Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 5 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Мастерок Зодчего. Гранит режет, даже магический, как сметану. Тебе пригодится в работе.

Инженерный взвод переглянулся. В их глазах я прочитал наступление строительного экстаза, и через три секунды обоих на кухне уже не было. Судя по грохоту со двора, гранит начал страдать немедленно.

Затем в дверях возникла Лера.

Паучиха вошла с безупречной осанкой, без единого следа паники на мраморном лице, и с планшетом в руках. Она уже что-то строчила. Присмотревшись, я понял: записывает температуру кипения бульона под фиолетовым пламенем Анжелики.

Ночью на дом напали ликвидаторы богов, посреди кухни стоит первородная сущность Бездны, а эта женщина фиксирует данные для статьи.

– Занятно, – Батя посмотрел на неё с искренним уважением. – Пульс шестьдесят два. Ты вообще в курсе, кто я?

– Аномалия внекатегориального класса с признаками разумности и кулинарными наклонностями, – ответила Лера, глядя на моего батю с почти религиозным восхищением. Как ученый, который через формулы доказал существование бога. – Разрешите взять образец вашей муки? После контакта с вашими руками она должна была изменить молекулярную структуру.

– Нравишься ты мне, – хмыкнул Батя и поставил на стол крошечный флакон.

Внутри флакона бурлила тьма. Не метафорическая, а самая настоящая, первородная, с маленькими протуберанцами.

– Очищенная Бездна, безопасная. Капнешь каплю в свою кошачью мяту, и состав взбодрит даже архидемона. Только не взбалтывай. Взболтаешь, и спальня схлопнется в чёрную дыру. Вместе с флигелем.

В сапфировых глазах Паучихи вспыхнул маньячный научный восторг чистейшей пробы. Флакон она взяла двумя пальцами, с нежностью, которой я у неё не видел даже по отношению к людям. Особенно по отношению к людям.

– Благодарю. Кстати, – она кивнула в угол, где Охотники домучивали овощи, – эти образцы ещё нужны? Их изменённые ткани после контакта с божественной скверной представляют огромную исследовательскую ценность. Мне бы хватило одного. Ну, полутора.

– Мне всё равно, – пожал плечами Батя. – Забирай.

В углу что-то лязгнуло. Кросс, Веста и Монолит одновременно прекратили резать овощи, и три красных визора уставились на Леру с одинаковым выражением. Выражения у визоров, конечно, не бывает, но эти трое справились.

– Позже обсудим, – милостиво сказала Паучиха и села записывать дальше.

Скорость шинковки картошки в углу выросла вдвое. Ликвидаторы явно решили набирать полезность опережающими темпами.

Хлопнула дверь, и на кухню влетел запыхавшийся Данила. От его разгорячённого тела валил пар, волчьи уши стояли торчком.

– Периметр чист! – отрапортовал он. – Обошёл дважды! Воронки на месте, враги отсутствуют! Э… – тут его взгляд остановился на Бате. – А это кто? Запах… странный, но как будто наш.

– Молодец, боец, – Батя поймал его за руку и деловито пощупал бицепс. – О, мясо нарастает. Базальт кулаками бьёшь?

– Каждое утро! – гордо выдохнул Даня.

– Уважаю. Тогда держи. Пацану положено.

Батя наклонился и достал из-под стола нечто, чего под столом ещё минуту назад точно не было.

Щенок. Условно щенок. Размером с корги, сотканный из живых теней, с тремя рядами акульих зубов, которые он немедленно продемонстрировал в широком зевке. Глаза-угольки уставились на Даню с голодным обожанием.

– Гончая Бездны, – представил Батя. – Порода чистая, документы в другом измерении. Собака делает из пацана мужчину. Кормить врагами, гулять дважды в день, к пельменям не подпускать.

Даня прижал теневой комок к груди и расплылся в улыбке до ушей. Щенок лизнул его в щёку, оставив лёгкий след инея, спрыгнул на пол и с урчанием принялся отгрызать ножку стула. Ножка сопротивлялась недолго.

– Он ест мебель, – заметил я.

– Растущий организм, – отмахнулся Батя. – Стул можно новый купить, а детство у собаки одно.

И тут в коридоре раздался знакомый лязг.

