Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 5 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Вот так, маленький, – ворковала она. – Попей водички. Стресс надо запивать. Мама рядом, мама никому тебя не отдаст. А на дядю с совком мы не обижаемся, дядя хотел как лучше.

«Дядя», пожиратель галактик и гроза космических ведомств, сделал вид, что не слышит, но уши у него довольно порозовели.

Я допил чай и оглядел двор. Кратер размером с бассейн. Горы земли. Стальная колонна посреди руин цоколя. Баобаб в горшке с уточкой-лейкой у подножия.

Норм.

– Ну, – резюмировал я, – с другой стороны, нам тут всё равно больше не жить.

– Вот это правильный подход к переезду, – одобрил Батя. – Хозяйственный.

Из горшка согласно скрипнуло.

До вручения фамильной реликвии оставалось минут пять, а до её дегустации минут шесть.

Я, разумеется, ещё не знал, что реликвию будут дегустировать. Стоял себе на веранде, паковал артефакты из сейфа в ящик с надписью «Опасное. Не кантовать. Диана, это про тебя».

Веранда напоминала вокзал в день эвакуации. Коробки, узлы, свёрнутые ковры. У перил томились два связанных хищных куста в кадках, философски пощёлкивая пастями. Пахло пылью, картоном и светлой грустью. Особняк мы покидали навсегда, и даже его пятиградусный крен смотрелся теперь трогательно.

Через веранду в четырнадцатый раз пронеслась Мелкая.

Живот её мягко светился сквозь охапку шёлковых платьев, которую она тащила прижав к груди. Мысли сестры уже давно жили в Бездне, выбирали там гардеробную и спорили с будущим шкафом.

На пятнадцатом заходе её перехватили.

– Стоять, егоза.

Дед Корней выкатился… нет, вышел ей наперерез. К этому глаголу я всё никак не мог привыкнуть.

По дому давно расхаживал крепкий сорокалетний мужик с прямой спиной, двумя целыми глазами и двумя своими ногами. От прежнего деда остались прищур, запах ружейного масла и дробовик за плечом, с которым Корней не расстался бы даже в бане.

Коляску, кстати, он не выбросил. Приварил к ней пулемётную турель и подарил Демиду со словами «на чёрный день».

– Дед, я занята! – Диана попыталась обогнуть препятствие слева. – У меня платья мнутся!

– Переживут твои тряпки, – Корней сместился и перекрыл манёвр с грацией опытного заградотряда. – Разговор есть. Важный.

– Важнее шёлка?

– Важнее, чтоб меня разорвало.

Что-то в его голосе заставило Мелкую остановиться. Я тоже навострил уши, не прекращая заворачивать в ветошь кривой кинжал сомнительного назначения. Подслушивать нехорошо, но у Альфы на своей территории не бывает подслушивания. Бывает мониторинг.

– Вот что, девка, – начал он. – Когда твой… этот, Эстро Батькович, мне молодость вернул, он не только ноги приделал. У меня из башки туман ушёл. Старческий. Я сорок лет думал, что склероз, а это, оказывается, контузия ещё с Выборга, с восемьдесят четвёртого. Мозги теперь работают, как новенький затвор.

– Поздравляю, – осторожно сказала Диана. – А я тут при чём?

– При том. Я теперь ауры вижу чётко, как в молодости. И твою вижу, – он кивнул на неё подбородком. – Зелёное с фиолетовым. Всполохи такие, будто из-за грани подсвечивает. Изнанка.

Мелкая моргнула. Хвост её за спиной настороженно распушился.

– И чего?

– А того, что я такую ауру уже видел, – Корней тяжело опустился на ближайший ящик. Ящик крякнул. – У твоей матери.

Я отложил кинжал, который собирался переложить в ящик.

Про Лилию в этом доме говорили редко и вполголоса. Родная мать наших с Дианой тел, погибшая у Разлома, когда настоящие Ярик и Диана были ещё мелюзгой. Всё, что мы унаследовали от неё, умещалось в пару выцветших фотографий и графу «мать» в клановых записях.

– Андрей её сюда не просто так привёз, – продолжил Корней глухо. – Сын мой упрямый был, но не дурак. Это бегство было, понимаешь? Драп по всем правилам, с заметанием следов. На Лилию в столице охоту вели. Высшие Рода, целых три, наперегонки.

