Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 5 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Вот они. Мои женщины. Не теплично-хрустальные аристократки, какими я забрал их из их прошлого мира, а настоящие подруги Высшего Хищника. Они давно переросли этот провинциальный город, эти имперские интриги и мелкие страхи. Они принадлежали моей Стае.

Я привлепил обеих к себе, сгреб в охапку и крепко обнял, уткнувшись носом сначала в макушку Анжелики, а потом в мягкие волосы Водяры.

– Прудик? – я оскалился в широкой улыбке, чувствуя, как внутри урчит сытый Волк. – Обижаешь, Лужица. Я выкопаю тебе целый океан. С пресной водой, с кувшинками и без всяких болотных гидр. А тебе, Огонёк, построим гардеробную размером с нынешнее Логово. С отдельным порталом под платья.

– Смотри, за язык никто не тянул, – проворковала Анжелика, поудобнее устроив подбородок у меня на плече. – Я всё запишу.

– Записывай, – усмехнулся я, целуя её в висок.

– Так, – Старшая Жена мгновенно включила режим прораба и отстранилась. – Списки. Нам нужно забрать этот диван, он идеально держит поясницу. И весь запас тепличной клубники из погреба. Лера пусть упакует свои склянки, а Демид пусть сварит укреплённые контейнеры для вещей…

Она уже вовсю распоряжалась нашей будущей жизнью в Бездне, а Водяра тихонько гладила свой живот, улыбаясь собственным мыслям.

Я посмотрел на них, чувствуя, как отступает напряжение. Первая и, как мне казалось, самая сложная миссия была выполнена идеально.

Вот только выходя из спальни, я вдруг вспомнил кое-что ещё. И по спине пробежал лёгкий холодок.

Жёны – это было полбеды. Настоящий финальный босс ждал меня на первом этаже, в лаборатории.

Мне предстояло объяснить Елене Викторовне Андреевой – главному врачу, бывшему военно-полевому хирургу и моей смертоносной тёще – что я увожу её беременную дочь в другое измерение.

Спустившись на первый этаж, я направился в лабораторию Леры Паучихи.

Холодный клинический свет бестеневых ламп резал глаза после уютного полумрака спальни. Здесь пахло медицинским спиртом, прижжённой плотью и тонкой, сладковато-терпкой нотой миндаля – так фонила та самая капля первородной Бездны, которую Батя только что щедро отсыпал Лере на исследования.

Елена Викторовна Андреева стояла у стального препаровального стола. В своём безупречно белом, словно свежевыглаженном халате, ни единого пятнышка копоти или пыли после ночной резни. Она выглядела как инородное тело посреди нашего полуразрушенного Логова.

Её движения были экономными, сдержанными, доведёнными до автоматизма годами работы в военно-полевой хирургии. В данный момент тёща аккуратно упаковывала в портативный термоконтейнер стеклянные пробирки с тёмной, почти чёрной жидкостью. Судя по характерному металлическому запаху, это была кровь Охотников.

И откуда только раздобыла?

Я шагнул в проём, перекрывая собой единственный выход, и скрестил руки на груди.

Мышцы под халатом инстинктивно натянулись. При всём уважении к этой женщине, я прекрасно помнил, с какой легкостью она всаживает ампулы со стимуляторами и держит наготове крупнокалиберную винтовку с обеднённым серебром. Если сейчас Железная Леди решит упереться рогом и не отдать дочь, мне придётся забирать Лужицу силой.

– Елена Викторовна, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и весомо. – Вы всё слышали за завтраком. Я забираю Диану. В свой родной мир. Мы уходим через три дня, и она полностью согласна.

Я замер, готовый к тому, что сейчас в меня полетит склянка с кислотой или тёща выхватит из-за пазухи армейский глушитель.

Елена Викторовна застыла. Зажатая в её руке тонкая пробирка остановилась в миллиметре от поролоновой ячейки контейнера.

Секунду она просто смотрела в кафельную стену напротив. В тишине лаборатории единственным проявлением её стресса стало еле заметное, микроскопическое дёрганье левого века. Всего один раз.