На кухню въехала коляска деда Корнея. На коленях старика лежал верный рунный дробовик, за версту несло ружейным маслом и солёными огурцами. Единственный глаз, ледяной и прищуренный, обвёл кухню, оценил расклад и упёрся в Батю.

Дед не испугался. Корней вообще не умел пугаться, эту функцию ему отстрелили ещё под Выборгом в восемьдесят четвёртом. Он просто хмуро буравил взглядом божество, прикидывая, судя по лицу, куда лупануть в случае чего.

По коленям, надо думать. Дед всегда начинал с коленей.

– А вот и тяжёлая артиллерия, – Батя вытер руки о полотенце. – Уважаю ветеранов. Выборг восемьдесят четвёртого?

– Он самый, – процедил Корней. – А ты откуда…

– Я много откуда. Хорошо вы там держались. Особенно левый фланг.

– Левый фланг лёг, – мрачно сказал дед.

– Лёг. Но держался хорошо.

Батя щёлкнул перепачканными в муке пальцами.

Пространство вокруг коляски полыхнуло золотом. Дед Корней дёрнулся, вцепился в подлокотники, и я увидел, как его лицо перекосило от невыносимого жара в ногах и пустой глазнице.

А потом старик медленно, с хрустом, поднялся с коляски.

На своих двоих.

Ноги работали как надо. Плечи развернулись, жилистое тело налилось силой, седина потемнела до густого пепельного цвета. Перед нами стоял крепкий мужик лет сорока, и оба его глаза, ледяных и зорких, изумлённо моргали. Слуховой аппарат дед выдернул из уха и небрежно швырнул через плечо. Аппарат приземлился точно в мусорное ведро.

Никаких слёз я не дождался. Никаких дрожащих «не может быть». Корней действовал как прагматик со стажем: перенёс вес с пятки на носок, присел, выпрямился, сделал пару выпадов, проверяя колени на люфт.

Затем передёрнул затвор дробовика. Патронник сочно лязгнул.

– Работает, – констатировал дед.

После чего издал залихватский крик, от которого щенок Бездны спрятался под стол. Дед выдал прямо на полу кухни идеальную, техничную чечётку. С переходом в цыганочку. С выходом.

– Сорок лет не танцевал! – гаркнул он, отбивая дробь каблуками. – Сорок лет, малолетние вы вандалы! Яр, ты это видишь⁈

– Вижу, – подтвердил я. – И, подозреваю, сейсмологи. На своих приборах.

– Пусть завидуют!

Батя наблюдал за концертом с довольной ухмылкой человека, у которого удался и пельмень, и чудо. Мелкая на столешнице восторженно хлопала, Даня разинул рот, а Водяра тихонько улыбалась, не забывая держать воду в кастрюле по стойке смирно.

И вот на этом самом моменте в дверях появилась Елена Викторовна Андреева.

Тёща вошла как всегда: идеальный белый костюм без единой складки, укладка, не пострадавшая ни от ночного штурма, ни от законов физики, и невозмутимое лицо хирурга, которого сложно удивить содержимым этого мира.

Взгляд её скользнул по разрушенной кухне, по Безумному Богу в фартуке, по армии пельменей. Нигде не задержался.

А потом упёрся в Корнея. Глаза Елены широко распахнулись, а рот приоткрылся.

Дед прекратил чечётку на полутакте. Медленно развернулся, расправил новые широченные плечи, поиграл свежими бицепсами и подмигнул тёще. Теперь у него было два глаза, и оба смотрели нагло.

– Ну что, Леночка, – протянул он голосом, в котором солдатская хрипотца легла на молодой баритон. – Узнаёшь? Может, вспомним Выборг восемьдесят четвёртого? Я теперь, как видишь, не только из дробовика стрелять горазд. Порох в пороховницах сухой! Проверено!

Кухня затаила дыхание. Даже пельмени, кажется, перестали булькать.

Елена Викторовна быстро справилась с собой, и неторопливо заправила локон за ухо. Ни тени смущения не мелькнуло на её лице, лишь в глазах сверкали звезды.

Она окинула деда долгим, профессиональным, откровенно раздевающим взглядом врача, оценивающего пациента. Взгляд прошёлся по плечам, задержался на пояснице, проинспектировал ноги.