– За что? – тихо спросила Диана.

– За кровь. Сила в ней сидела странная. С природой связанная и с чем-то… – дед пошевелил пальцами, подбирая слово, – за гранью. Она, бывало, взглянет на сухую яблоню, а та за ночь зацветёт. В ноябре. А один раз на неё грабители в подворотне полезли, так их потом из плюща выпутывали. Втроём. Плющ, заметь, рос из брусчатки.

Я мысленно присвистнул. Знакомый почерк. Очень знакомый. Мелкая практиковала похожие фокусы, только вместо плюща у неё были лианы, а вместо «выпутывали» обычно шло «хоронили».

– Северогорск тогда дырой был, глухой и забытой, – Корней снял кепку, повертел в руках. – Андрей рассчитал верно: сюда столичные носа не совали. Спрятал её. Восемь лет тишины выиграл. А потом Разлом…

Он не договорил. Кепка вернулась на голову.

– Я твои закидоны, девка, всегда на дурь списывал. Померла, ожила, характер испортился, растения жрать людей начали. Бывает, думал. А теперь гляжу на твою ауру и понимаю: это в тебе материна сила проснулась. Истинная. Кровная.

Диана открыла рот. Я приготовился.

– Вообще-то, – заявила сестра с достоинством, – это моя сила по умолчанию. Она со мной с рождения. Просто раньше я её… э-э… экономила.

– Экономила она, – хмыкнул дед. – Ладно. Не суть.

И полез за пазуху.

Из-под куртки, из какого-то потайного кармана рядом с запасными патронами, он извлёк амулет. Крупный зелёный кристалл на потемневшей серебряной цепочке. Старый, потёртый, с глубокой внутренней искрой, которая шевельнулась при свете, как живая.

– Лилия мне его отдала, – сказал Корней. – Незадолго до того случая у Разлома. Будто чуяла. Сказала: «Передашь дочке, когда время придёт». Я сорок лет носил и не помнил, зачем ношу. Туман, – он постучал пальцем по виску. – А теперь помню.

Он взял ладонь Дианы и вложил в неё кристалл.

Момент вышел торжественный до звона в ушах. Ветер стих. Хищные кусты в кадках перестали щёлкать. Даже коробки, кажется, замерли.

Дед сурово свёл брови, удерживая на лице выражение старого солдата, которому эмоции положены только по большим праздникам и то по половинной норме.

– Носи, – произнёс он. – Это память. В нём история твоей крови, девка. Всё, что от матери осталось.

Я стоял со свёртком в руках и, честно скажу, проникся. К местной родне я отношусь прагматично, но старик сорок лет таскал у сердца чужое наследство, не помня зачем. Это дорогого стоит. По-волчьи.

Диана смотрела на кристалл. Глаза её медленно разгорались.

Знакомым таким огоньком разгорались. Я этот огонёк видел тысячу раз, обычно за секунду до фразы «а оно сладенькое».

– Мелкая… – начал я.

Поздно.

Сестра закинула фамильную реликвию в рот и с хрустом прикусила клыками.

Коробка выпала у меня из рук. Что-то внутри неё обиженно звякнуло. Корней застыл с открытым ртом, и на его помолодевшем лице проступило выражение человека, в которого выстрелили из его же дробовика.

А Диана жевала.

Сосредоточенно, вдумчиво, склонив голову набок. Так менялы пробуют золотые монеты, а сомелье гоняют по нёбу вино за триста тысяч. Уши её шевелились в такт жевательным движениям. Цепочка свисала из уголка рта, покачиваясь.

Прошло секунды три. Веранда не дышала.

Наконец сестра выплюнула кристалл на ладонь. Целёхонький, надо отдать должное, жевала она аккуратно, с ювелирным контролем прикуса. Наследственное, полагаю.

– Тьфу, – вынесла она вердикт. – Ни капли маны. Ноль калорий. На вкус как старое стекло и пыль. Кто так реликвии делает?