Затем она с сухим щелчком зафиксировала пробирку, закрыла крышку термобокса и медленно повернулась ко мне. Ни слёз, ни заламывания рук, ни материнских причитаний. На меня смотрели холодные, проницательные глаза патологоанатома, принимающего тяжелого пациента.

– Гравитационный фон? – сходу засыпала она меня вопросами, будто зачитывала медицинскую карту.

– Э-э… Что? – я слегка растерялся от отсутствия стрельбы.

– Уровень фоновой радиации в вашем измерении? – её голос звучал отточено и сухо. – Плотность атмосферы? Биологические, бактериологические и вирусные угрозы для плода?

Я прочистил горло, выходя из ступора. Врачебный протокол вместо скандала – этого я никак не ожидал.

– Физика там практически такая же, как у вас, – ответил я по существу, ослабляя хватку на плечах. – Люди живут, цивилизация есть, дышать можно свободно. Но да, наш мир плавает в океане Бездны, закрытый прямой силой Безумного Бога.

Я сделал шаг вперёд, дозволяя тьме на миг залить мои зрачки:

– Ни одна тварь там на неё даже косо не посмотрит. А если кто-то попытается – я сожру его род до десятого колена. Лично.

Елена Викторовна молча выслушала меня. Перевела взгляд на защёлки термоконтейнера и с сочным металлическим лязгом заперла замки.

– Хорошо, – ровно произнесла она. – Я видела, что здесь происходило этой ночью. И видела твоего… так называемого Батю. В Империи в ближайшее время станет слишком тесно. С тобой у неё куда больше шансов выжить и вырастить здорового ребёнка, чем в нашем заштатном мирке.

Она сделала три медленных шага, подошла ко мне вплотную и остановилась.

Несмотря на разницу в росте – она едва доставала мне до груди – от неё веяло такой тяжелой, железобетонной уверенностью, что мой внутренний Волк с ухмылкой отсалютовал ей.

Тёща подняла руку и с идеальным, холодным рассчётом ткнула пальцем с безупречным маникюром мне прямо в грудь Точно в тот свежий, розовый рубец, который остался после гравитационного штыря Весты.

– А теперь слушай меня внимательно, хтоническое ты недоразумение, – её голос опустился на октаву ниже, став опасным и тихим. – Если с головы Дианы упадёт хоть один волос… Если плод будет развиваться с патологиями или испытывать дефицит витаминов… Я найду способ открыть портал в твою Бездну. И поверь мне, как бывшему военно-полевому хирургу: я залью твоё измерение таким био-вирусом, что твои древние боги будут харкать собственными лёгкими.

Я смотрел на неё, и по моему лицу сам собой расползался широкий, хищный оскал.

Чёрт возьми. Я искренне обожал эту женщину. Никаких соплей, никакого страха перед богами или Бездной. Настоящая высшая волчица в белом халате, защищающая своё потомство с помощью фармакологии и смертельных ядов.

– Услышал, Елена Викторовна, – с глубоким, нескрываемым уважением ответил я. – Обещаю присылать фотографии УЗИ межатомным курьером. Каждые три недели.

– Смотрите там у меня, – она кивнула, удовлетворенная ответом, и развернулась обратно к столу с реактивами.

– Иди пакуй чемоданы, Патриарх, – бросила она через плечо экономным жестом хирурга, указующим на дверь. – И сделай одолжение – освободите с девчонками и мальчишками западное крыло. Мне ещё нужно принять Корнея на… глубокое физикальное обследование. Полное.

Я не удержался и фыркнул, подавляя смешок.

– Так точно, товарищ военврач, – усмехнулся я, отступая в коридор. – Западное крыло в вашем полном распоряжении. Главное, деду колени не сломайте, Батя их только-только заново собрал.

Елена Викторовна даже не обернулась, лишь неопределенно повела плечом, уже погружаясь в работу с колбами.

Ксюша стояла на разрушенной террасе, у покосившихся перил. Ноябрьский ветер трепал остатки портьер и подол её алого платья, изодранного в недавней мясорубке. Вдалеке дремал отвоеванный Северогорск. Мы за него неплохо заплатили, между прочим.

В пальцах Ксения крутила Перо. Батин подарок. Соткано из Тьмы и мёртвых звёзд, пульсирует так, что у любого столичного мага случился бы нервный тик пополам с восторгом.