– Тонус мышечного корсета действительно впечатляет, – ровно произнесла она, доставая из кармана блокнот. – Регенерация тканей стопроцентная, рубцовые изменения отсутствуют, симметрия восстановлена. Любопытный случай.

Щёлкнула ручка.

– Зайди вечером ко мне, Корней. Я запру дверь и проведу тебе… глубокое физикальное обследование. Полное. С пальпацией.

Дед довольно крякнул и огладил усы жестом гусара, получившего приглашение на бал.

– Так точно, товарищ военврач. Прибуду в лучшем виде. Огурчиков захватить?

– Захвати, – не моргнув, ответила тёща. – Пригодятся.

Я медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо. Потом, подумав, прижал сильнее.

Бездна, услышь меня. Я твой сын, я твой наследник, я никогда ни о чём тебя не просил. Сотри мне слух. Или хотя бы воображение. Представлять личную жизнь моей тёщи и моего деда в мои планы на эту жизнь не входило. И на следующую тоже.

– Ярик, чего скис? – Батя хлопнул меня по плечу, оставив на халате мучной отпечаток. – Радуйся. Семья крепнет.

– Она крепнет в каком-то неправильном направлении.

– Правильных направлений не бывает, – философски заметил пожиратель галактик. – Бывают пельмени и всё остальное. Садись есть, остынут.

Мелкая уже тянула к столу тарелку размером с тазик. Даня усаживал теневого щенка рядом с собой, дядя Боря нежно листал Книгу Истины, не выпуская из рук фарш, а Корней и тёща обменивались через кухню взглядами, от которых у меня чесался грудак.

Пельмени заняли стол, как оккупационная армия.

Гигантские миски дымились в центре, вокруг них теснились соусники со сметаной, плошки с уксусом и нарезанный чёрный хлеб. Пахло бульоном, лаврушкой и, впервые за долгое время, обычным человеческим счастьем.

Столовая гудела. Стая стягивалась на запах со всех концов Логова, и даже дыры в стенах перестали портить настроение. Наоборот, придавали трапезе некий походный шик.

В разгар рассадки в дверях возникла Софья.

Лиса вошла бочком, робко, измотанная до полупрозрачности. Восемь с половиной хвостов волочились за ней устало, а при виде Бати все они разом поджались. Украденная память Алайи, судя по лицу Софьи, орала ей в голос: беги, дурочка, пока цела.

– О, – Батя вытер руки о фартук и пошёл ей навстречу. – Молодая кицунэ. Редкое зрелище, между прочим. Ваше племя обычно до первой сотни лет не доживает, любопытство губит.

Софья попятилась, упёрлась спиной в косяк.

– Ярик… – слабо пропищала она.

– Всё в порядке, – успокоил я её. – Это Батя. Верь ему как мне.

– Батя? – пискнула она. – Но он же… он же…

– Не трясись, – мягко сказал Батя. – У Ярика отличный вкус, я всегда говорил. Стой смирно. Дай посмотрю.

Двумя пальцами Батя коснулся её лба.

Полыхнуло. Откушенная мной половинка девятого хвоста отросла за один удар сердца, распушилась и вспыхнула фиолетовыми искрами. Следом занялись остальные хвосты, и по меху Софьи пробежали волны света, как по гриве северного сияния.

Я почуял, как её аура рванула вверх. Девятьсот лет духовной эволюции, все ступени, все испытания, все медитации на горных вершинах Лиса перепрыгнула за три секунды, между пельменем и сметаной.

Истинная Высшая Кицунэ покачнулась, посмотрела на собственные хвосты круглыми золотыми глазами.

И грохнулась в обморок. Судя по блаженной улыбке, исключительно от счастья. Я метнулся к ней на криоскольжении, успев подхватить в миллиметре от пола.

– Унесите на диван, – распорядился Батя. – Проснётся, накормите. Лисы после эволюции жрут за девятерых.

Я передал кицунэ Дане с Демидом, те утащили спящую Софью на диван в коридоре, а в столовую уже входила следующая гостья.

Ксения Тьери держала спину идеально прямо. Платиновый пучок волосок к волоску, алое платье без единой складки. Только глаза выдавали: серые, пустые, мёртвые. Так смотрит генерал, проигравший главную битву своей жизни и явившийся на трибунал добровольно.

