместе с бутылкой и понёс обратно в тупик. Котя шёл рядом и не сводил с банки глаз.
– Денчик, – прошептал Толик. – Убери кота. Он на меня смотрит, как на «Вискас».
– Он на всех так смотрит.
– На тебя не смотрит.
– Я с ним делюсь.
Когда я внёс банку в комнату, Толик увидел Леру и мгновенно забыл про кота, про купель и про роялти.
– О-о-о, – протянул он, прижимаясь лицом к стеклу. – Так сестрёнка тоже в технике шарит? Пошли со мной вечером на трубы, посидим, я тебе стих расскажу. У меня есть стих, хороший, про берёзу.
– Денис, – сказала Лера, не глядя на банку. – Если ты меня сейчас не остановишь, я сама его в этот тигель залью. Целиком.
– Понял тебя, сестрёнка, понял, – быстро сказал Толик. – Перегнул, сорян.
Фина при виде Толика оживилась и мило ему улыбнулась. Толик расплылся в кривой акульей улыбке.
– Вот, – сказал он с чувством. – Вот это нормальная баба. Не то что некоторые.
Я поставил его на стол рядом с тараканом. Бутылку отдал Фине. Она понюхала рассол, сморщилась, но открыла кран-бабочку, вылила пробу в медную воронку ровной струйкой и закрыла кран. Всё одним плавным движением, без единой капли мимо.
Я крутанул барабан. Он мягко щёлкнул на «Режиме 1».
Ничего не произошло. Я подождал, переглянулся с Лерой. Потом Фина молча протянула руку мимо меня и дёрнула вниз рычажок рядом с барабаном, маленький, эбонитовый, который я вообще принял за ручку от чего-то другого.
«Вектор» взревел.
Глухо, из самой глубины, так, что под ногами завибрировал бетон и у меня застучали зубы. Внутри что-то начало раскручиваться, сначала медленно, с тяжёлым «вуф… вуф…», потом всё быстрее, пока «вуф» не слился в один сплошной вой, как у центрифуги в стиралке на отжиме, только если бы стиралка была размером с маршрутку.
Лампы над барабаном замелькали цифрами. Стрелка «ПЛОТНОСТИ СМЫСЛА» прыгнула вправо, задрожала, отскочила, снова прыгнула. Стрелка «СОПРОТИВЛЕНИЯ» поползла медленно и упрямо.
– Э-э-э-э! – заорал Толик, перекрикивая вой. – Это чё, это вы мою воду в стиралку засунули⁈ Беспредел!
С потолка сыпалась побелка. Котя убежал на порог. Лера вцепилась в край стола.
Потом вой оборвался. Сразу, без перехода, будто кто-то выдернул вилку. В наступившей тишине «Вектор» хрюкнул, звонко щёлкнуло реле, и из трёх краников внизу одновременно что-то потекло.
Из первого краника в лоток вылилась мутная желтоватая вода. В ней плавали укропные семечки и пара долек чеснока, совершенно нормального, магазинного. Пахло рассолом, и больше ничем.
– Фракция один, – сказал я, наклоняясь. – Просто рассол.
Я капнул на палец, понюхал, лизнул, потому что… ну иначе не умею. Солёно, пахнет укропом, и в нос шибануло спиртом.
– Тут градусов двенадцать, – сказал я. – Не меньше.
– Ну так, – гордо отозвался Толик. – Я ж не пустой там сижу.
– Обычная физика, – сказала Лера. – Это база. На этом Профессор не споткнется.
Из второго краника выползло что-то прозрачное и тягучее, как силиконовый герметик, если бы его подогрели. Оно медленно легло в лоток толстой каплей и даже не растеклось, так и стояло горбом, чуть подрагивая.
Запаха у него почти не было, только где-то на самой грани чувствовалось что-то сладковато-сивушное, как в электричке поздно вечером.
Лера наклонилась над лотком, близко, но не касаясь.
