444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Накладная на Тень (СИ) » Текст книги (страница 4)
Накладная на Тень (СИ)
  • Текст добавлен: 10 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Накладная на Тень (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Эрранти давила. Фина держала. Между ними дрожал воздух, тлела моя толстовка, и оранжевый свет под латексом пульсировал всё чаще, в такт пульсу, которого у неё было сто восемьдесят в покое.

Каруми кричала сестре что-то на неведомом языке, в котором было много согласных, я кричал Фине про порядок, про полы, про Котю… про что угодно, а Котя сидел под прилавком и смотрел на это всё, не мигая, как смотрят на дождь.

Квас внутри меня лежал тихо и, кажется, впервые за всё время немного шевельнулся.

…В кармане жилетки внезапно зазвонил телефон.

И не просто зазвонил. Хриплый динамик на полной громкости выдал в раскалённый зал бодрый вступительный проигрыш, и следом, с жестяным дребезгом, запел…

Водяной:

– Я Ва-а-а-адяной, Я Вадяно-о-о-о-о-ой…

Я поставил этот рингтон позавчера, в четыре утра, сам не знаю зачем. Тогда это казалось смешным.

– Эх, жизнь моя жестянка, да ну её в болото…

Сейчас это оказалось единственной вещью в радиусе квартала, которая не горела, не держала и не считала.

Оранжевый свет под латексом на запястье Эрранти моргнул. Не погас, нет, он просто сбился с ритма, как сердце, в которое ткнули пальцем, и на долю секунды пульсация пошла вразнобой. Эрранти чуть повернула голову на звук, зрачки-спирали остались раскалёнными, но взгляд в них стал растерянным, будто ей в лицо бросили горсть семечек.

– Живу я как поганка…

Фина замерла совсем. Голова повернута на сорок пять градусов, глаза впились в мой карман. Для неё этот звук был новым паттерном, мелодия повторялась, и её нужно было разложить по полочкам, выяснить, не нарушает ли она чего-нибудь. Пальцы на запястье Эрранти не разжались.

Браслеты Каруми ответили сбитым, хромым «дзинь-лязг», и я готов был поклясться, что часовое кольцо на её предплечье ударило дважды подряд. Она смотрела на мой карман так, словно оттуда запахло просроченным кредитом.

Котя под прилавком дёрнул ухом, недовольно, как от мухи.

– О, Денчик! – булькнула банка за моей спиной. – Рингтон зачёт! Сбрось позже, у меня Сименс дома где-то валяется.

Я вытащил телефон. Экран подрагивал от жара, идущего от кулака в пяти сантиметрах, и по стеклу уже пошёл тонкий матовый налёт термического напряжения. На экране светилось имя абонента: «Сергунька Катана».

Я поднял палец. Жест получился такой, каким я обычно останавливаю пьяного у окошка: подожди, сейчас.

– Секунду, – сказал я в зал, ни к кому конкретно. – Постоянный контрагент. У нас регламент связи, если не беру трубку, то лишаюсь поставок.

Зачем я так соврал, сам не знаю. Никто не ответил. Напряжение не упало ни на грамм, оно просто встало на паузу, как картинка в видео, когда палец лежит на экране. Эрранти давила, Фина держала, но силушку дурную никто больше не наращивал. Каруми медленно, очень медленно опустилась обратно на стул.

Я нажал «ответить» и поднёс телефон к уху. Пальцы дрожали, я это видел, но ничего не мог сделать, и щёку обожгло так, что я подумал о пролитом горячем кофе.

– Йоу, сменщик! – рявкнуло в динамике. Голос пришёл сдвоенным, второй слой отставал от первого на четверть секунды. Но сейчас к этому добавилось металлическое эхо, как из ванной, обложенной кафелем. – Живой? Чё молчишь? Не скисли там без папы?

Глава 5

Милая жабка

Фоном за голосом Сергуньки шипело что-то большое и паровое, со свистом, с давлением. Булькало ровно и густо, как в аквариуме. Поверх этого клацало… кажется, зубы о леденец, монотонно, в такт бульканью. И женский голос, усталый, донесся: «Серёжа, не крути ключицу. У тебя титан ещё не схватился».

Зая, понял я. Он у себя в мастерской… или лаборатории? Его там чинят после Фины.

– Живой, – сказал я. – Пока.