Её Золотое Перо сломалось этой ночью. Контракт с Равновесием аннулирован, вера в Имперский Чистовик умерла. От Мясорубки Уложения остался красивый, безупречно отглаженный футляр.

Она молча села на край стола и сложила руки на коленях, словно ожидая приговора.

Батя поставил перед ней глубокую тарелку с пельменями. А рядом, вместо вилки, положил Перо.

Не то, старое, золотое и казённое. Новое было соткано из абсолютной тьмы, прошитой светом мёртвых звёзд. Оно лежало на скатерти тяжело, как ствол орудия, и еле слышно пульсировало мощью, от которой у меня зачесались клыки.

– Твоё старое Уложение писали идиоты, – буднично сообщил Батя, возвращаясь к раздаче. – Комитетчики, чинуши, трусы. Ты всю жизнь исполняла чужие ошибки, вычитывала чужой бред. Хватит.

Ксения медленно подняла взгляд.

– Этим Пером ты напишешь Обновленное Уложение для Империи. С чистого листа. И в этот раз без соавторов. Ешь давай, остынет.

Секунду ничего не происходило. А потом я увидел, как в мёртвых серых глазах разгорается огонь. Новый хищный, куда страшнее прежнего.

Мясорубка вернулась. Только теперь она не собиралась подчиняться законам. О нет. Ксюша напишет их сама.

– Пельмени, – ровно произнесла Ксения, беря Перо и пробуя его вес, – подлежат немедленному внесению в реестр стратегических ресурсов Империи. Пункт первый.

– Вот это по-нашему, – одобрил Батя.

Пир набрал обороты, и я позволил себе просто сидеть и наблюдать.

Зрелище того стоило.

За дальним концом стола, с идеально прямыми спинами, восседали три элитных межпространственных ликвидатора. Снимать броню им не позволяла паранойя, поэтому Кросс, Веста и Монолит с ювелирной точностью пропихивали пельмени через нижние вентиляционные щели своих шлемов. Один пельмень, пауза, скупое движение, следующий пельмень. Конвейер смерти переквалифицировался в конвейер завтрака.

– Протокол приёма пищи в полевых условиях, – прокомментировала Веста, поймав мой взгляд. – Отработан на двенадцати мирах.

– А сметана в протокол входит?

– Теперь входит, – после паузы признала она и подтянула соусник поближе.

На каминной полке пировал Чатик. Комок пушистой сажи отрастил с десяток теневых щупалец и закидывал в себя пельмени с жадностью, недостойной существа без пищеварительной системы. Сотни глазок светились и складывались в довольные узоры: 🥟😋, потом 🐺👍, потом нечто, что я предпочёл не расшифровывать при беременных.

Омоложенный дед Корней ухаживал за Еленой Викторовной. Галантно, по-гусарски, подкладывая ей сметану с таким видом, будто преподносил трофейное знамя. Тёща принимала ухаживания с невозмутимостью сфинкса, но сметану, я заметил, не отодвигала.

Мелкая уминала четвёртую тарелку, Анжелика и Водяра о чём-то шептались, дядя Боря ел, не выпуская из-под локтя Книгу Истины. Даня под столом скармливал пельмень теневому щенку, думая, что никто не видит.

Я отхлебнул чаю и на мгновение позволил себе поверить, что всё закончилось хорошо.

Зря, конечно.

Батя доедал.

Делал он это подчёркнуто по-человечески, с какой-то почти крестьянской обстоятельностью. Оторвал кусок чёрного хлеба, тщательно вымакал остатки сметаны и бульона, отправил в рот, прожевал. Вытер губы льняной салфеткой, аккуратно сложил её вчетверо.

Потом откинулся на спинку стула и медленно обвёл взглядом стол. Шум стих сам собой. У Стаи хорошие инстинкты.

– Спасибо за гостеприимство, детишки, – буднично произнёс Батя. – Ремонт у вас тут симпатичный, дыры придают воздуха. А теперь пакуйте чемоданы. Даю три дня на сборы.

Чай пошёл у меня не в то горло. Я откашлялся, стукнул себя кулаком в грудь.

– В смысле пакуйте? Куда?

– Домой, – Батя пожал плечами. – В наш родной мир. Каникулы окончены, Ярик.