– Это кислота, – сказала она. – Только не химическая. Анти-смысл. Видишь, как свет в ней тонет? Ей в теории Профессор и стёр Толику память. О том, как он…
Она осеклась и покосилась на банку.
– О чём он мне память стёр? – подозрительно спросил Толик.
– О долгах, – быстро сказал я.
– А, – Толик подумал. – Ну это правильно. Долги помнить вредно.
Фина взяла со стола карандаш, сунула кончик в гель и тут же выдернула. Кончик грифеля исчез, просто был и стал гладкий, как ластик.
– Слышь, – вдруг сказал Толик совсем другим голосом. – А эта штука… ну, сопля эта. Она на ту сивуху похожа. Меня тогда, я ж рассказывал, мужик один угостил. В плаще, в очках, интеллигентный такой, слова мудрёные говорил. Сказал, выпей, Анатолий, полегчает. Я выпил. Полегчало, да…
В комнате стало очень тихо. Даже «Вектор» урчать перестал.
– Она формулы разъедает, – наконец сказала Лера, не глядя на Толика. – Поэтому замдекана так перекосило. Но это… это Профессор и сам мог сделать. Раз уже делал.
– Тогда зачем ему Толянуха?
Ответ лежал в третьем лотке.
Из третьего краника не потекло ничего. Вместо этого в стеклянном лотке, прямо на глазах, начало что-то нарастать. Мелкие серые кристаллики, похожие на золу, на пепел с конца сигареты. Они росли со звуком, похожим на тихий хруст снега под ботинком, сцеплялись друг с другом. И через полминуты на дне лотка лежала щепотка серого порошка. Не больше чайной ложки.
Я наклонился и понюхал. И сразу перенёсся куда-то, лет на тридцать назад, в чужое детство. Пахло «Примой» без фильтра. Пахло мокрым асфальтом у подъезда, где кто-то сидит на корточках. Пахло гаражами, семечками, бензином из канистры. Пахло девяностыми, хотя я их почти не застал.
– Это что такое? – спросила Лера. – Есть идеи? Я что-то даже…
– Не знаю, – честно сказал я. – Пошли к Терминалу.
Терминал в зале проснулся, когда я подошёл, и словно посмотрел на меня своим выпуклым зелёным экраном. Я поднёс сканер к лотоку со второй фракцией, и он пикнул.
На Терминале высветилось:
ОБЪЕКТ: ФРАКЦИЯ II.
ИДЕНТИФИКАЦИЯ: РАСТВОРИТЕЛЬ СЕМАНТИЧЕСКИЙ (КЛАСС «ЗАБВЕНИЕ»).
АКТИВНОСТЬ: ВЫСОКАЯ.
ПРИМЕЧАНИЕ: ПРОИЗВОДНОЕ ОТ ФОРМУЛЫ ВНЕШНЕГО ЗАКАЗЧИКА (ПРОМТЕХ).
ГОДЕН К РАБОТЕ / ПРОДАЖЕ: ДА. ХРАНИТЬ В СТЕКЛЕ. НЕ ПИТЬ.
– «Не пить», – прочитал я вслух. – Спасибо, а то я уж собирался.
Потом поднёс третий лоток. Сканер пикнул, задумался и пикнул снова. Экран мигнул. По нему пробежала полоса помех, и текст выпал не сразу, кусками, будто Терминал подбирал слова.
ОБЪЕКТ: ФРАКЦИЯ III.
ИДЕНТИФИКАЦИЯ:…
ИДЕНТИФИКАЦИЯ: КОНЦЕНТРАТ УБЕЖДЁННОСТИ. ВЕРА В СОБСТВЕННУЮ НОРМАЛЬНОСТЬ. ОТВЕРДЕВШАЯ.
АКТИВНОСТЬ: НЕ ПОДДАЁТСЯ ИЗМЕРЕНИЮ (ПРИБОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ).