Отец умеет делать подарки. Особенно когда хочет казаться равнодушным.

Я бесшумно подошёл сзади и накинул ей на плечи плед. Обычный, махровый, в клеточку. Из тех, что закупаем оптом «на случай гостей».

– Ты подкрадываешься, как кот к сметане, – сказала Ксения, не оборачиваясь.

– Как Волк к Архимагу. Это разные школы.

Встал рядом и опёрся о перила. Над соседскими крышами поднимался утренний дым из труб. Пахло морозом, пеплом и чуть-чуть чебуреками. Город жил.

– Я ухожу через три дня, – сказал я прямо. Ходить кругами вокруг этой женщины бесполезно, она сама кого хочешь обойдёт. – Пошли со мной.

Ксения промолчала. Перо в её пальцах замерло.

– В Бездне нет Департамента, – продолжил я. – Нет инструкций, циркуляров и совещаний по четвергам. Никто не заставит тебя вычёркивать невинных. Там чистый лист, Ксюш. Пиши на нём что хочешь. Хоть новое Уложение, хоть десятый том «Орка».

– Соблазняешь чистой бумагой, – она усмехнулась уголком губ. – Знаешь мои слабости.

– Я твою главную слабость в глаза видел. Она с обложкой и зелёным клыкастым красавцем.

– Это не слабость, – фыркнула она. – Просто… исследовательский интерес.

– Конечно. Девять томов исследовательского интереса с пометками на полях.

Она не ответила. Ветер швырнул ей в лицо платиновую прядь, выбившуюся из вечно строгого пучка. Пучок, кстати, пережил битву с Охотниками лучше, чем половина особняка. Железная женщина.

А потом она сделала то, чего Мясорубка Уложения не делает никогда. Закрыла глаза и прижалась к моему плечу.

На секунду. На одну короткую секунду вся столичная сталь из неё вытекла, и рядом со мной стояла просто уставшая женщина, которую тянуло к наглому Волку так же сильно, как его тянуло к ней.

Я чувствовал это притяжение кожей. Хаос и Порядок, инь и ян, две силы, которым положено рвать друг друга на части, а они вместо этого жмутся друг к другу на холодной террасе.

Я уже почти поверил, что уговорил.

Зря.

Ксения отстранилась. Выпрямила спину так, что позвоночник, наверное, хрустнул по стойке смирно. Посмотрела мне в глаза.

– Нет, Яр. Я остаюсь.

– Зачем? – я не повысил голос, но уши дёрнулись сами. – Ксения, цивилизация прогнила. Они заставляли тебя стирать людей задним числом. Оформлять чужие грехи твоим почерком. Они предали тебя первыми. Кому ты там нужна?

– Империи.

– Империя – это здание с колоннами и толпа крыс в мантиях.

– Нет, – она подняла Перо. Тьма в нём медленно пульсировала, и мёртвые звёзды внутри перемигивались, как далёкий город. – Империя – это люди. А ещё текст. Очень старый, очень грязный текст, в который сорок поколений чиновников вписывали свои опечатки. Я давала клятву людям, Яр, клялась на чистом тексте. Людям, не крысам.

– Текст можно переписать и из Бездны.

– Нельзя. Редактор должен держать рукопись в руках, – она повела Пером, и воздух тихо зазвенел, будто где-то перевернули страницу размером с небо. – Старое Уложение сломано. Соболев показал мне это, ты дожевал остатки. Значит, кто-то должен написать новое. С чистыми формулировками. Без графы «расходные материалы».

Я смотрел на неё и понимал одну неприятную вещь.

Передо мной стояла не женщина, которую надо спасать из бюрократического болота. Напротив, Архимаг собрался сожрать это болото изнутри, переварить и выплюнуть на его месте что-то новое. Знакомая методика, между прочим. Почти родная.

Уговаривать её дальше означало ломать. А ломать своих я не умею. Только чужих.

– Если я уйду с тобой, – тихо добавила она, – я буду счастлива. Наверное. Но каждое утро я буду просыпаться и знать, что предала не чиновников в серых мантиях, но себя.

Хаос уважает Порядок. Особенно когда Порядок смотрит на тебя вот такими глазами.

Я тяжело вздохнул. Честно, по-волчьи, с подвыванием на выдохе.