– Ты… – Корней обрёл дар речи. Дар вернулся не весь, частями. – Ты… его… на зуб⁈ Материну память⁈ Древнюю… я его сорок лет… у сердца…

Голос его набирал обороты, как дизель перед атакой. Ещё секунда, и на веранду обрушился бы дедовский ор образца битвы под Выборгом, от которого в своё время, по легенде, глохли твари Бездны и трезвели интенданты.

Но Диана вдруг улыбнулась.

Легко и солнечно, как умеет только она. Потом тщательно вытерла обслюнявленный артефакт о подол платья, полюбовалась на просвет и надела цепочку на шею. Зелёный кристалл лёг ей на грудь и мягко засветился, попав в резонанс с аурой. Или просто обрадовался, что дегустация закончилась.

– Зато к глазам подходит идеально, – сообщила она. – И к моему боевому платью тоже. Спасибо, дедуль. Буду носить. Всегда-всегда.

Привстав на цыпочки, Мелкая чмокнула опешившего Корнея в щёку, подхватила свою охапку шёлка и унеслась в дом, напевая под нос что-то про демонов и новую гардеробную.

Хвост её победно мелькнул на повороте, словно флаг.

Дед стоял неподвижно секунд десять. Потом медленно потёр щёку, куда пришёлся поцелуй. Потом повернулся ко мне.

– Нет, ну ты видел? – в голосе его смешались возмущение, контузия и что-то подозрительно похожее на гордость. – На зуб! Реликвию! Я думал, она разрыдается, к груди прижмёт, как в кино. А она её сожрать попыталась!

– Продегустировать, – поправил я, поднимая уроненную коробку. – Сожрать это когда глотают. Тут была экспертиза.

– Экспертиза, – дед покачал головой и вдруг хрипло хохотнул. – Точно в мать пошла. Лилия, бывало, тоже вечно всякую дрянь в рот тащила. Гриб какой найдёт светящийся, корешок из Разлома, и туда же, на пробу. Андрей седел на глазах. Я ей говорю: «Дура, отравишься», а она смеётся: «Моё нутро само разберётся, что яд, а что закуска».

– Разбиралось?

– Ни разу не ошиблось.

Он выудил откуда-то из ящика с провизией банку солёных огурцов, свинтил крышку и с хрустом употребил один. Стратегическая закуска, как он это называл. Под неё у деда лучше думалось.

– Слышь, командир, – он протянул банку мне. – А в этой вашей Бездне огурцы солить можно? Условия позволяют?

– Батя говорит, там всё можно. Он туда уже кадку для бани отправил и три мешка укропа.

– Укроп это правильно, – одобрил Корней. – Укроп это стратегический ресурс. Ну, значит, не пропадёте.

Я взял огурец. Мы захрустели вдвоём, глядя на покосившийся двор, на кратер от Игорька и на титановый горшок у ворот, из которого обиженно торчала крона.

Инстинкты, подумал я, страшная вещь. Сильнее памяти, сильнее пафоса, сильнее сорока лет тумана в голове.

И передаются, зараза, безупречно.

Весь двор Логова напоминал перрон перед последним поездом.

Чемоданы стояли рядами на ковре из палых листьев. Между ними возвышался титановый горшок с Игорьком, который обиженно шелестел кроной, и клетка с орхидеей-росянкой Пушком, которая пыталась сожрать замок изнутри.

Стая высыпала провожать.

Первым подкатил… подошёл дед Корней. Стиснул мою ладонь своей, сухой и твёрдой, как приклад.

– Ну, командир, – сказал он, глядя мне в глаза прищуром. – Хороший был гарнизон. Жаль, крышу снесли. Четыре раза перестраивали, между прочим. Я считал.

– Пятый раз перестроишь без меня. Ты теперь тут старший по обороне.

– Обижаешь. У меня уже смета готова. Траншеи, огнемёты по периметру и бункер под баней. Всё как у людей.

Рядом с ним стояли Охотники. Кросс, Веста и Монолит, все трое в залатанной броне, отчищенной от следов божественной силы, которую я из них выкачал. Красные полосы визоров смотрели ровно и спокойно.

Корней нанял их охранять род Волковых. Официально, с контрактом и премиальными. Дед и межпространственные Охотники нашли общий язык за один вечер, на почве любви к укреплённым позициям и презрения к лишним разговорам.