АНАЛОГИ В БАЗЕ: НЕТ.
ВНИМАНИЕ: ВЕЩЕСТВО НЕ ПРИЗНАЁТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ТЕРМИНАЛА.
ГОДЕН К РАБОТЕ / ПРОДАЖЕ: ДА. ПРИ СОБЛЮДЕНИИ МЕР БЕЗОПАСНОСТИ.
МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ: НЕ ОБЪЯСНЯТЬ ВЕЩЕСТВУ, ЧТО ОНО ТАКОЕ.
Мы перечитали это два раза. Лера кашлянула.
– «Не признаёт существование Терминала», – повторила она. – Денис, по-моему, я поняла.
– Я тоже, – сказал я. – Но давай ты первая, у тебя красивее получается.
Она обернулась на коридор, откуда даже сюда долетало ворчание Толика.
– Это лишь догадка, но… – сказала она тихо. – Толик… он же мёртвый. Он голова в банке. Он пьёт кровь. Профессор стёр ему память, но Толик и без этого никогда бы не поверил. Он настолько монолитно, непробиваемо убеждён, что он обычный живой пацан, который просто перебрал палёнки, что эта убеждённость… отвердела. Стала веществом. Вот этим порошком.
– Святое неведение, – сказал я.
– Иммунитет идиота. – Она поморщилась, но не стала поправляться. – А теперь смотри. Профессор гений. Он думает формулами, матрицами, высшей математикой. У него всё сложное, всё просчитанное. И он физически не способен воспроизвести искреннюю дворовую глупость. Она не укладывается в уравнение. Нельзя вывести формулу, если в основании у неё лежит «а чё, нормально же всё». Поэтому Толянуха его и блокирует. Как живой абсурд.
– То есть самое мощное оружие против Промтеха…
– … сидит у тебя в банке из-под помидоров и пытается пикапить меня стихом про берёзу.
Мы вернулись в комнату. Толик встретил нас подозрительным бульканьем.
– Ну чё там? Чё ваша касса сказала? Я заразный?
– Нет, Толик, – сказал я. – Ты уникальный. Терминал говорит, что аналогов тебе нет.
Он задумался. Потом расплылся.
– Ну так я всегда говорил. – Он попытался приосаниться в банке. – Я вообще-то чёткий пацан. Не то что вы там себе нафантазировали. Меня на районе каждая собака знает. Хоть кого спроси. Колян с теплотрассы подтвердит.
– Обязательно спросим, – пообещала Лера, и голос у неё дрогнул. Она отвернулась, чтобы Толик не видел её лица.
Я взял третий лоток в руки. Щепотка серого порошка лежала на дне и пахла «Примой».
– Режим три, – сказал я.
– Денис, – сразу сказала Лера.
– Чуть-чуть. Без второго режима. Без варки, без матрицы, я ничего не придумываю, просто впекаю, что есть. Посмотреть.
– Без второго режима это рандом. Ты не задаёшь форму Правилу. Оно вылезет каким захочет.
– Значит, рандом. – Я полез в карман жилетки. – Зато носитель у нас будет правильный.
Я вытащил зажигалку. «Крикет», синяя, прозрачная, тридцать рублей на кассе, из той же коробки, из которой я выдаю их всем бабкам и мужикам с района. Ни истории, ни веса, ни деда с войны. Её штамповали в одном цеху с миллионом таких же, и она в жизни ничего не видела, кроме моего кармана.
– Пустее не бывает, – сказал я.
Лера посмотрела на зажигалку, на меня, на Фину. Фина посмотрела на неё в ответ и кивнула, медленно и уверенно. Как будто сказала: всё правильно, пусть.
– Ладно, – сдалась Лера. – Но если у тебя потом каждое слово будет звучать как вопрос, я тебе ничем не помогу.
– Договорились?
– Не смешно.