– Столица взвоет, когда ты начнёшь редактуру.

– Пусть воет, – Ксения криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько обещания, что мне почти стало жалко столичных крыс. Почти. – Писк грызунов, которые нарыли норы в старом Уложении, я вычеркну в первом же чтении. С перечнем фамилий.

– С перечнем фамилий, – повторил я с уважением. – А ещё называла меня хищным зверем.

– Я училась у лучших. Один аспирант-ботаник в книжном магазине показал мне мастер-класс по подлости. Подсунул справочник по кабачкам вместо девятого тома.

– Тот справочник, между прочим, был с цветными иллюстрациями.

– Я до сих пор не простила.

– Врёшь. Простила ещё в чебуречной.

Наши взгляды встретились, и притяжение между нами натянулось до звона, как леска с очень крупной рыбой, да ещё и на обоих концах. Ждать дальше было глупо, а глупостью из нас двоих заведую точно не я.

Я притянул её к себе. Ксения не сопротивлялась ни секунды, только Перо аккуратно убрала в складку платья, чтобы случайно не отредактировать мне рёбра.

Целовались мы долго. Плед свалился с её плеч, и ни один из нас не нагнулся его поднять.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, она поправила пучок одним движением и снова стала Архимагом. Только губы чуть припухли, выдавая, что Архимаги тоже люди.

– Я впишу род Волковых в реестр как неприкосновенный, – сказала она деловым тоном. – Отдельной статьёй. С охранной формулировкой, которую не отменит даже Сенат.

– А Бездна всегда оставит для тебя открытую дверь, Ваше Превосходительство, – ответил я. – Без очереди и без записи.

– Ловлю на слове, – Ксения подняла плед, свернула его идеальным квадратом и вручила мне. – И передай отцу спасибо за Перо. У него безупречный вкус, должна признать.

– Передам. Он будет ворчать, что «подумаешь, безделушка», а потом три дня ходить довольный, как слон.

Она рассмеялась. Впервые за утро, легко и по-настоящему.

Я смотрел на неё и думал, что столице конец.

В хорошем смысле.

Софью я нашёл в дальней комнате западного крыла, одной из немногих, где уцелели и стены, и диван.

Пахло дикой вишней и медью. Полумрак, шторы задёрнуты. После эволюции до Истинной Высшей Кицунэ организм требует темноты и покоя, это я по себе знаю. Правда, у меня после эволюций организм обычно требует ещё и жрать, но у лис своя специфика.

Она лежала на диване, свернувшись, и девять хвостов укрывали её живым серебристым одеялом. Хвосты слабо мерцали в темноте. Красиво, между прочим. Как северное сияние, если бы северное сияние умело обижаться и воровать ману с чужих заводов.

Уши её дёрнулись, стоило мне переступить порог. Спит она или нет, а периметр контролирует. Правильная Лиса, одобряю.

Я присел на край дивана. Диван скрипнул, хвосты зашевелились, реагируя на мою ауру, как компасные стрелки на магнит.

– Если ты пришёл сказать, что я храплю, – сонно пробормотала Софья, – то это хвосты. Они дышат отдельно.

– Все девять?

– Посменно. У них график.

– Соня, – сказал я мягко, без обычных подколов. – Мы уходим. Через три дня. Батя забирает всех: и нас сестрой, и волчат, и Спичку с Лужицей. Поехали с нами.

Хвосты замерли.

– Там безопасно, – продолжил я. – Настолько, что само слово «опасность» в измерении отца существует только в словаре, с пометкой «устаревшее». И главное… – я сделал паузу, потому что дальше шло главное. – Ты будешь рядом с нашим ребенком.

Софья медленно села.

В полумраке я видел, как в её глазах поднимается влага. Секунда, и сквозь Высшую Кицунэ проступила старая Соня. Медсестра из общества целителей, которая верила в любовь из бульварных романов и падала в обморок от вида моих ушей.

Она потянулась ко мне. Пальцы дрогнули.

Я знал, о чём она думает. О ребёнке, которого зачала и отдала, чтобы спасти. О том, что где-то там, в чужом тёплом измерении, он сделает первый шаг, скажет первое слово, и её при этом не будет.