– Какие ещё каникулы⁈ – Мелкая взвилась со стула, размахивая вилкой с недоеденным пельменем. – Пап, ты чего⁈ У меня тут спа-салон с Соней на носу! У меня Игорёк! Мы только базу отстроили, Ярик весь город под себя подмял, разжевал и проглотил! Никуда я не поеду!

– Поедешь.

– Не поеду! Я тут прописана! У меня грядки!

И тогда Батя встал. Медленно, без рывков, отодвинув стул. И фартук в мелкий цветочек внезапно перестал быть смешным.

Воздух в столовой загустел до состояния смолы. Гравитация удвоилась разом, без предупреждения, вдавливая всех в стулья. Я услышал, как скрипнула броня Охотников, как звякнула посуда, как Чатик на камине сплющился в блин и погасил все глазки до единого. Даже теневой щенок под столом перестал грызть ножку и лёг на брюхо.

Лава в глазах Безумного Бога вспыхнула так, что по стенам заплясали рваные тени. Комната вспомнила, кто в ней находится. Не ворчливый батя в фартуке, не лепщик пельменей. Первородная сущность Бездны, пожиратель галактик, Монстр, от чьего присутствия ломаются приборы и переписываются физические константы.

– Это не обсуждается.

Голос его лишился всех отцовских интонаций. Так, наверное, звучит приговор мироздания, когда его зачитывают без права обжалования.

– Наследники должны сделать первый вдох в родном измерении. Жён забираем с собой. Обеих. Игорька пересадите в горшок. Через три дня мы уходим.

Гробовая тишина накрыла стол.

Анжелика сидела белая, инстинктивно прикрыв ладонями живот. Водяра рядом с ней сжала её руку, и лепестки её платья свернулись в тугие испуганные бутоны. Мелкая застыла с открытым ртом, вилка так и висела в воздухе. Ксения Тьери, не мигая, смотрела на отца, поджав губы. Её рука сама что-то быстро записывала новым Пером, и я почти уверен, что это был протокол.

Давление схлынуло так же внезапно, как навалилось. Гравитация вернулась к заводским настройкам, воздух снова стал воздухом.

Батя развязал фартук, аккуратно повесил его на спинку стула и как ни в чём не бывало направился к раковине мыть руки. Обычный уставший мужик после смены. Спина широкая, движения спокойные, домашние.

Стая молчала. Никто не решался даже звякнуть ложкой.

А я сидел и смотрел.

На беременных жён, которых только что назначили к переезду, как мебель. На сестру, у которой отнимали её грядки и Игорька. На Софью, спящую на диване с девятью новенькими хвостами. На Ксению с Пером из мёртвых звёзд. На город за разбитым окном, морозный и притихший, город, который я завоевал, пережевал и подчинил, улицу за улицей, род за родом.

Песочница. С точки зрения Бати, всё это была песочница. Обучение закончено, детишки наигрались, пора домой, во взрослую игру, в Мультивселенную, в Бездну.

Вот только я слишком хорошо знал своего отца.

Батя никогда не торопился. Он мог позволить своим балбесам сидеть в этом мире ещё сто лет, двести, тысячу, заглядывая на пельмени по выходным. Наследники, первый вдох, родное измерение… красивые слова. Верные слова.

Лишь дымовая завеса.

Он дал нам три дня. Существо, для которого эпохи мелькают, как станции за окном, вдруг заговорило дедлайнами. Так ведут себя не боги, наводящие порядок в семье.

Это попахивает эвакуацией. Нет, хуже. Бегством.

Я поставил чашку на стол. Тихо, без стука, и поднялся.

– Отец, – сухо сказал я в широкую спину над раковиной. – Объяснись. В чём реальная причина?

Глава 13
Мы воспитаем его как Принца Бездны

Мой вопрос повис над столом, как топор над плахой.

Батя неторопливо домыл руки, закрыл кран и потянулся за полотенцем. Спина его оставалась спокойной и широкой, только лопатки чуть шевельнулись, как у зверя, услышавшего знакомый шорох.

– Реальную причину, значит, – протянул он, вытирая пальцы. – Подрос, щенок. Раньше бы поверил.

– Раньше я и в клубнику Мелкой верил, в детстве. Пока не увидел, чем она её удобряет.

– Эй! – возмутилась сестра. – Отличное было удобрение! Натуральное!

– Оно кричало, Диана.

– Оно пело!