– Красава. Твоя Швабра, кстати, вложилась от души. У меня до сих пор лопатка в трусах вибрирует. Зая говорит, это нормально, титановая пластина с остаточным зарядом ищет гармонику. Ты её корми получше, у неё явно дефицит белка, она от нехватки белка так и лупит.

Я посмотрел на Фину, а Фина глядела на телефон. Рукав моей толстовки на ней тлел, вверх шла струйка дыма с запахом палёной синтетики.

– Серёг, – сказал я вполголоса, – не до шуток. Я тут встрял между двух очень горячих женщин. Буквально. Одна фосфором плюётся, у второй хватка, как у тисков с завода ЗИЛ.

Эрранти моргнула. Фина наклонила голову в другую сторону.

В трубке грохнул смех, в два слоя с отставанием, так что получилось почти хоровое исполнение.

– Опачки! Тройничок по акции? Сменщик, растёшь! Я так и знал, что в тебе есть стержень! Ты, главное, предохраняйся, у тебя в Нижнем ящике аномальные изделия как раз под это дело должны быть. Скажи Терминалу, он тебе их по себестоимости пробьёт, лайфхак от Влада, он мне лично подарил!

Лера за моей спиной издала короткий звук, что-то между «кх-х-х» и «м-м-м». Я не оборачивался, но откуда-то знал, что у неё покраснели скулы, у неё они краснеют первыми.

Остальные не отреагировали вообще. Каруми продолжала смотреть на мой телефон, как на актив с неясной ликвидностью, а Эрранти, кажется, не поняла, о чём речь. Или поняла и сочла ниже собственного достоинства.

– Серёг, – сказал я. – Серьёзно.

– Погоди. – Он замолчал. В трубке стало слышно, как он втягивает носом воздух, долго, с присвистом, как собака у двери. – Погоди, погоди. Я чё-то чую. Жжёной резиной тянет. И дешёвым пафосом. Так пахнет только одна…

– Ты чуешь, – медленно переспросил я. – Через телефон.

– Там чё, у тя эта осадная кобыла в латексе объявилась? – Он не слушал, Сергунька явно завёлся, голос пошёл выше. – Сменщик, передай ей от меня, что её правая туфля до сих пор висит у меня в вип-комнате как трофей. На стене, над диваном, с подсветкой. Я из неё держалку для катаны хочу сделать, у неё каблук как раз под гарду! Скажи ей, пусть не обижается, это честь, не каждую туфлю я на стену вешаю, у меня там только…

Латекс на руке Эрранти загудел.

Не вспыхнул, а именно загудел, низко, нарастая, как турбина, которую раскручивают на стоянке. Оранжевое пятно под резиной налилось белым, зрачки-спирали потонули в сплошной черноте.

Жар ударил по лицу так, что заслезились глаза. Банка с Толиком на полке звякнула и опять поехала ближе к краю, и Толик заорал что-то про давление в салоне.

Я зажал динамик ладонью и зашипел в микрофон:

– Серёга, заткнись. Связь плохая. Помехи от ТЭЦ. Ты пропадаешь.

– Чё? Какая ТЭЦ, у меня четыре палки…

– ТЭЦ, говорю, трансформатор рядом, не слышу тебя, не слышу. – Я повернулся так, чтобы закрыть собой телефон от Эрранти, хотя толку от этого было как от шторки в ванной. – Ты по делу звонил или про туфли?

Гудение в перчатках чуть ослабло. Не ушло, нет, но перестало расти. Эрранти, не отводя чёрных глаз от Фины, медленно выдохнула через нос. На выдохе я увидел, как край ценника на полке с жвачкой побурел и свернулся.

В трубке зашуршало, и голос Сергуньки вдруг стал деловым. Шутовство слетело, остался лишь человек, который помнит Москву без метро.

– Квас, – сказал он. – В три тридцать три принял?

– Принял.

– По часам?

– По дедовским. Секунда в секунду.

– Тень не хрипела? Хорошо себя ведёт?

Я глянул на пол. Тень лежала у ног, подрагивая от двух источников света, и повторяла меня честно.

– Ровно.

– Красава. – В трубке клацнул леденец, и Зая что-то сказала про винты. – До понедельника дотянешь, а там я подтянусь. Если Зая мне позвоночник соберёт в правильном порядке, а не как в прошлый раз. Покажу пару фокусов со списанием неустоек, тебе пригодится, судя по тому, кто у тебя сейчас в зале. – Пауза, бульканье. – Кстати. На этом этапе иногда интересный эффект проявляется. У тебя в голове не оказываются вещи, которые ты знать вроде не должен?