Она почти сказала «да». Я видел это «да» у неё на губах.

А потом её уши резко дёрнулись.

Девять хвостов взметнулись и обернулись вокруг неё сплошным щитом, отсекая меня, комнату, весь мир. Внутри этого серебристого кокона что-то щёлкнуло и встало на место. Древнее. Лисье.

Когда хвосты опустились, на меня смотрела совсем не старая Соня.

– Кем я там буду, Яр? – голос у неё стал глубоким, с едва различимым рычанием на дне. – Ещё одной пленницей в твоём зверинце? Наложницей из жалости? Тётушкой при чужом счастье, которую кормят с барского стола и гладят по голове?

– Соня, всё не так…

– Всё именно так, – она перебила меня, и хвосты за её спиной раскрылись веером. Девять. Полный набор. – Подумай сам, Волк. Там Анжелика, обе Дианы. Там твой отец, от ауры которого у меня шерсть на хвостах встаёт дыбом через три стены. Кто я в этой иерархии? Приживалка с жабками.

– У тебя был бы свой статус.

– У меня уже есть свой статус, – отрезала она. – Я Истинная Кицунэ. У меня свой бизнес, между прочим, прибыльный… э-э-э… прибыльный в перспективе, да. Свои жабы на довольствии. Своя Обитель в городе, который ты мне, кстати, сам и освобождаешь. Целый Северогорск без единого Альфы. Ты понимаешь, что ты мне сейчас даришь?

Я понимал. И от этого понимания разговор становился только тяжелее.

– Лисы не живут в клетках, Яр, – тихо закончила она. – Даже в золотых. Даже в очень уютных, с диванами и семейными ужинами. Если я пойду за тобой, через год от меня останется красивая шкурка и девять декоративных хвостов. Я потеряю себя. А я себя слишком дорого купила, чтобы терять.

В комнате повисла тишина. Только хвосты шевелились, мерцая, и где-то в глубине дома Мелкая громко ругалась с Игорьком по поводу упаковки корней для переезда.

Софья сжала кулаки. Костяшки побелели.

– Обещай мне, – голос у неё дрогнул, и рычание в нём смешалось со сдержанным рыданием. – Поклянись своей Бездной. Что Диана воспитает его как своего. Что он не узнает, каково это, когда тебя жалеют. Что он никогда… никогда не будет слабым. Он должен вырасти Волком. Или Лисом. Кем угодно, но с зубами, Яр. Там ему место. А не в городе, куда рано или поздно снова полезет какая-нибудь дрянь из-за грани.

Я смотрел на неё и видел не глупую девочку, начитавшуюся романов про нежного орка.

Передо мной сидел дикий зверь, который только что вырвал собственное сердце и положил его на алтарь свободы. Добровольно. Самая дорогая валюта из всех, что я знаю, и разменивают её только настоящие хищники.

– Клянусь Бездной, – сказал я. Слова легли в воздух тяжело, по-настоящему, и где-то очень далеко, в чёрной глубине, что-то древнее приняло клятву и поставило печать. – Мы воспитаем его как Принца Бездны. С зубами, когтями и отвратительным характером. Мелкая уже вяжет ему пинетки из лиан. С шипами.

– С шипами? – Софья хмыкнула сквозь слёзы. – Хорошо. Пусть привыкает.

Я поднялся с дивана. На душе скребли кошки, все девять штук, по одной на каждый её хвост.

Она встала следом. Утёрла слезу тыльной стороной ладони, быстро, почти незаметно, и вскинула подбородок с той лисьей гордостью, которую не подделаешь.

– Смотри там, – она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривая, но честная. – Чтоб он не сожрал чего-нибудь не то. Наследственность у него, сам понимаешь… с обеих сторон сомнительная.

– С обеих сторон отличная, – поправил я. – Просто с повышенным аппетитом.

Мы обнялись. Коротко, крепко, держа дистанцию там, где её положено держать. Не как мужчина и женщина, чтобы не терзать себя, но как два хищника, которые делят территорию по-честному и расходятся без крови.

Её хвосты на мгновение коснулись моей спины. Все девять. Попрощались.