Сбоку у «Вектора», под барабаном, открывалась заслонка, за ней была камера величиной с хлебницу, вся в каких-то медных контактах, как внутренности старого телевизора. Фина положила туда зажигалку, ровно, по центру, и пересыпала в специальное корытце третью фракцию, всю, до последней пылинки. Закрыла заслонку. Я повернул барабан на «Режим 3» и дёрнул эбонитовый рычажок.
Снова ничего не заревело. Вместо рёва внутри что-то тяжело и медленно сдвинулось, и «Вектор» издал звук, как гидравлический пресс на заводе, долгое, утробное «хххххх-ДУМ». Щёлкнуло реле, раз, другой, третий. Стрелка «СОПРОТИВЛЕНИЯ МАТЕРИАЛА» даже не дрогнула, лежала на нуле. Зато «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» медленно поползла к середине шкалы и застыла.
Запахло палёным пластиком. Остро, противно, как когда в детстве плавишь солдатика на конфорке.
Лампы над барабаном мигнули и погасли. Заслонка сама отщёлкнулась.
Я подцепил зажигалку мультитулом. Она была горячая, как батарея в январе, и выглядела совершенно так же, как раньше: синяя, дешёвая, пустая. Я подождал, пока она остынет до терпимого, и чиркнул колёсиком.
Пламя вышло серым. Не жёлтым, не голубым. Тусклым, бесцветным, почти невидимым, как дымок над асфальтом в жару.
– Ну и? – спросил Толик. – Чё, прикурить можно?
– Подожди, – сказала Лера и вдруг нахмурилась. – Денис?
Она смотрела в мою сторону. Прямо на меня, в упор. И не видела. Взгляд у неё скользил мимо, как скользит взгляд по шкафу, по стулу, по вешалке в коридоре, на которую не обращаешь внимания, потому что она всегда там висит.
– Денис, ты где? – Голос у неё стал тревожным. – Фина, где Денис?
Фина тоже смотрела в мою сторону и хмурилась, наклонив голову. Даже Котя с порога зевнул и отвёл глаза, как от мебели.
Я стоял с зажжённой зажигалкой посреди комнаты и чувствовал себя тумбочкой. Именно тумбочкой, не невидимкой. Я был, меня просто не считали.
Так тётя Зина каждое утро смотрит на банку с Толиком. Вытирает её тряпкой, переставляет, ставит на неё пакет с булочками и ни разу в жизни не заметила, что в банке кто-то есть.
– Лер, – сказал я и погасил зажигалку. – Я тут. Ты меня видишь как этажерку, по-моему.
Она вздрогнула и посмотрела прямо на меня. И увидела. Я понял по глазам.
– Вот чёрт, – сказала она шёпотом. – А теперь вижу. Ты заговорил, и сразу…
– Подожди. – Я чиркнул снова. Серое пламя. – А теперь?
Лера моргнула. Взгляд у неё снова поплыл в сторону.
– Мне кажется, ты на секунду… – Она прищурилась. – Нет, опять. Я знаю, что ты тут. Я просто не могу заставить себя на тебя смотреть. Глаза соскальзывают.
Я сделал шаг. Медленно, нормальным шагом. Она не дёрнулась. Сделал ещё шаг, быстрее, почти подскочил к столу, и Лера сразу же уставилась на меня, а пламя на зажигалке съёжилось, затрещало и чуть не погасло.
– Быстро нельзя, – сказал я, отпуская колёсико. – Видела, как оно задохнулось? И говорить. Я сказал «по-моему, этажерка», и ты меня увидела.
– Ты сказал «по-моему, ты меня видишь как этажерку», – поправила Лера. – Это для тебя сложная мысль. Метафора. Тумбочки метафорами не разговаривают.
– Спасибо за оценку моего интеллекта.
– Это не моя оценка. Это оценка зажигалки.
Я посмотрел на «Крикет» у себя в руке. Пластик ещё был тёплым.