Батя повесил полотенце, вернулся к столу и сел. Не спеша, обстоятельно, как человек, решивший, что раз разговор пошёл серьёзный, вести его надо сидя и со вкусом.

Я остался стоять. Мелкая тоже, всё ещё сжимая вилку с остывшим пельменем, как боевое знамя.

– Пап, – она предприняла последнюю попытку. – Ну какие сборы? У меня спа-салон с Соней на низком старте! Совместный бизнес будем мутить! У меня Игорёк, его в горшок не пересадишь, он горшки ест! Мы только ремонт закончили… ну, начали… ну, планировали начать!

– Сядь, дочь.

– Не сяду!

– Сядь.

Мелкая села. Против этого голоса не работали ни истерики, ни хвост, ни щенячьи глаза. Проверено поколениями.

А Батя посмотрел на меня. Долго, изучающе, и в лавовых глазах его плескалось нечто, подозрительно похожее на гордость.

– Хватит заливать про конец каникул, старик, – ровно сказал я. – Наследники, первый вдох, родное измерение… красиво. Но насквозь фальшиво. Ты никогда не спешишь. Время для тебя как погода, оно просто есть. А тут вдруг три дня, чемоданы, дедлайны. Так что давай без сказок. От кого мы бежим?

Тишина стояла такая, что было слышно, как Чатик на камине нервно перекатывает в себе недоеденный пельмень.

Батя усмехнулся.

Давящее божественное присутствие, которое он держал наготове для спорщиков, растворилось без следа. Вместо него за столом снова сидел уставший мужик, у которого умный сын и которому от этого одновременно приятно и хлопотно.

– Ладно, – сказал он. – По-взрослому так по-взрослому.

Рука его нырнула в карман плаща, висевшего на спинке стула. И на скатерть, между миской с пельменями и сметанницей, опустился контейнер.

Тот самый. Технологический цилиндр Охотников, весь в шрамах и пломбах. Внутри, за мерцающим полем, билась и металась серая дымка. При виде Бати она сжалась в дальнем углу колбы и тоненько, панически запищала.

– Неужели вы, щенки, – Батя обвёл взглядом стол, – на полном серьёзе решили, что ваших силёнок хватило загнать в банку настоящую Хозяйку Вечной Галереи?

Никто не ответил. Мелкая перестала жевать. Анжелика и Водяра переглянулись. Даже Ксения оторвалась от своих записей, и Перо из мёртвых звёзд замерло над бумагой.

– Мы её одолели, – осторожно сказал я. – Всей кучей, с подачи Арбитра, но одолели. Вот она, в банке. Пищит.

– Пищит, – согласился Батя и постучал ногтем по стеклу.

Дымка внутри забилась в истерике.

– То, что сидит в этой клетке, не Алайя. Это огрызок. Ничтожная часть её сил, слепок, тень. Аватар. Она обожает такие пустышки. Лепит их десятками и рассылает по мирам делать грязную работу, пока сама сидит в своей Галерее и пьёт нектар из черепов несогласных.

Он повернул контейнер, разглядывая содержимое с брезгливым интересом энтомолога.

– Вы не победили богиню, детишки. Вы сломали её радиоуправляемую машинку.

В дальнем конце стола лязгнуло.

Я повернул голову. Три Охотника медленно переглянулись, и красные визоры их встретились. Впервые за всё время я увидел, как идеальная синхронность отряда даёт сбой: Веста первой нарушила строй, подавшись вперёд.

– Уточнение, – голос её звучал непривычно глухо. – Заказчица, которая перекроила нас… которая вплавила броню в наши тела… была аватаром?

– Огрызком, – подтвердил Батя. – Доля процента от оригинала. Может, процент, если она не поскупилась.

Тишина в углу Охотников приобрела особое качество. Так молчат профессионалы, внезапно узнавшие, что всю жизнь работали на филиал, даже не подозревая о существовании головного офиса.

– Мы прошли четырнадцать миров, – медленно произнёс Кросс. – Ликвидировали двадцать шесть высших сущностей. По контракту с… долей процента.

– Добро пожаловать в реальный масштаб, – Батя пожал плечами. – Больно только первые лет сто.

Монолит не сказал ничего. Он просто очень аккуратно, очень медленно положил на стол недоеденный пельмень, словно потерял к нему всякое доверие.