Кросс кивнул мне. Один раз, коротко и по деловому.

– Будем нести службу честно, Альфа, – сказал он.

– Не забывайте, что Лиса девятихвостая в реестре угроз не значится, – уточнил я. – Она в реестре арендодателей.

– Принято. Лиса – союзный актив.

Веста склонила голову набок, и в динамике её шлема прорезалось что-то почти живое:

– Жаль, что вы улетаете, Волков. Вы были самым интересным образцом за последние двести миссий.

– Пиши письма, – разрешил я.

Монолит ничего не сказал. Просто погладил ствол своей аннигиляторной пушки. Для него это была всё равно что очень тёплая, эмоциональная речь.

Дальше пошло семейное.

Елена Викторовна молча вложила в руки своей дочери, Дианы-Водяной, увесистую аптечку нового образца. Целительница держалась строго, но пальцы её на секунду задержались на запястье дочери.

– Здесь всё, – сказала она. – на случай родов, лихорадки, отравления. И отдельный отсек пригодится, когда у этого идиота снова заболит правый бок.

– У меня не болит бок, – заметил я.

– Заболит, – пообещала Елена Викторовна тоном, не допускающим возражений. – У таких, как ты, всегда что-нибудь болит. Просто вы это жрёте раньше, чем почувствуете.

Спорить с тёщей себе дороже, даже полубогу.

Дядя Боря носился между чемоданами с Книгой Истины под мышкой, сверяя списки. Очки съехали на кончик носа, карандаш дымился.

– Так, самовар… есть. Укроп, три мешка… есть. Кадка банная… упакованна вчера. Ярик! – он вскинул голову. – А таможня там есть? Декларацию заполнять? У нас Пушок по документам проходит как «комнатное растение», а он вчера почтальона за штанину…

– Дядь Борь. Таможня Бездны – это я.

– А. Ну тогда ладно, – он успокоился и черкнул в списке. – «Досмотр пройден».

Лиза и Демид стояли у своего свежесваренного шедевра: временных ворот из стали и базальта, перекрывших дыру в заборе. Жестянка вытирала руки ветошью, Демид всё ещё скорбно косился на пятиградусный крен особняка.

– Не завали тут всё без меня, – сказала Лиза вместо прощания.

– Это моя реплика.

– Уже нет. Территория наша, реплики тоже.

Валерия подошла последней. Наша Паучиха выглядела безупречно даже среди чемоданов и палой листвы, а в её сапфировых глазах читалась лёгкая научная скорбь.

– Уезжают два ценнейших образца в моей карьере, – вздохнула она. – Я приготовила вам в дорогу набор колб. Если в Бездне встретится что-то с необычным метаболизмом, возьмите пробы. Пожалуйста. Подписанные и датированные.

– Лера, мы едем к моему отцу, а не в экспедицию.

– Твой отец – самый необычный метаболизм из всех возможных. Колба номер один – для него.

Я взял колбы. С Валерией проще согласиться, чем объяснять, почему нельзя брать пробы у первородной сущности Хаоса.

И тут из дома бесшумно вышла Иллириэль.

В идеальной форме горничной, с подносом, на котором стояли термосы. Пепельные волосы уложены волосок к волоску, льдистые глаза невозмутимы.

Вот тут стоит пояснить. Сердце я ей вернул пару дней назад. Вытащил из Желудка, вставил на место, сказал «свободна» и открыл дверь. Иллириэль постояла на пороге минут пять, глядя на улицу.

Потом развернулась, надела фартук и заявила, что в этом доме серебро без неё зарастёт позором за месяц, и что род Аэлирр не бросает работу на середине.

С тех пор она служила уже добровольно и от этого стала ещё страшнее.

– Термосы с чаем, – доложила она ледяным тоном. – Восемь штук. Бутерброды в верхнем чемодане, отдельно от взрывоопасных артефактов, в отличие от того, как упаковал господин Борис. Я переложила.

– Лири, – я задумчиво посмотрел на нее, пытаясь осознать, что вообще происходит в этой остроухой голове. – Последний шанс. Бездна большая, эльфов там уважают.