По её щеке скатилась ещё одна слеза. Софья смахнула её раньше, чем та добралась до подбородка, и отвернулась к окну.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре я остановился и прислушался. За дверью было тихо. Ни рыданий, ни всхлипов. Долетало только едва слышное мерцание хвостов, если мерцание вообще можно услышать.

Северогорск оставался в надёжных лапах. У города теперь была своя хозяйка. Девятихвостая, злопамятная, с собственным спа-салоном и жабами на зарплате.

Соболеву бы понравилось, как всё обернулось. Хотя нет. Соболеву бы категорически не понравилось. Но его никто не спрашивает, пусть колесо крутит и электричество вырабатывает.

Глава 14
Операция «Горшок»

Операция «Горшок» вышла на финальную стадию ровно в тот момент, когда я вынес во двор вторую чашку чая.

Первую я выпил под аккомпанемент сварки и Лизиного мата. Вторую планировал употребить под что-то более зрелищное.

Предчувствие не обмануло.

Двор Логова напоминал место падения метеорита, который перед падением ещё и окопался. Кучи земли высотой с гараж, вывороченные гранитные плиты, раскопанный цокольный этаж, зияющий, как вскрытая консервная банка. Пахло свежей землёй, и лёгкой паникой.

Посреди этого великолепия высился титановый горшок размером с хороший мусоровоз. Лиза сварила его за ночь, и, судя по швам, вложила в изделие всю душу и половину лексикона своего деда-майора.

А рядом с горшком, по колено в раскопе, стоял Батя.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заткнут за пазуху, чтоб не мешал. Лавовые глаза критически ощупывают исполинский ствол Игорька, как дачник ощупывает взглядом яблоню, которую сосед посадил слишком близко к забору.

– Его корни под всем Северогорском! – истерил откуда-то снизу Демид.

Наш маг Земли стоял на четвереньках, вжав ладони в грунт, бледный, как свежая штукатурка. Через его руки сейчас проходила вся статика особняка, и по лицу было видно, что статика проходит с боями.

– Центральный корень обмотал теплотрассу под мэрией! – продолжал он голосом человека, зачитывающего собственный приговор. – Тройным узлом! Если дёрнуть, полгорода уйдёт под землю, мэрия провалится в котельную, а наш особняк сложится, как карточный домик! Я держу фундамент на честном слове, и слово уже заканчивается!

Батя выслушал этот доклад и философски цыкнул.

– Запустили вы рассаду, молодёжь, – вынес он вердикт. – Кто ж баобабы Бездны в открытый грунт сажает? Без ограничительной сетки, без дренажа. Он же у вас тут бесконтрольно корневую гнал.

– Он не бесконтрольно! – возмутилась Диана. – Он под моим чутким руководством!

– Оно и видно. Мэрию под чьим руководством обматывал?

– Мы метро строили, так было надо!

Мелкая надулась. Выглядело это особенно внушительно с учётом её живота, который мягко светился сквозь флисовую пижаму с единорогом. Беременность не помешала ей примчаться на раскопки и взять на себя самую ответственную роль: путаться у всех под ногами.

Батя тем временем щёлкнул пальцами.

Пространство рядом с ним послушно треснуло. Из разлома, из клубящейся первородной Тьмы, из сияния умирающих галактик, торжественно выплыл…

Совок.

Садовый. С деревянной ручкой.

Правда, лезвие у него было соткано из тёмной материи, а вдоль кромки медленно гасли крошечные звёзды, но по форме и сути это был совок. Такими бабушки тюльпаны пересаживают.

Демид посмотрел на инструмент, потом на баобаб размером с девятиэтажку, потом снова на инструмент. Губы у него беззвучно зашевелились. Кажется, он молился. Всем богам сразу.

Включая того, что стоял перед ним с совком.

– Папа! – Диана уже порхала вокруг раскопа, придерживая живот. – Только осторожно! У Игорюши там капилляры нежные! Левее бери, левее, там у него чувствительная зона! И не тяни за главный корень, он этого не любит, потом неделю листья выпадать будут!

– Доча, – Батя отмахнулся от неё совком, – не учи отца копать. Я в соседнем измерении Мировое Древо пересаживал. Целиком, с кроной и пантеоном. И ничего, прижилось. Только пара эльфов с веток осыпалась, так они сами виноваты, предупреждал же держаться.