Я не понял вопроса и так ему и сказал.

– Не понял… какие еще вещи?

– Ну смотри. Ты про какое-то событие знаешь, обычное, видел его или слышал. А потом вспоминаешь про него подробности, которых по факту знать не можешь. Как будто кто-то дописал тебе в память мелким шрифтом. Не было такого?

– Э-э, – сказал я. – Вроде нет.

– Точно? Обычно так бывает у тех, кто квас усваивает особенно хорошо. Печень берёт больше, чем положено, и организм начинает добирать информацию с окружения, как губка. Безобидно, но лучше знать заранее. Подумай.

Мда… Я стоял с телефоном у уха, в пяти сантиметрах от кулака, в котором гудел трансформатор, и честно перебирал последние дни. Дверь в три тридцать три мне Домовой подсказал, терминал перезагружается, это я знал. Про конвенцию я не знал ничего, Каруми сама её произнесла. Про туфлю я узнал только что.

Потом мой взгляд съехал ниже, на бедро Эрранти, туда, где под армированной тканью штанины ничего не было видно, и я понял, что знаю: там золотая нить. Двадцать локтей. Шамхат шила. Нить иногда болит чужой болью, и тогда Эрранти прихрамывает на правую, потому что с правой были какие-то проблемы, когда Сергунька порубил Эрранти катаной….

Спина покрылась холодным потом. Твою ж мать… Я не читал этого в терминале. Терминал мне такое не показывал, я бы запомнил. И никто мне этого не говорил.

– Нет, – сказал я в трубку. – Не было.

– Ну и ладушки, – легко отозвался Сергунька, и я не понял, поверил он мне или нет. – Будет, звони. Ладно, у меня тут ключицу крутят, отбой, береги Швабру, она золото. Только не в смысле курса.

Он отключился. В ухе остался гул, не телефонный, а тот, что шёл от Эрранти.

Я убрал телефон в карман и выдохнул. Ситуация за эти полторы минуты не улучшилась ни на миллиметр. Фина держала, Эрранти давила, вибрация под полом ушла в фон, но не исчезла. Бутылки в холодильнике всё ещё тихо звенели. Я поискал глазами хоть что-нибудь, за что можно зацепиться…

Спасение неожиданно пришло от Каруми, которая внимательно смотрела на прилавок.

С тлеющего рукава толстовки сыпались искры. Мелкие, рыжие, они падали вниз, на потемневшую столешницу, и несколько из них уже легли на глиняную табличку с отказом от претензий. Глина в этих местах темнела. Я увидел, как от угла, того, что был оплавлен раньше, пошла тонкая, волосяная трещина.

– Эрранти! – Голос у Каруми сорвался с бархата на сталь. – Отойди! Глина трескается от твоей температуры! Повторный обжиг стоит три драхмы серебра, и я спишу их с тебя, с твоей доли, в тот же час, слышишь меня? Три драхмы! Я не буду переписывать этот текст вручную, у меня на сегодня лимит клинописи исчерпан!

Эрранти не повернула головы, но я видел, как у неё дрогнул угол рта.

Я понял, что пауза есть. Крошечная, в одну искру длиной, но есть, и влез в неё первым.

– Фина, – сказал я тем голосом, каким объяснял ей восьмёрку в первый вечер. Ровно, без нажима. – Отпусти гражданку. Она нарушает товарное соседство. Нарушителей мы не держим, а честно штрафуем по кассе. Прими… э-э-э… исходное положение у батареи.

Голубые глаза переехали с Эрранти на меня. В них что-то переключилось, я не знаю, как это назвать, просто взгляд из «держу» стал взглядом «понятно». Фина посмотрела на свой тлеющий рукав, с лёгким удивлением, как будто только сейчас заметила, что дымится.

Пальцы разжались.

Эрранти выдернула руку так, словно боялась опоздать. Движение было резким, с рывком корпуса, и по инерции она сделала шаг назад и чуть не наступила на упавшую банку тушёнки.

Эрранти поднесла руку к лицу и посмотрела на перчатку.

На чёрном латексе, точно там, где его сжимали пальцы Фины, лежал иней. Белый, игольчатый, он таял на глазах, превращаясь в капли. И капли эти шипели и испарялись, не долетев до пола.