– Правило «Тумбочка», – сказал я. – Пока горит, ты мебель. Медленно ходишь, молчишь или говоришь всякую ерунду. Ускорился или сказал что-то умное, зажигалке конец. Ну, и, наверное, Правилу.
– Не говори умных вещей, – повторила Лера и вдруг засмеялась. По-настоящему, впервые за ночь. – Денис. Ты понимаешь, что мы только что сделали артефакт на основе Толиковой непробиваемой тупости? И что у него инструкция по применению «не умничай»?
– Слышь, – оскорбился Толик. – Это чё, вы про меня сейчас?
– Это комплимент, Толик, – сказал я. – Ты теперь бренд.
– А роялти?
Я ответить не успел.
В кармане завибрировал телефон. Не тележка Директора и не «Водяной» Сергуньки. Простой стандартный звонок, «маримба», которую я не ставил ни на один контакт. Номер незнакомый, начинается на плюс четыреста двадцать.
Лера перестала смеяться. Фина подняла голову.
Я ответил и включил громкую.
– Доброй ночи, Магазин, – сказал мужской голос.
Голос был безупречный. Поставленный, глубокий, оперный, каждое слово как будто выносили на бархатной подушечке. И акцент, мягкий, чуть шипящий, с этим протяжным «ш» вместо «с», какой бывает у чехов, когда они говорят по-русски.
– Говорят, сегодня у вас можно приобрести превосходную память примы Элеоноры, – продолжил он. – Тысячу лет, в хрустальном ларце. Я бы хотел зарезервировать весь объём. Буду у вашего окна через три минуты.
Чего…
– Подождите, – сказал я, – у нас эмбарго, я не знаю, к какой вы стороне…
В трубке уже шли короткие гудки.
Я посмотрел на экран. Номер исчез, будто его и не было. В журнале вызовов осталась только пустая строчка и время: 04:51.
– Номер странный. Начинается на Плюс четыреста двадцать…
– Это Чехия, – тихо сказала Лера.
Фига себе…
– Нам что… Позвонили только что из Чехии? – я пытался осознать ситуацию. – И этот кто-то обещал быть здесь через три минуты?
– Похоже на то.
Мы помолчали, обдумывая расклад.
– Ларец на прилавке, – сказала Лера.
– Я знаю, где ларец, – сказал я. – Я за него почку…
– Нет, ты за него не закладывал.
– Ну так мысленно закладывал.
Фина уже стояла у двери, повернувшись к нам спиной, лицом в сторону коридора и зала. Ровно, как солдат, и ждала команды.
Я сунул «Крикет» в карман жилетки, рядом с брелоком Влада, и пошёл к выходу. На ходу, не оборачиваясь, крутанул барабан «Вектора» обратно на ноль. Привычка, как гасить свет в подсобке.
Люк за моей спиной был закрыт. Я всё равно проверил.
Глава 14
Предоплата за два часа
Мы шли по коридору быстро, но не бегом. Бегать в магазине ночью я себе запретил ещё в первую неделю: тот, кто бежит, обычно уже от чего-то убегает, а мне хотелось, чтобы Изнанка думала, что у меня всё под контролем.
– Откуда он знает? – спросил я на ходу. – Лер, вот серьёзно. Откуда этот кекс из Праги знает про ларец?
– Не обязательно из Праги. Плюс четыреста двадцать может к любому городу из Чехии относиться.
– Он говорит так, как будто ему в детстве лично Сметана колыбельные пел.
– Вот уж не думала, что ты знаешь про Сметану…
– Из Праги он, не спорь. Вопрос в другом. Ларец на прилавке лежит совсем недолго. Сделку с Элеонорой я оформлял через Терминал. Значит, она есть в базе. Значит, кто-то в базу смотрит.