– Игорёк не эльф какой-нибудь! Он ранимый!

– Все они ранимые, пока совок не увидят.

С этими словами Батя вонзил инструмент в землю.

Двор загудел. Не земля, а само пространство, низко и утробно, как гигантский колокол, обёрнутый в вату. Чай в моей чашке пошёл кругами, и я на всякий случай отпил, чтоб не расплескался.

Батя ухватился за основание ствола и потянул.

Особняк отреагировал мгновенно. Наше родовое гнездо издало долгий, предсмертный стон всеми несущими конструкциями сразу и заметно накренилось влево.

– Несущий корень!!! – заорал Демид дурниной, зарываясь пальцами в грунт. – Это был несущий корень!!! Он держал юго-западный угол!!! У нас нет юго-западного угла!!!

– А что у нас есть? – деловито уточнил я.

– Вера в лучшее!!!

Сверху, из раскопанного цоколя, с матом взмыла Лиза.

Наша Жестянка летела верхом на куске арматуры, как ведьма на технологичной метле. Комбинезон в копоти, под кожей от ключиц до запястий разгорелись серебряные жилы звёздного железа. Она вскинула руки, и весь металлолом двора послушно снялся с мест.

Балки, швеллеры, остатки ворот и, кажется, чей-то велосипед слились в воздухе в единый поток, скрутились жгутом и за три секунды сплавились в стальную колонну толщиной с вековой дуб. Колонна с грохотом встала под накренившийся бок баобаба.

– Держу! – рявкнула Лиза, зависнув под самым стволом. – Демид, вяжи гранит! Быстро, пока эта дура не поехала!

– Сама ты дура! – обиделась Диана.

– Я про плиту!

– А. Тогда ладно.

Демид, всхлипнув, погнал под фундамент гранитные волны. Особняк перестал стонать и застыл в накренившемся положении, обиженно поскрипывая.

Батя всё это время невозмутимо тянул. Упёршись ногой в край кратера, как упрямый рыбак леску с сомом весом в тонну.

– А ну, пошёл… – приговаривал он. – Пошёл, кому говорю. Ишь, вцепился.

Под землёй нарастал гул. Глубокий, идущий откуда-то из-под всего города разом.

Я прикрыл глаза и навострил уши, вбирая даже малейшие вибрации. И вот тут стало по-настоящему интересно.

Где-то на другом конце Северогорска, под спальным районом, из-под земли плавно выскользнул корень размером с товарный поезд. Асфальт даже не дрогнул. Корень прошёл сквозь канализацию, фундаменты и чью-то подземную парковку так, будто их не существовало. Призраком. Тенью.

Батя вытягивал нити Игорька из-под города, попросту разрешив им не взаимодействовать с материей. Божественный чит в чистом виде. Физика посмотрела на это, махнула рукой и ушла курить.

Под мэрией с лёгким чпоканьем развязался тройной баобабий узел на теплотрассе. Мэр, наверное, даже не узнает, как близко его кабинет был к превращению в джакузи.

– Красиво идёт, – оценил я.

– Школа, – скромно отозвался Батя.

И вот тут Игорёк наконец сообразил, что происходит.

До этого момента баобаб, видимо, считал происходящее странным массажем. Но когда последние его корни покинули родной грунт, а над ним навис титановый горшок, до древесных мозгов дошло: его выселяют.

Баобаб запаниковал.

Оставшиеся корни он растопырил звездой и намертво вцепился в края кратера. Ствол пошёл возмущённой волной. Ветки замолотили по титановому горшку, отпихивая его прочь, а крона распушилась вдвое, чтобы уж точно никуда не влезть.

Классика жанра. Кот перед переноской. Только кот весом в пару тысяч тонн.

– И-и-игорюша! – Диана кинулась к питомцу, воздев руки. – Ну хороший мой, ну маленький! Ну чего ты упираешься! Там, в новом мире, знаешь как здорово? Там демоны вку-у-усные, жирненькие! Папа тебе целую поляну выделит! Ну полезай в горшочек, солнышко!

Игорёк проскрипел что-то возмущённое и скрестил две толстые ветви на стволе. Поза читалась однозначно: «Не полезу, и точка».