– Благодарю, господин, – она чуть склонила голову. – Но кто-то должен следить, чтобы новые хозяева территории не превратили дом в казарму, – короткий ледяной взгляд в сторону Корнея и Охотников. – Обои с траншеями не сочетаются.

– Сочетаются, если траншеи аккуратные, – возразил дед.

– Вот об этом я и говорю.

Батя наблюдал за всей этой ярмаркой с крыльца, застёгивая плащ. Наконец он вздохнул так, что с ближайшей берёзы осыпались остатки листьев.

– Пора, баламуты. Прощание затянулось, а у вечности, между прочим, тоже рабочий день.

Он щёлкнул пальцами.

Мир взорвался светом.

Земля под ногами качнулась, крякнула и взмыла вверх вместе с нами, чемоданами, горшком и куском газона размером с теннисный корт. Секунда слепоты, рывок, от которого желудок (обычный, не Чёрный) попытался эмигрировать.

А потом я открыл глаза.

Мы летели через космос на лужайке.

Вокруг зелёного лоскута мерцал защитный пузырь, а за ним разворачивалось такое, от чего у меня, сына Безумного Бога, повидавшего Бездну изнутри, отвисла челюсть.

Мимо неслись галактики. Целиком, спиралями, как огненные вертушки. Туманности вспухали и опадали, миры проплывали гроздьями, некоторые завязанные в узлы, некоторые вывернутые наизнанку. Свет здесь тёк, как вода, и звенел, как стекло. Мы обогнали законы физики настолько, что сам свет обиженно оставался где-то за кормой.

– Ва-а-ау, – выдохнула Мелкая, прилипнув к границе пузыря. Хвост её распушился до состояния одуванчика. – Яр! Смотри! Вон та галактика похожа на плюшку!

– Это скопление квазаров.

– Плюшка. С маком.

Анжелика и Водяная стояли, вцепившись друг в друга, и смотрели на всё это великолепие круглыми глазами. Платья-симбиоты на обеих распустились всеми лепестками от восторга.

Батя тем временем занялся хозяйством. Ленивым взмахом руки он воздвиг посреди лужайки беседку. Плетёная мебель, резные перила, самовар, уже пыхтящий, и связка сушек на столе.

– Устанете глазеть на вечность, заходите чай пить, – буркнул он, усаживаясь в кресло. – Путь неблизкий. Даже для меня. Вечность, она только на открытках красивая, а так, через час насмотритесь и заскучаете.

Он ошибся. Заскучать мы не успели.

Через полчаса полёта пространство впереди потемнело.

Не так, как темнеет космос. Космос и без того чёрный. Потемнела сама ткань мироздания, будто кто-то выкрутил из вечности лампочку. Ткань натянулась, зазвенела барабанной кожей…

И лопнула.

Над нашей лужайкой сомкнулась паутина. Гигантская, геометрически безупречная сеть из ослепительно-белых нитей, сплетённых из гравитации и тёмной материи. Каждая нить была толщиной с орбиту планеты. Ловушка захлопывалась вокруг нас со всех сторон, отрезая курс, тыл и сами понятия «вперёд» и «назад».

Батя отставил чашку.

На секунду он замер, и глаза его вспыхнули чистой лавой, ровной и страшной.

– А вот и сюрприз, – сказал он почти буднично. – Говорил же: старая сучка просто так не отступится. Дети, сидите в беседке. Отец на работу.

В следующее мгновение на месте отца взревел огненный вихрь.

Ревущий, ослепительный, высотой до края пузыря. Волна жара хлестнула по лужайке, беседка занялась по углам, и я едва успел распахнуть Чёрный Желудок и втянуть пламя в себя раньше, чем самовар превратился в лужицу. Огонь Бати на вкус был как расплавленное солнце с перцем Каролинский Жнец. Сытно. Больше одного глотка не осилю.

Вихрь со свистом ушёл вертикально вверх, пробил белую паутину насквозь, как кулак мокрую газету, и исчез за гранью видимости.

А потом мультивселенная вскипела.

Описать это сложно. Где-то там, за пределами зрения, сошлись космические силы, и от их ударов гасли звёзды. Целыми созвездиями, как лампочки в подъезде. Потом загорались новые. Пространство крошилось в труху, измерения сминались, как фольга от шоколадки, ударные волны прокатывались по вечности, и наша лужайка подпрыгивала на них, как лодка в шторм.