– Дальше, – потребовал я. – Настоящая Алайя. Она знает?

– Уже знает, – лава в глазах Бати вспыхнула тревожным, тёмным светом. – Аватары связаны с оригиналом. Когда вы запечатали эту пищалку, у Алайи, считай, зазвонил будильник. Прямо посреди её вечности.

Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул под тяжестью, которой не должно быть у человеческого тела.

– И единственная причина, по которой небо над этим городом ещё не раскололось, а ваш Северогорск не сожран вместе с континентом, тектонической плитой и парой соседних измерений… это я. Она чует, что я здесь. Сижу на этой кухне и ем пельмени. И пока я их ем, она не сунется. Богиня Вечной Галереи труслива, как всякая тварь, привыкшая воевать чужими руками.

Медленно, очень медленно смысл сказанного оседал на стол вместе с остывающим паром от пельменей.

Мы возились лишь с игрушкой. А настоящая смерть стояла за горизонтом и не входила только потому, что за нашим столом ужинал её страх.

– Ты можешь остаться, – сказала Мелкая тихо. – Пап. Ты же можешь.

– Остаться? – хмыкнул Батя. – Лет пять посижу. Десять. Может, сто. А у бога, дочь, своих дел по горло. У меня три войны в приостановленном состоянии, ведомственная проверка от Равновесия и твоя любимая тётушка Никталия, которая опять съела чью-то луну и теперь скрывается. Я не могу до конца вечности работать сторожем при одном городке, каким бы уютным он ни был.

Он обвёл взглядом притихшую Стаю.

– Так что расклад простой, детишки. Вы привязались к этому миру. К этим людям. Вижу, не слепой. Хотите их защитить? Тогда вам придётся уйти. Алайя охотится не за Северогорском. Ей плевать на Северогорск, как вам на муравейник у дороги. Она охотится за вами двумя и за Наследниками. Как только мы покинем этот мир, она потеряет к нему всякий интерес. Город будет жить. Скучно, спокойно, без вас. Но будет.

Мы молчали. Слова были лишними.

– Условия прежние, – Батя поднялся из-за стола. – Забираем беременных жён, это не обсуждается, роды в чужом измерении при живой охотнице я не допущу. Забираем всех из Стаи, кто добровольно захочет шагнуть в Бездну и жить в нашем мире. Неволить никого не буду, но и ждать не стану. Пара дней на то, чтобы закрыть дела, передать бизнес и попрощаться.

Он взял контейнер с пищащим огрызком богини и небрежно сунул его обратно в карман, как берут со стола недопитый кефир.

– Всё. Совет окончен. Компот у вас есть?

Никто не ответил. Даже жевать перестали.

Тяжёлая, давящая тишина расползлась по столовой, и в этой тишине особенно громко тикали старые часы на стене, чудом пережившие осаду.

Я стоял и смотрел на стол. На миски с пельменями, слепленными шестью призрачными руками. На Анжелику, которая держала спину прямо, но костяшки её сцепленных пальцев побелели. На Водяру, чьи лилии на платье закрылись все до единой. На Мелкую, впервые в жизни не нашедшую слов.

На побледневшую Ксению, которая уже писала что-то новым Пером, и даже не могла поднять на меня глаз. На Софью, спавшую на диване и ещё не знавшую, что мир снова перевернулся. На Корнея с его новыми ногами, на тёщу, на Борю, на всех.

Потом я повернулся к окну.

За разбитым стеклом лежал Северогорск. Морозный, притихший, весь в свежих шрамах. Город, который я взял голыми когтями. Я жрал его аристократов, ломал его заговоры, чистил его подворотни, метил его границы. Каждая улица здесь знала, кто Альфа.

И теперь выходило, что лучшее, что Альфа может сделать для своей территории, это уйти с неё.

Парадокс власти в чистом виде. Пока ты силён, к тебе тянутся враги посильнее. Хочешь спасти муравейник, отойди от него подальше и уведи за собой птиц.

– Компот в холодильнике, – услышал я собственный голос. Ровный голос Патриарха, который уже считает, планирует и раздаёт задачи, даже если внутри всё воет по-волчьи. – Боря, с утра поднимай все активы. Лиза, Демид, законсервируете бункеры. Мелкая…

Я посмотрел на сестру.