– Он говорит, что здесь его корни, – перевела Диана.

– Его корни уже вон, в кучку смотаны, – заметил я, кивая на исполинский моток у края кратера. – Аргумент устарел.

Баобаб скрипнул громче и демонстративно отвернулся кроной.

Батя посмотрел на часы. Потом на баобаб. Терпение первородной сущности Бездны, пережившей рождение и смерть галактик, подошло к концу.

– Так, – сказал он тем самым тоном. Я этот тон знал. После него в нашем детстве обычно наступала уборка в комнате со скоростью света. – Полено кровососущее, слушай сюда. Или ты сейчас добровольно лезешь в тару, или я из тебя табуреток настругаю. В новую гостиную. Комплект на двенадцать персон и журнальный столик.

Аура Бати на мгновение приоткрылась.

Совсем чуть-чуть, на щёлочку. Но во дворе резко потемнело, у Демида остановились часы, а где-то в городе, судя по звуку, сработали все автомобильные сигнализации разом.

Игорёк ощутил дыхание космоса всей своей баобабьей тушей.

И он жалобно сдулся. Крона поникла, растопыренные корни поджались, как лапки. С обиженным скрипом, в котором отчётливо слышалось «я это запомню», Игорёк подтянулся и плюхнулся в титановый горшок.

А потом произошло то, от чего Демид тихо икнул.

Гора биомассы, дерево размером с квартал, весь этот необъятный организм начал втягиваться в тару. Складываться, уплотняться, уходить в горшок без остатка, как джинн в лампу. Через минуту над титановым краем торчала аккуратная крона высотой с обычную яблоню.

– Пространственный корневой карман, – пояснил Батя, отряхивая руки. – Они все так умеют, просто ленятся. Мотивация нужна.

– Табуретки, – понимающе кивнул я.

– Лучший мотиватор в обозримой вселенной.

Лиза уже была тут как тут. Спикировав на арматуре, она в четыре росчерка приварила поверх горшка фиксирующие скобы. Звёздное железо под её кожей полыхнуло и угасло.

– Всё, – выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь. – Упакован. Если эта деревяшка попробует вылезти, скобы держат до пятидесяти тонн на разрыв.

Из горшка донёсся оскорблённый скрип.

– До шестидесяти, – поправилась Лиза, глядя баобабу прямо в крону. – И ёршики для труб я из тебя всё ещё могу сделать. Инструмент не остыл.

Крона притихла.

Батя окинул поле битвы довольным взглядом мастера, закончившего смену.

– Вот, – подытожил он, забрасывая космический совок обратно в разлом Бездны. – Легкотня. Полчаса работы. А вы паниковали, совещания устраивали, чертежи рисовали. Копать надо уметь, молодёжь, а не по бумажкам чиркать.

Я молча отхлебнул чай и так же молча указал чашкой на особняк.

Родовое гнездо Волковых стояло. В целом. Но с креном ровно градусов в пять, гордо и непоправимо, как Пизанская башня, у которой тоже когда-то были грамотные строители и уверенный в себе прораб.

Батя проследил за моей чашкой. Помолчал.

– Это он всегда так стоял, – сказал он наконец.

– Нет, – сказал я.

– Значит, усадка. Естественный процесс.

– За полчаса?

– Ускоренная усадка.

Демид на эти слова отреагировал единственно возможным образом. Он лёг на разрытую траву лицом вниз, обнял землю обеими руками и тихо заплакал. Не от боли. От архитектурного горя. Ведь он лично выводил этот фундамент, армировал, шептал ему на ночь ласковые слова.

– Демид, – окликнул я. – Живой?

– Юго-западный угол… – глухо донеслось из травы. – У него был идеальный угол… девяносто градусов… я его любил…

– Купим тебе новый угол. Два. Или по почте пришлём из Бездны, в другом измерении углы всё равно лучше, отец подтвердит.

– У меня там девяносто шесть градусов на любой вкус, – щедро подтвердил Батя. – Каждый угол, в каждом треугольнике.

Демид зарыдал ещё горше.

А Диана уже хлопотала у горшка. Откуда-то она добыла детскую пластиковую лейку, жёлтую, с нарисованной уточкой, и заботливо поливала притихшего Игорька под корень.