– Папа дерётся, – констатировала Мелкая с гордостью. – Слышишь? Это его коронный.

Что-то беззвучно взорвалось на полнеба.

– А это чужой коронный, – уже тише добавила она.

На пузырь начал сыпаться мусор. Обломки чужих реальностей: куски горных хребтов, застывшие волны чьих-то океанов, один раз пролетела целая колокольня, отчаянно звоня всеми колоколами. Что просачивалось сквозь пузырь, мы с Мелкой жрали на лету, не сговариваясь. Не пропадать же добру, да и калории лишними не будут.

Но одну вещь я понимал предельно ясно.

Если пузырь лопнет, я выживу. Мелкая выживет. А вот две беременные женщины в открытом межмировом шторме не протянут и секунды. И Пушок в клетке тоже.

Решение созрело мгновенно.

– Анжелика. Диана, – я повернулся к жёнам. – Без паники и без споров. Я вас съем.

– Что⁈ – хором.

– В Желудок. В консервацию. Там тепло, тихо, время течёт как мёд, и туда не пробьётся даже то, что сейчас гасит звёзды. Это самое защищённое место во всех мирах после объятий моего отца, а отец занят.

Анжелика открыла рот для царственного возражения. Посмотрела на небо, где очередная ударная волна завязала узлом пролетающую туманность. Закрыла рот.

– Если внутри будет пахнуть чужими заклинаниями, которые ты жрал, – сказала она, скрестив руки под грудью, – я устрою тебе изжогу изнутри.

– Принято.

– Меня тоже не забудьте, – тихо, но твёрдо добавила Водяная, беря Анжелику за руку. – Вместе теплее.

Я выдохнул, раскрыл Желудок и мягко, как задувают свечи, обратил обеих в сияющие сгустки тёплого тумана. Втянул. Внутри, в самой глубокой и тихой камере, два огонька устроились рядышком и мирно засветились.

Три сердцебиения. Пять, если считать наследников.

Порядок.

– Мелкая, – я повернулся к сестре. – Твоя очередь. Полезай.

Реакция последовала незамедлительно. Шерсть на белых ушках вздыбилась, хвост распушился, а из пальцев со свистом выстрелили колючие лианы, вспоров газон.

– Не указывай Альфе, братозавр! – зарычала она, и клыки её плотоядно щёлкнули. – Я тебе не консерва! Я сильная! Я сама кому хочешь пасть порву! Между прочим, нет в мироздании зверя опаснее беременяхи, это научный факт!

И она демонстративно обратила клетку с Пушком в туман и проглотила. Тот даже пискнуть не успел.

– Чей факт?

– Мой! Я его только что открыла!

Спорить с ней в таком состоянии бесполезно. Проще пережить. К тому же, положа лапу на сердце, она действительно могла порвать пасть большинству обитателей мультивселенной. Наследственность.

Договорить мы не успели.

На краю нашего летящего газона со злобным треском распахнулся Разлом.

Локальный, рваный, шипящий по краям. Из него повалил дым, подсвеченный изнутри незнакомым сиянием. Кто-то шёл к нам сквозь этот дым. Неторопливо, уверенно, как к себе домой.

Мы с Мелкой среагировали одновременно, как в старые времена. Я выпустил Призрачные Когти и развернул за спиной щиты Геометрии Хаоса. Сестра оплела себя лианами, и за секунду вокруг неё сомкнулась боевая броня из древесины Бездны, а на лицо легла глянцевая маска ксеноморфа. Бесполезная маска, но страшная.

Двое хищников. Боевые стойки. Ждём.

Фигура вышла из дыма.

Сначала мы смотрели на неё с недоумением. Силуэт был… знакомый. До невозможности знакомый, но настолько неуместный здесь, посреди кипящей вечности, что мозг отказывался складывать картинку.

Потом картинка сложилась.

Лица у нас вытянулись одинаково. Зрачки сузились. Мы синхронно, как по команде, прищурились, и маска ксеноморфа со скрипом повторила прищур хозяйки.

И хором, с одной и той же интонацией полного, безнадёжного офигевания, мы выдали:

– Ты⁈