– Готовь Игорька к переезду. И найди самый большой горшок в этом городе.

Ярослав

За пределами изолированной спальни-бункера висел запах копоти и палёного титана, но здесь, внутри, царил совсем другой мир.

Тёплый воздух пах озоном от настенных обогревательных рун, лесной прохладой и лёгким цветочным парфюмом. На тумбочке возле огромной кровати дымились две недоеденные тарелки с батиными пельменями – девочки только-только закончили завтрак. Это место было настоящим островком уюта посреди нашего локального конца света.

Я привалился к косяку и тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.

Внутри всё сжималось в тугой узел. Я Высший Хищник, Патриарх, полубог, жрущий аномалии на обед и перемалывающий пространственные разрывы. Но прямо сейчас мне предстояло сообщить двум беременным женщинам, что мы бросаем их родной мир и уходим в Бездну. В совсем другое измерение. Насовсем.

Я открыл дверь и шагнул за порог, внутренне готовился к худшему. К слезам, истерикам, крикам «А как же мои платья⁈» и «Я хочу рожать в нормальной имперской клинике, а не в твоём хтоническом аду!». Я даже набрал полную грудь воздуха, подтягивая внутреннюю силу, чтобы включить режим непреклонного Альфы, чьи решения не обсуждаются.

– Вы всё слышали за завтраком, – сухо сказал я, сделав шаг к кровати. – Батя скомандовал эвакуацию. Через три дня мы уходим из этого мира. Насовсем.

В спальне повисла звонкая, натянутая тишина.

Я замер, подсознательно ожидая, что сейчас начнётся огненный шторм пополам со стихийным цунами. Физика их мутировавшей магии среагировала мгновенно. По роскошным рыжим волосам Анжелики пробежала волна тяжёлого, фиолетово-чёрного пламени – огонь Бездны лизнул воздух и пропал. На платье Дианы-Водяной синие водяные лилии мгновенно свернулись в тугие, испуганные бутоны, а от её фигуры вейнуло арктическим холодом.

Они молчали секунды три. Для меня эти три секунды тянулись как вечность.

Анжелика медленно села на кровати, скрестив руки под грудью и привычно вскинув подбородок. Настоящая имперская аристократка, даже в пижаме. Она переглянулась с Водярой, обменявшись с ней быстрым, понятным только им двоим взглядом, а затем повернулась ко мне. В её зелёных глазах не было ни капли страха. Только ленивая, гордая уверенность.

– Яр, – протянула Огонёк со своей фирменной барской ленцой.

– Что? – насторожился я.

– Там, в твоей Бездне… иерархия сохраняется? Я остаюсь Старшей Женой?

Я опешил. Собрался держать удар против женских слёз, а получил вопрос по кадровому расписанию.

– Э-э… ну да, – выговорил я, сбитый с толку. – Ты Старшая. По праву первого захода, статуса и лучшего борща в губернии.

Анжелика удовлетворённо кивнула, и на её губах появилась лёгкая, торжествующая усмешка.

– Отлично. Значит, замки, прислугу и гардеробную будем строить по моим чертежам. Этот Северогорск мне всё равно надоел, мелковат масштаб для наследника. Да и лицей наш разнесли, делать тут больше нечего.

Я моргнул, всё ещё не веря своим ушам, и перевёл взгляд на второй край кровати.

Диана-Водяная тихо поднялась. Её движение было плавным, текучим, словно движение лесного ручья. Серебристые лепестки её платья расправились, приветливо качнувшись. Она подошла ко мне вплотную, без колебаний шагнув в моё личное пространство, опустила ладонь мне на грудь и прижалась щекой к моей куртке.

От неё пахло родниковой водой и абсолютным, ничем не сокрушимым покоем.

– Ты вытащил меня с того света, Альфа, – тихий, певучий голос зазвучал прямо у моего сердца. – Выгрыз мою болезнь, дал мне жизнь и силу. Мой мир – это ты. Если ты идёшь в Бездну, значит, Бездна станет моим домом.

Она чуть отстранилась и подняла на меня прозрачные, чистые глаза:

– Только… там есть где прудик выкопать? Маленький. С кувшинками.

Тугой узел у меня в груди с треском лопнул, уступая место огромной, горячей волне облегчения и дикой, собственнической гордости.