Эрранти стряхнула их резким движением кисти, брезгливо, как стряхивают с рукава паутину, и вытерла перчатку о куртку.

– У неё нет пульса, – сказала она. Не мне, не Каруми, в пространство. – Я не бью вещи, у которых нет пульса.

Чернота уходила из белков медленно, нехотя, спирали зрачков остывали до базальта, но ни стыда, ни страха там не было. Только что-то вроде гадливости, как у человека, который схватился в темноте за холодную батарею вместо дверной ручки.

Она отошла к холодильнику. Прислоняться не стала, просто застыла с опущенными руками. Запах фосфора стал слабее. Вибрация под полом стихла.

Фина вернулась к ящику у батареи. Опустила руки по швам, села. Через секунду из её угла донеслось тихое, сквозь зубы, «м-м, м-м-м». Та самая босса-нова, ровная и спокойная, как будто ничего не случилось.

Только взгляд у неё не успокоился. Она смотрела на свой левый рукав, на выжженное пятно, на обугленный, неровный, осыпающийся край. Я видел, как её пальцы на другой руке тихо, незаметно, сами по себе шевелятся, будто пробуют контур на ощупь.

Я видел, как она хочет его подровнять, и как не знает, чем.

– Фина, – сказал я. – После смены. Ножницы в третьей подсобке, на второй полке. Отрежем ровно, по кругу, сделаем короткий рукав… либо заплатку поставим. Договорились?

Она посмотрела на меня, кивнула и перестала теребить пальцы. Босса-нова стала чуть громче.

Каруми тем временем подняла упавший стул, села и взяла табличку в ладони, как берут раненую птицу. Трещина от угла прошла через две строчки. Каруми провела по ней костяным стилусом, что-то пошептала. Глина, как мне показалось, чуть потемнела и сошлась, не до конца, но достаточно, чтобы клинышки снова читались.

– Два пункта, – сказала она сухо. – Два пункта придётся переписать. Эрранти, с тебя две драхмы, скидка за то, что ты не сожгла кассира целиком.

– Запиши, – сказала Эрранти, не глядя.

– Уже.

Банка на полке качнулась и всхлипнула с легким бульканьем.

– Денчик, – сказал Толик придушенно. – Я ничё не видел, но я всё слышал, и я тебе так скажу: ты красава. Между двумя бабами и телефоном, и живой…

– Толян…

– Ну хоть пивка капни тогда. У меня рассол, по-моему, подогрелся, это уже не рассол, а бульон.

Я не ответил ему. Я смотрел на прилавок, на тёмное пятно столешницы под тем местом, где висел кулак, на оплавленные зажигалки на среднем ярусе, на упавшие чипсы и тушёнку, на трещину в стекле холодильника с молочкой. Жабо-бухгалтер внутри меня снял каску, протёр лоб и начал считать убытки. Но считал он вяло, без азарта. Видимо потому что Каруми обещала всё возместить.

Лера подошла и встала рядом. Кулон у неё на груди всё ещё белел инеем, но уже не таким густым.

– Ты знал, что она отпустит? – тихо спросила она.

– Нет, – сказал я. – Я мог только на товарное соседство надеяться.

Она помолчала.

– А про туфлю, – сказала она ещё тише, – лучше не вспоминай вслух никогда. Я видела её лицо.

– Я и не собирался.

Я поднял с пола банку тушёнки. Этикетка на ней сбоку потемнела до коричневого, но сама банка была целой. Я поставил её на прилавок, этикеткой наружу, и повернулся к Каруми.

– Пункт пятый, – сказал я. – На чём мы остановились?

Каруми подняла на меня жёлтые глаза, и щёлочки в них на секунду расширились, почти до круглых.

– На том, кассир, – сказала она, – что ты, кажется, единственный человек в этом городе, которому я бы дала в долг под честное слово. – Она постучала стилусом по глине. – Разумеется, под процент.

Как мило…

Я достал телефон. Экран ещё был тёплым.

– Минуту, – сказал я Каруми. – Договор никуда не денется. Один вопрос контрагенту, который я забыл задать.

Она пожала плечом, и браслеты согласно звякнули. Я нажал на последний вызов.

Гудок, второй, щёлк.

– Чё забыл? – Сдвоенный голос, без эха теперь, но с одышкой, словно его только что подняли с кушетки. На заднем плане что-то крикнул мужчина, скрипуче, с интонацией человека, который тридцать лет орёт на лаборантов.