– Денис…
– Подожди, я думаю. – Я притормозил у двери склада, чтобы проверить, всё ли там в порядке. Толик из банки, которую я держал под мышкой, булькнул мне в ухо что-то возмущённое. – Вариант первый: у него тут жучок. Где-нибудь под прилавком или в кофемашине. Эта кофемашина вообще сожрала старый автомат, мало ли что она ещё сожрала.
– «Чёрный Двигатель» ты купил сегодня.
– Значит, жучок старый. Вариант второй: у Шефа в конторе крот. Сидит в каком-нибудь IT-отделе Изнанки, смотрит логи всех точек и сливает. Тогда это очень плохо, Лер, потому что тогда сливают не только ларец. Тогда сливают всё. Почку мою. Фину. Позицию ноль.
Лера остановилась так резко, что я чуть не врезался в неё банкой.
– И третий вариант, конечно, есть?
– Есть. Если крот существует, то этот чех сейчас его палит. Он звонит в лоб, почти сразу после сделки. Любой нормальный агент за такое отношение убил бы. Значит, ларец стоит так дорого, что ради него не жалко засветить крота. А если ради ларца не жалко агента, то ради ларца не жалко и меня. – Я перевёл дыхание. – И вообще. Откуда у него мой номер? Мой личный номер, Лер, его даже деканат не знает, у деканата старый.
Лера смотрела на меня долго, с тем выражением, с каким смотрят на человека, который полчаса объясняет, почему у него не включается телевизор, а телевизор просто не воткнут в розетку.
– Ты закончил?
– Почти. Ещё хотел про спутники.
– Денис, она была примой. – Лера сказала это медленно, как ребёнку. – Оперной. Ты видел хоть одну приму, которая молча куда-то поехала? Она бы рассказала об этом всем. Друзьям, поклонникам, гримёрше, кучеру своей кареты, если у неё был кучер. «Ах, я еду в одно ужасное место на окраине Москвы, чтобы купить себе тишину, я отдам за неё целую тысячу лет, это будет мой последний и величайший жест». И кто-то из поклонников услышал. И теперь хочет выкупить память своего кумира раньше, чем это сделает кто-то другой. Вот и вся твоя шпионская сеть.
– А номер?
– Она могла его достать и спалить. Как-то же она сюда пришла.
Я открыл рот, закрыл. Толик в банке тихо хрюкнул, будто тоже собирался что-то сказать, но передумал.
– Звучит правдоподобно, – неохотно признал я.
– Спасибо.
– Но крота я со счетов не списываю.
– Я и не сомневалась, – сказала Лера. – Ты из тех людей, которые выходят из дома, и тут же возвращаются проверить утюг, а потом ещё раз, потому что, а вдруг утюг притворился выключенным.
– У меня нет утюга.
– Вот именно. И ты всё равно проверяешь.
Мы вышли в зал. Рольставни были опущены, в дырки перфорации сочился рыжий свет фонаря и красноватая муть тумана, который так никуда и не делся. «Чёрный Двигатель» у входа сонно стравливал пар. Ларец стоял на прилавке, там же, где я его оставил: хрустальная шкатулка размером с коробку для обуви, гранёная, с серебряными уголками. Внутри, если присмотреться, шевелились блики, хотя ничего живого там быть не могло.
Я поставил Толика на стеллаж за кассой и развернул его лицом к стене. Толик побулькал в знак протеста, но смирился.
Фина встала у двери в коридор. Котя запрыгнул на холодильник с мороженым и лёг там, свесив хвост. Лера отошла за кофемашину, туда, откуда видно и окошко, и меня.
Ровно на третьей минуте снаружи кто-то запел.
Не громко, вполголоса, но так, что у меня в груди что-то откликнулось, как стекло откликается на низкую ноту. Мужской баритон, сочный, с хрипотцой. Слов я не разобрал, кажется, по-итальянски.
Я подошёл к окошку и выглянул сквозь армированное стекло.