Я узнал этот голос и не поверил: Штерн? У Заи? Чинит Сергуньку, которого обещал насадить на штырь от флюорографа?

– Сменщик, у меня тут ключица в двух местах и Штерн в трёх, говори быстро, – сказал Сергунька.

– Самое главное, – сказал я. Говорил тихо, отвернувшись к стене, хотя смысла в этом не было никакого. – Штерн сказал, у неё нет стоп-слова. Ты ей зашил активатор, а аварийный выключатель забыл нам сообщить. Серёг, какое слово её гасит? Назови код деактивации.

Пауза. В ней бурлил автоклав и клацал леденец.

– А-а, ты про предохранитель. – Он хмыкнул, и второй голос хмыкнул следом. – Ну да, ну да, старик вечно паникует, он и в девяносто девятом паниковал. Есть там выключатель, сменщик, я ж не совсем отбитый, я ж понимаю, что зашиваю. Запоминай, повторять не буду, у меня батарейка на четыре процента. Слово простое, из детского сада, чисто на контрасте с капустой. Это слово бро…

Из трубки ударил визг, металлический, дикий, как будто кто-то пилил автоклав болгаркой изнутри, и я отдёрнул телефон от уха. Сквозь визг прорвался далёкий крик Штерна: «Серёжа, мать твою через колено, отойди от рубильника, убьёт же!», потом что-то грохнуло. Потом по динамику прошёл треск, глубокий, утробный, с тем самым подвальным звуком, который я слышал из шахты подъёмника перед поддоном. Потом короткий писк.

Я посмотрел на экран.

[ВЫЗОВ ЗАВЕРШЁН. АБОНЕНТ НАХОДИТСЯ ВНЕ ЗОНЫ ДЕЙСТВИЯ МЕТРИКИ]

Красная точка сброса мигала посередине. Я нажал повтор, и телефон выдал три длинных гудка и ту же надпись.

«Бро».

Я опустил руку. В голове уже крутилось, само, без спроса: брошь. Броненосец. Бром. Бродяга. Бронза. Бровь. Бросок. Брокколи, потому что на контрасте с капустой, может, он решил пошутить и выбрал другой овощ. Или это не начало слова, а просто «бро», братишка, он так и говорит обычно, и настоящее слово должно было идти следом, а он не успел.

Броня? Брод? Детский сад. Что в детском саду на «бро»?

Я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как это слово, недосказанное, впивается в мозг и начинает там зудеть, как заноза, которую не достать ногтем.

Каруми щурилась, цинично и профессионально, как человек, который только что увидел, как у контрагента сорвалась сделка, и прикидывает, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь.

Эрранти скалилась. Молча, ухитряясь это делать одним углом рта, и серая кайма в её глазах стала чуть шире.

Лера крутила кольцо. Фина ждала. Смотрела на меня снизу вверх ясными голубыми глазами и ждала, когда я скажу, что делать дальше.

– Проблемы, кассир? – вежливо спросила Каруми.

– Связь, – сказал я и убрал телефон. – Помехи от ТЭЦ. Пункт пятый.

Мы вернулись к договору.

Каруми читала с таблички вслух, негромко, певуче, и клинышки под её костяным стилусом превращались в слова, которые я записывал в блокнот простым карандашом. Отказ от требований к кассиру, коту, инвентарю номер два и декору. Хранение по максимальной ставке в выручку Магазина. Издержки по возврату с хранения… и тут она чуть ускорилась, совсем чуть-чуть, на полтакта, как ускоряются, проходя мимо кассы с товаром, который забыли пробить.

– … при округлении долей в пользу эмитента векселя по ставке рефинансирования на дату выписки, что составляет…

– Стоп, – сказал я.

Она остановилась и посмотрела на меня поверх таблички.

Я вытащил из кармана жилетки мультитул, щёлкнул, выдвинул линейку, и приложил к строчке, которую она только что прочитала.

Я не умел читать клинопись. Но я умел считать, где она сказала «что составляет» и сколько клинышков после этого шло до конца строки. И клинышков было много. Слишком много для простой цифры.

– Женщина, – сказал я, – у вас тут скрытая переплата. Округление долей в пользу эмитента, это раз. Ставка рефинансирования на дату выписки, а вексель у вас какого года? Тысяча восемьсот сорок второго до нашей эры, судя по тому, как вы глаза отвели. Это два. И вы это складываете, что даёт сложный процент на сумму, которую сами же назвали складскими издержками. Три. – Я постучал линейкой по глине. Глина отозвалась сухо. – Кому вы пытаетесь впарить сложный процент? Я на третьем курсе логистики. У меня по оптимизации цепочек зачёт автоматом светит, если препод не сожрёт меня раньше.

Зрачки Каруми, две узкие щели, медленно, снова начали округляться. Как у кошки, которая увидела в тёмной комнате что-то, чего там не ждала.

Я видел, как она меня пересчитывает. До этого в её глазах я был мышью, или калькулятором, или котёнком Шамхат, который научился шипеть. А теперь она смотрела и видела что-то третье.

Перед ней сидел человек, который в три сорок утра, с живой бомбой у батареи, прикладывает линейку к древнему векселю, потому что там на четыре клинышка больше, чем нужно.

Жаба, подумал я без обиды. Первобытная, домовитая, концентрированная жаба. Она это видит, и ей, кажется, увиденное нравится.

Рубин у неё на чокере щёлкнул. Весь вечер он вспыхивал рвано, короткими и длинными очередями, которые я давно перестал пытаться читать. А сейчас он мигнул иначе: мягко, ровно, один раз, как светодиод на терминале, когда платёж прошёл.

– Строчку вычёркиваем, – сказала Каруми. Голос у неё стал глубже на полтона. – Издержки фиксированной суммой, без округления, без ставки и даты.

– И сумму я хочу знать до того, как вы её запишете.

– Разумеется.

Она назвала. Я прикинул в уме, это было много для складских издержек и мало для товара, но для Директора в отчёте выглядело прилично: Магазин заработал с Особняка в эмбарго, ничего не продав. И мне с процентов должен жирный кусок упасть.

Я кивнул. Эрранти, не оборачиваясь, бросила:

– Ты ему уступаешь.

– Не учи меня торговаться, сестра.

Дальше пошло быстрее. Я диктовал, она писала, я сверял по блокноту, она читала вслух, два раза мы спорили: один раз про формулировку «кот» (я настоял на «кот, животное, инвентарный номер не присвоен, именуемый Котя, зам по безопасности»), второй раз про «декор» (она хотела написать «тара с биоматериалом», и Толик из-за спины заорал, что он не биоматериал, а ровный пацан, и в итоге записали «голосовой помощник, одна единица»).

Когда она ставила последний клинышек, я заметил, что сам улыбаюсь. Не для клиента, вполне искренне.

Потом я нагнулся за прилавок, набрал код, два оборота, и открыл Нижний ящик.

Синяя подсветка легла на фанерный ящичек. Я вынул его, поставил на прилавок, снял крышку. Табак в банке блеснул смолой. От бутыли с маслом потянуло приторным. Холщовый свёрток дохнул холодом так, что у меня заныли пальцы.

Я не стал его разворачивать, только проверил, что печать цела.

– Три единицы, – сказал я. – Прошу проверить и расписаться в получении. Вот здесь, на терминале, стилусом.

Терминал высветил: [ВОЗВРАТ С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ] и поле для подписи.

Каруми провела костяным стилусом по экрану, и зелёные буквы сложились в строчку клинописи, которую терминал принял без вопросов. Я бы на его месте тоже не спорил.

Эрранти подошла, забрала ящик одной рукой, как берут буханку хлеба, и сунула под мышку. Дерево под её локтем чуть потемнело.

– Табак не курите рядом с ящиком, – сказал я. – Он там подкоптится.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

– Ты всё ещё дышишь, продавец.

– Пока да.

– Удивительно.

И это было, кажется, самое мирное, что она произнесла за ночь.

Я ожидал, что они останутся до утра. И уже прикидывал, где их разместить. Выходило, что нигде: Эрранти прожжёт любой стул, а Каруми не сядет ни на что, что стоит дешевле её браслета.

Но Каруми встала сама.

– Мы покидаем Приют, кассир. До рассвета не задержимся.

– Терминал зафиксирует ранний выход. Вы уверены?

– Мы получили то, зачем пришли. Остальное у нас есть дома. – Она подобрала шлейф. – В том числе сестра, которая через десять минут начнёт скучать, и это дорого обойдётся твоему холодильнику.