У гаражей, со стороны сквера, шёл человек. Высокий, тонкий, в бархатном фраке цвета ночного неба, если ночное небо в Чернопрудово когда-нибудь бывает таким чистым. Белоснежная манишка, светлая настолько, что в рыжем свете фонаря от неё было больно глазам. Тонкие замшевые перчатки. На плечах лежала тяжёлая оперная пелерина, а когда он поворачивался, из-под неё вспыхивал алый шёлковый подбой, как рана. В руке трость, чёрная, с серебряным набалдашником в виде маленькой птички, разинувшей клюв.
Посреди дороги у гаражей раскинулась широкая лужа. Через неё перепрыгивают, обходят по бордюру, ругаются, но лужа неизменна, как налоговая. Человек во фраке остановился перед ней, двумя пальцами брезгливо приподнял полы пелерины, будто дама юбку, и перешагнул. Изящно, одним длинным шагом, не замочив ни подошвы.
Сам он стоял прямо, ровно, с поднятым подбородком. А тень на асфальте у его ног заломила руки над головой, картинно, как в немом кино. Потом опустила их и беззвучно захлопала в ладоши. Потом поклонилась.
– Лер, – сказал я, не оборачиваясь. – Ты видишь, что у него с тенью?
– Вижу, – сказал голос Леры из-за кофемашины, и я услышал, как она прижала ладонь к груди, туда, где под водолазкой висел кулон. – У него тень… не знаю, с обратным билетом.
Человек подошёл к двери. Стукнул в стекло тростью. Тук, тук-тук, тук-тук-тук, бравурно, с подскоком, и я узнал ритм, хотя я в жизни не был на балу.
Полонез. Такой играют на последнем звонке в школах, когда выпускники ходят парами по актовому залу.
Я приоткрыл амбразуру.
Лицо у него было неправильным. Это я понял, ещё когда он не начал говорить. Моложавое, гладкое, с тонкими усиками и тёмными бровями, в глазу монокль на шёлковом шнурке. Но кожа была слишком белой, будто не естественный цвет, а грим, густой, театральный, и лицо этим гримом двигало слишком… сильно. Когда он улыбался, улыбка доходила почти до ушей. Когда он поднимал брови, лоб собирался складками, как занавес.
– Мальчик! – воскликнул он.
Голос ударил в стекло и отскочил эхом. Не одним эхом, а целым залом. Где-то за его спиной, в тумане, будто откашлялась невидимая галерка, кто-то зашуршал программкой, кто-то вздохнул. Хотя за его спиной были только гаражи и мусорные баки.
– Хранитель сокровищницы! – продолжил он с таким надрывом, будто пел финальную арию. – Время есть песок, утекающий сквозь пальцы вечности! Я знаю, что ларец Великой Элеоноры у тебя! Назови свою цену, пока колесо фортуны не провернулось!
Чё он вообще несет?
– Доброй ночи, – вежливо сказал я. – Магазин «Продукты 24». Вы по поводу хлеба или сигарет?
Он моргнул. Лицо у него… споткнулось, на долю секунды обвисло, как маска, с которой сняли нитку, потом снова собралось.
– Ты шутник, – сказал он, уже тише. – Это прелестно. Пан Карел. Я звонил вам.
– Я помню. Вы бросили трубку, не дав мне…
– Я торопился! – Он воздел руки, и тень на асфальте тоже воздела, а потом её руки продолжили подниматься, вытягиваясь на дверь, на стену, почти до вывески. – Я всегда тороплюсь, мальчик. Искусство не ждёт. Ты позволишь мне войти? Мне нужен ваш… – он наморщил нос, – ваш Ночной Приют. Я заплачу по тарифу. Не будем обсуждать дела великой женщины через эту… щель.
– Снимите, пожалуйста, перчатку, – сказал я, – и покажите руку.
Пальцы сегодня проверять было не обязательно, но я решил убедиться чисто для себя.
Пан Карел элегантно стянул правую перчатку зубами. Пять пальцев, длинных, пианистических, ногти отполированы до блеска. Я посчитал два раза.
– Повернитесь лицом к свету. Лоб.
Он откинул волосы со лба, как актёр на фотосессии. Никакого третьего глаза. Гладкая кожа, белила, тонкая морщинка.
Маркеров Особняка и Промтеха у него тоже не оказалось.
– А тень?
– Что тень? – оскорбился он.
– Она хлопает.
– Это публика, мальчик. Она всегда со мной. Ты же не станешь требовать, чтобы я оставил публику за дверью?
На мониторе мигнуло.
ТЕНЬ ГОСТЯ: ОТДЕЛЬНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ.
КЛАССИФИКАЦИЯ: СОПРОВОЖДАЮЩЕЕ ЛИЦО (ЗРИТЕЛЬ). ГОСТЕМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ.
Как с медведем Пуговки, подумал я. Спутник не гость. Правила одни и те же, просто публика у всех разная.
– Я даже внесу предоплату, – сказал он.
– Э, нет, предоплата не тре…
Не дождавшись ответа, он высыпал в лоток горсть монет. Тяжёлых, жёлтых, с чьим-то профилем в лавровом венке.
Ну… раз сам дает, чего бы и не взять. Будем считать чаевыми.
Терминал пискнул, переварил и показал сумму в рублях с таким количеством нулей, что я на секунду забыл, как дышать. Я отодвинул засовы.
Пан Карел вошёл в магазин как на сцену Ла Скала. Остановился на пороге, оглядел стеллажи с лапшой, холодильник с пивом. Взгляд зацепил Котю на холодильнике, Фину в синей жилетке. Лицо у пана на секунду выразило такое глубокое страдание, будто его заставили выступать в доме культуры при птицефабрике.
– Боже, – сказал он. – И она сюда пришла. Сюда.
– Здесь чисто, – сказал я. – Стажёр моет восьмёркой.
Фина за его спиной подошла к двери, где он прошёл, и задумчиво посмотрела на два грязных следа от его ботинок. Видимо, у лужи он всё-таки зацепил краем. Тень Пана Карела, которая расползлась по линолеуму на полмагазина, заметила её и вдруг сделала ей низкий, глубокий реверанс.
Фина посмотрела на тень, наклонила голову и в ответ сделала очень аккуратный книксен. Потом пошла за тряпкой.
– Ваша служанка изумительна, – заметил Пан Карел, проводив Фину взглядом. – Прелестное творение.
– Она стажёр, – сказал я. – По договору.
Он подошёл к прилавку. Ларец стоял между нами, и Пан Карел смотрел на него так, как Толик смотрел бы на открытую бутылку. Перчатка у него на левой руке дрогнула и потянулась к хрусталю.
– Не трогайте, пожалуйста, – сказал я. – Это товар.
– Товар. – Он отдёрнул руку, как от ожога. – Ты называешь это товаром. Что ж. Хорошо. Будем говорить на твоём языке, мальчик, языке приказчиков.
Он запустил руку под пелерину и бросил на прилавок кошель. Тяжёлый, бархатный, перетянутый шнуром. Внутри звякнуло так, что у меня в желудке откликнулась жаба. Следом лёг пухлый конверт, из которого торчали векселя с гербами и золотым обрезом. «Wiener Okkult-Bank», прочитал я на верхнем.
– Здесь состояние, – сказал Пан Карел, и за его спиной невидимый зал ахнул. – Годовой бюджет этого убогого поселения! Дукаты, полновесные, венецианской чеканки. Векселя Венского банка, которые принимают во всех порядочных домах от Лиссабона до Петербурга. Но поезд на Вену уходит на рассвете, курьер ждёт меня на перекрёстке, и если я опоздаю…
Он щёлкнул пальцами. Звук вышел гулким, как удар литавр.
– Десять секунд на подпись, мальчик. Сейчас или никогда.




