Эрранти, проходя мимо угла с батареей, остановилась.

Фина подняла голову. Эрранти стояла над ней, двести семьдесят сантиметров с платформой, и смотрела сверху вниз, молча, без выражения. Так долго, что я положил руку на тумблер прожектора под прилавком… хотя толку в этом не было.

Фина не отвела глаз. Она не умела иначе.

Потом Эрранти ухмыльнулась. Коротко, одним углом рта, как в самом начале, но на этот раз без злобы.

– Хватка хорошая, – сказала она. – Держишь, как надо. Не дёргаешь.

Фина захлопала глазами. Растерянно, часто, как человек, которому только что сказали что-то на незнакомом языке и ждут ответа. Потом посмотрела на меня, не зная, что с этим делать. Я чуть кивнул: нормально, это похвала, просто сиди. Она кивнула тоже и снова уставилась на свой рукав.

Каруми у двери притормозила и вернулась ко мне.

– Для поддержания деловых связей, – сказала она и протянула мне визитку.

Обычную, плотную, кремового цвета, с тиснением, где золотом было выбито имя и номер. Московский, с восьмёркой.

Я взял. Её пальцы задержались на картоне на полсекунды дольше, чем нужно, и коснулись моих. Они были прохладные, с металлическим привкусом на коже, какой бывает, если долго держать в ладони монету.

Стоп… откуда я знаю про металлический привкус? Я же не… кхм… ладно, не важно.

– Звоните, – сказала она с мягкой улыбкой. – Не только по долгам.

– Обязательно, – сказал я и, что меня самого удивило, не соврал.

Эта Каруми умела торговаться. Она видела лишний ноль с другой стороны прилавка и не обиделась, когда его увидел я. С ней было легко, как бывает легко с человеком, который считает в той же системе, что и ты. Пусть даже у него эта система старше Хаммурапи.

Жабо-бухгалтер внутри меня смотрел ей вслед с чувством, которое я с трудом опознал как симпатию, и это пугало сильнее, чем гнев Эрранти.

Дверь закрылась. Я задвинул засовы, все три, и прислушался. Цокот набоек и тяжёлые шаги с вибрацией медленно удалялись…

У кареты туман расступился сам. Эрранти забросила ящик внутрь, не глядя, и он приземлился на бархатное сиденье с мягким стуком. Каруми поднялась по ступеньке, подобрала шлейф и уже из полумрака, с рассеянной улыбкой, которую сестра не видела, сказала:

– Какая у него милая жабка…

Эрранти, занёсшая ногу на ступень, остановилась.

– Какая, к Эрре, жаба? Там был кот. И тупая башка в банке. Больше никакой живности я не видела, а я смотрела.

– Не живность… Неважно. – Каруми махнула рукой, браслеты звякнули в темноте. – Садись.

Эрранти села. Карета просела под ней на ладонь. Кости в упряжке стукнули друг о друга, и колёса оторвались от асфальта.

– Шамхат тебя убьёт, – сказала Эрранти, глядя в чёрную шторку. – Когда узнает.

– Шамхат убьёт меня в любом случае, рано или поздно, за что-нибудь. А так хотя бы будет за что.

– А жабка?

– Отстань от жабки.

Эрранти ухмыльнулась и устроила ящик между колен. Правая нога у неё в этот момент тихо, коротко, заныла под кожей, но она не обратила внимания.

Глава 6

СНЯТА АРХИВНАЯ ПЛОМБА С НУЛЕВОЙ ПОЗИЦИИ КАТАЛОГА

Я сел за кассу.

Чипсы лежали на полу, тушёнка стояла на прилавке, зажигалки на среднем ярусе оплавились в один пластмассовый ком.

В притолоке была вмятина, с которой капала краска. Стекло холодильника с молочкой держалось на честном слове и трещине.

Фина уже встала и, напевая, собирала чипсы с пола, пачка за пачкой, в идеальную стопку, этикетками наружу. Лера молча подметала ошметки обгоревшей ткани. Котя вылез из-под прилавка и лёг на тёплое пятно на линолеуме, там, где стояла Эрранти, и, кажется, остался доволен.

Я положил визитку рядом с клавиатурой. Потом выдвинул верхний ящик кассы и положил туда червонец, который Каруми оставила на прилавке, не забрав. Терминал мигнул: [ДЕПОЗИТ ПРИНЯТ. ПОГАШЕНИЕ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ: АВТОМАТИЧЕСКОЕ].

И стал думать.

Директор сказал в чате в двадцать три ноль-ноль: никаких отгрузок, не отпускать, не пробивать. Я ничего из этого списка не сделал. Но Директор сказал ещё кое-что, вторым сообщением, которое я тоже прекрасно помнил: «Если придут спрашивать, вообще не разговаривай на тему товара. Техработы, перебои с поставками, на складе пусто. Отмахивайся».

А я не отмахнулся. Приложил линейку к векселю и сел торговаться.

Да, это не Правило, а просто устный приказ человека в телеге. Это, конечно, не нарушение Правил, но…

Ну и ладно, подумал я, и мысль эта пришла легко, без надрыва, как квас в три тридцать три. Хочет уволить, пусть увольняет. Я видел, сколько желающих стоит в очереди на место кассира Ночной Смены: ноль целых, ноль десятых. Плюс записка Влада «Беги отсюда» за обогревателем, тоже как бы намекает.

Хочет штрафануть, пусть штрафует, у меня в кассе лежит чистое золото от Каруми, и Терминал сам сказал, сколько штрафов оно сожрёт, прежде чем обесценится. Это много ночей. Больше, чем Директор обычно решается списать за раз.

А сёстры…

Ну, они, очевидно, наладят каналы. Прокопают новую цепочку поставок через кого-то ещё, через Клуб тот же… через кого угодно, у такой прожженной Каруми на это уйдёт неделя, может, две.

Но сейчас сестрички приехали лично, ночью, за банкой табака, бутылкой масла и свёртком. Экономист и осадная кобыл… орудие. Вряд ли у них осталось много запасов. Если не считать кильку.

Значит, они вернутся. Скоро. И привезут с собой не глиняные таблички, а что-то потяжелее… например повозки или грузовые машины, потому что Каруми теперь знает, что я читаю мелкий шрифт, и будет готовиться.

Я повертел визитку в пальцах. Если как-то обойти Директора, не нарушая Правил, а только… дочитывая их, то на всём этом можно неплохо заработать. Не пятнадцать процентов и даже не тридцать. А прям по-настоящему.

Фина поставила стопку чипсов на полку, выровняла её по краю и посмотрела на меня, ожидая следующей задачи.

– Ножницы, – сказал я. – Третья подсобка, чекни рюкзак. Сначала рукав, потом всё остальное.

Она кивнула и пошла. В коридоре щёлкнула щеколда.

В голове тихо, назойливо, продолжало крутиться: брошь, броненосец, бром, бродяга… Я взял карандаш и записал все четыре на полях блокнота. Потом добавил пятое, «брокколи», и зачеркнул, потому что это было глупо.

Потом подумал и зачёркнул зачеркивающую черту мелкими штрихами…

В окошко снова постучали.

Я выдохнул, посмотрел на часы на запястье. Три пятьдесят одна. Ночь явно не собиралась давать мне передышку, у неё явно был свой план продаж.

За бронестеклом стояла тётка в трёх пальто, надетых одно поверх другого. Верхнее драповое, под ним что-то болоньевое, из-под всего этого торчал воротник вязаной кофты. Пахло от неё даже сквозь стекло: подвалом, мокрым кирпичом и почему-то ванилином.

– Соль с пеплом, – сипло произнесла она. – Две упаковки. И спирт, который без градусов.

Терминал едва заметно пискнул, я скосил глаза на экран. Зелёные буквы посоветовали посчитать пуговицы на верхнем пальто, надо, чтобы было нечетное число. Хм… не часто он делает такие подсказки, ну ладно.

Пуговиц было ровно семь штук, нечётное, можно работать. Я нырнул под прилавок, щёлкнул кодовым замком, в синеватом свете Нижнего ящика нашёл два холщовых мешочка и мутную бутыль без этикетки.

Тётка расплатилась монетами, которые по весу тянули на свинцовые грузила. Касса приняла их без вопросов, дзинькнула и показала четырнадцать тысяч.

– Здоровья вам, молодой человек, – сказала тётка и ушла в сторону сквера, не оставив следов на мокром асфальте.

– Какая вежливая, – заметила Лера со своего ящика из-под минералки. Она сидела там уже минут двадцать, подобрав ноги в тяжёлых ботинках, и крутила кольцо на большом пальце. – Мне не нравится, когда они вежливые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю