Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Это был комплимент?

– Это была рекогносцировка.

Она встала, отряхнула кардиган и посмотрела на меня сверху вниз. На секунду, на одну крохотную секунду, сквозь маску серой мыши проступило что-то другое. Прямая спина. Ледяная сталь. Привычка, чтобы последнее слово оставалось за ней.

– В девять, Сергей. И если ваши «приборы» ошиблись, я лично внесу вас в реестр… расходных материалов.

Она развернулась и пошла к зданию Комитета. Походкой, которой серые мыши не ходят. Голуби расступались.

Я откинулся на спинку скамейки и позволил себе ухмылку. Широкую и клыкастую. Благо, морок прятал клыки.

Капкан захлопнулся мягко, без щелчка. Мышка думает, что через меня выйдет на Лису, а через Лису на большую рыбу. Пусть думает. Я просто направляю её острое казённое перо туда, где мне нужно пустить кровь. В мягкое подбрюшье графа Соболева.

Она пишет свой отчёт. Я пишу свой сценарий. И только один из нас знает, чем кончается эта глава.

Я встал, сунул руки в карманы и пошёл прочь, насвистывая. Ноябрьский ветер трепал оленей на свитере.

Правда, был один момент, который я никак не мог доесть до конца. Запах. Мел, чернила и вакуумный холод. Слишком чистый для секретарши. Слишком… отредактированный.

Ладно. Разберёмся ночью.

В конце концов, что может пойти не так, когда сын Бездны и мышка-референт лезут через забор на завод, где качают Бездну?

Не отвечайте. Я знаю.

Всё.

Хорошая ночная Охота начинается не с подбора отмычек. Волк должен сперва размять лапы и наточить зубы.

Я спустился в гостиную и застал картину маслом. Точнее, черешней.

На большом диване, в позах морских звёзд, выброшенных штормом на берег, лежали три женщины. Анжелика, Водяра и Диана-Мелкая. Вокруг них, как гильзы после боя, валялись пустые ведра.

Четыре штуки. Четыре, Карл. Из шести.

Лица у всех троих были измазаны черешневым соком по самые уши. У Дианы косточка прилипла ко лбу, как третий глаз.

Животы сестры и жен довольно светились сквозь футболку, наследники Бездны внутри переваривали витамины и, судя по пульсации, были счастливы.

– Ярик… – простонала Диана, не открывая глаз. – Я не могу пошевелиться.

– Вижу.

– Если я умру, – она икнула, – похорони меня в пятом ведре. Я его… не успела.

– Ты съела полтора ведра черешни, волки от такого не умирают. Отделаешься небольшим брожением. Почти как вино, но не вино…

– Я-я-я-ярик… – жалобно застонала она.

Анжелика хихикнула и тоже икнула. Огненная аура вокруг неё лениво пыхнула вишнёвым оттенком. Даже её пламя объелось.

Нет, скорее обожралось.

Водяра молча подняла руку, показала мне большой палец и уронила руку обратно. По её щеке стекала капля сока. Или слеза счастья. С водными магами не разберёшь.

– Куда собрался? – Диана-Мелкая всё-таки приоткрыла один глаз и просканировала меня взглядом опытного шантажиста. – У тебя лицо человека, который идёт делать глупости.

– По работе.

– Ночью?

– Работа ночная.

– Принеси ещё черешни, – сказала она и снова икнула. – Это… ик… приказ беременной… ик… сурмамы твоего наследника.

– Ты только что сказала, что умираешь от переедания.

– Я умру, а ребёнок-то растёт! Ему нужны… ик… витамины!

Я сделал рукалицо и пошёл собираться. За спиной три довольных женщины синхронно икнули. Звучало как аплодисменты.

Сборы у меня короткие, но вдумчивые.

Первое: разведданные. Я разложил на столе схему завода, восстановленную из соболевских документов, и полчаса гонял по ней взгляд, запоминая.

Восточная проходная… Старый коллектор… Цех номер семь, где по бумагам стоят «фильтры грубой очистки», а по всплескам маны стоит что-то, что жрёт как я в плохом настроении.

Второе: Желудок. Я мысленно ощупал стенки. Точка сохранения Декстера заряжена, одна штука. Приятно идти на дело, имея запасную жизнь в кармане. Био-телеметрия Валерии активна. Лисья иллюзия после того трюка с туманом слегка потрёпана, но на один морок аспиранта хватит.

Туман, кстати, я с тех пор тренировал. Дважды. Первый раз чуть не развеялся по вентиляции собственного дома, второй раз собрался обратно без левого уха и минут пять искал его по комнате.

Ухо нашлось, но осадочек остался. А если в следующий раз потеряю не только ухо, а что поценнее? Например хвост? Не, ну нахрен.

Значит, туман только на крайний случай.

Третье: шмотьё. Свитер с оленями отправился в рюкзак, сверху я надел неприметную тёмную куртку. Аспирант Сергей, решивший, что для ночной вылазки олени слишком нарядные. Логично и в образе.

Четвёртое, самое важное: чай в термос.

Не смейтесь. Ночь, ноябрь, промзона. Если придётся сидеть в засаде с мышкой-референтом, я не собираюсь мёрзнуть, как какой-нибудь герой боевика. Герои боевиков потому и злые, что у них нет термоса.

В дверь поскреблись. На пороге стоял Борис с лицом человека, у которого плохие новости и хорошая выслуга лет.

– Яр. Ты точно один идёшь? Мы можем выставить периметр, группу эвакуации…

– Дядь. Я иду гулять с девушкой.

– … на завод Соболевых.

– Все нормальные свидания в этом году назначают на заводах. Ты просто давно не молодой.

Борис вздохнул с интонацией человека, который будет всю ночь сидеть у рации, что бы ему ни приказали.

Я глянул на часы. Восемь вечера.

Пора.

Ксения

Ксения Тьери, Архимаг Империи, Хранительница Чистовика и гроза трёх мятежных провинций, стояла посреди гостиничного номера и не знала, что надеть.

Это было унизительно.

Она стирала из реальности крепости. Она однажды вычеркнула из бытия целую контрабандную флотилию, устав выписывать ей штрафы. Её подписи страшились даже люди, которые не боялись смерти.

И вот теперь она перебирала одежду для… для чего, собственно?

– Это оперативное мероприятие, – сказала она вслух. Голос прозвучал неубедительно даже для неё самой.

Перо, парившее над раскрытым рабочим журналом, скептически скрипнуло.

– Внедрение в преступную среду через доверенное лицо, – уточнила Ксения. – Стандартная практика.

Перо скрипнуло дважды. В его исполнении это означало примерно «стандартная практика оформляется рапортом по форме двенадцать-бис, а вы, Ваше Превосходительство, рапорт не подали».

– Рапорт я подам постфактум.

Скрип. Долгий, укоризненный, с завитушкой.

– Не смей мне тут скрипеть по-бюрократически! Это разведка. Соболевы качают Бездну, и если информация подтвердится, я получу основания для… – она запнулась, – для масштабной редактуры.

Всё это было правдой. И всё это было ложью одновременно, что для человека, чья магия строилась на точности, было почти физически больно.

Правда заключалась в том, что документы выглядели подлинными. Что завод действительно фонил в отчётах странными «погрешностями». Дело пахло аномалией S-класса и, возможно, следом её Лисы.

А ложь пряталась в мелочах. В том, что она могла бы просто приехать на завод завтра утром. На своей карете, в алом платье, красивая и грозная. Показала бы печать, и все двери Соболевых открылись бы сами, потому что закрытая перед Архимагом дверь автоматически считается признанием вины. Вряд ли граф успеет спрятать от её пера ВСЁ.

Но тогда не было бы ночи. Этого невозможно вульгарного, дерзкого «слушай сюда, мышка».

Ксения поймала себя на том, что улыбается, и немедленно прекратила.

Сергей её бесил. Категорически бесил! Этот хам «тыкал» ей! Он нарушил личное пространство с наглостью кота, укладывающегося на важные бумаги. А врал так гладко, что его враньё хотелось занести в учебники риторики.

Никакой он, разумеется, не почвовед. Иллюзионист-самоучка, пособник Лисы, тёмная лошадка с подозрительно хорошими разведданными.

И с ним было…

Она поискала слово. Слово нашлось сразу, но она его забраковала и поискала другое. Другое не нашлось.

Интересно. С ним было интересно.

За двадцать лет службы Ксения Тьери прочитала реальность от корки до корки. Люди были предсказуемы, как типовые договоры: меняются имена сторон, суть одна. Взятки, страх, лесть, снова страх. Она заранее знала, что скажет любой чиновник, преступник, министр.

А этот, в свитере с оленями, был как опечатка, которая при ближайшем рассмотрении оказывается новым словом. Она трижды готовила фразочку, которая поставит его на место, и трижды он отвечал что-то, отчего фразочку хотелось не произнести, а переделать заново.

Ксения фыркнула. Перо зафиксировало фырканье осуждающим росчерком.

– Замолчи.

Она решительно достала из шкафа самое немаркое из своего гардероба «Маши»: тёмный кардиган, брюки, удобная обувь. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё глянула серая мышь, собравшаяся на ночную кражу сыра.

Прекрасно. То есть ужасно. Э-э-э… Ну то есть в рамках легенды.

На столике у кровати лежал «Мой Нежный Орк», раскрытый на сцене, где орк выносит героиню из горящей крепости, попутно переругиваясь с ней о том, кто виноват в пожаре. На полях рукой Ксении было выведено: «Диалог перегружен. Но динамика допустима. Оставить».

Она поймала себя на мысли, что сцена «двое проникают ночью на охраняемый объект» встречалась в томе четвёртом и была отмечена ею как «сюжетно наивная».

Сегодня ночью ей предстояло лично проверить, насколько наивная.

– Это разведка, – твёрдо повторила она, пряча в рукав перо.

Перо скрипнуло в последний раз. Ехидно. Если бы перья умели ухмыляться, это бы ухмылялось.

«Разведка, – говорил его скрип. – Конечно. А семь минут перед зеркалом вы, Ваше Превосходительство, проверяли „оптические свойства маскировки“. И косу переплетали дважды тоже в оперативных целях».

Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, показала собственному перу неприличный редакторский знак, который значил «вымарать до основания», и вышла из номера.

Ярослав

Без четверти девять я стоял за старой водонапорной башней и прихлёбывал чай из термоса.

Промзона ночью выглядела как декорация к фильму «У нас кончился бюджет на освещение». Ржавые трубы, лужи с радужной плёнкой, вдалеке гудел завод.

Гудел, к слову, неправильно. Обычные заводы гудят монотонно, а этот с придыханием. Как зверь, который делает вид, что спит.

Мой Желудок нервно заурчал. Оттуда, из-за бетонного забора, потянуло знакомым. Родным. Бездной. Только какой-то… процеженной. Пастеризованной. Будто кто-то взял дикий океан и разлил по бутылкам с этикетками.

От этого запаха у меня шерсть на загривке вставала дыбом даже в человеческом облике.

Шаги я услышал за минуту до её появления. Тихие, аккуратные, старательно неуклюжие. Она хорошо играла в серую мышь, но походку не обманешь: так ставят ногу люди, привыкшие, что пол прогибается им навстречу.

«Маша» вышла из темноты в тёмном кардигане, с тугой косой и лицом человека, который уже сорок раз пожалел о своём решении.

Но ни за что в этом не признается.

– Вы рано, – сказала она вместо приветствия.

– Ты тоже.

– Я пунктуальна.

– А я соскучился.

Она поперхнулась заготовленной репликой. В темноте не разглядеть, но я готов был поставить ведро черешни, что кончики ушей у неё порозовели.

– Ближе к делу, Сергей.

– Ближе некуда. – Я кивнул на забор. – За этой стенкой аномалия S-класса, полсотни охранников и один очень аккуратный граф. Последний шанс передумать, мышка. Дальше только вперёд.

Она поправила очки. За толстыми линзами блеснул тот самый огонёк. Фанатично редакторский.

Девочка была готова кромсать текст беспощадно.

– Я никогда не бросаю документ вычитанным наполовину.

– Вот за это ты мне и нравишься.

– Вы мне нет, – сказала она и первой шагнула к забору.

Врала. Не нужно быть Высшим Хищником, чтобы почуять.

Я допил чай, завинтил термос и пошёл следом.

Забор у Соболевых был что надо: три метра бетона, поверху колючка, по колючке ток. Судя по гудению, напряжение там выкрутили с расчётом не «отпугнуть», а «поджарить до хрустящей корочки».

Хозяйственные ребята. Уважаю.

Я вытянул из Желудка нитку лисьей маны. Хвост Кицунэ исправно выдавал иллюзии на любой вкус.

Морок «Отвода глаз» лег на нас плотно, как старое одеяло. Охранник на вышке скользнул взглядом сквозь меня, зевнул и вернулся к телефону. Судя по лицу, он поигрывал в танчики. Или типа того.

– Держись ближе, мышка, – шепнул я и приобнял «Машу» за плечо, подтягивая под купол морока. – Заблудишься, и тебя сожрут местные сторожевые химеры. А мне потом объясняйся перед твоим Архимагом, куда я дел её любимую кофеподавалку.

– Во-первых, уберите руку. – Голос у неё был температуры в морозильной камере. – Во-вторых, ваша иллюзия дилетантская. Швы кривые, фактура плывёт, стилистических неровностей больше, чем в студенческой курсовой.

– Но?

– Но для этой псарни сойдёт.

Руку я убрал. Не сразу, а с ленцой, как возвращают чужую книгу, которую уже дочитал. Плечо под кардиганом оказалось неожиданно твёрдым. Не мышиным ни разу.

Через забор мы перебрались буднично: я разрезал Когтями кусок пространства, и мы просто шагнули сквозь бетон, как сквозь занавеску. «Маша» при этом даже бровью не повела. Обычные секретарши от такого фокуса минимум крестятся.

Эта только заметок мысленно понаставила. Я почти слышал скрип красной ручки у неё в голове.

Внутри периметра пахло хуже, чем снаружи. Завод дышал маной, как курильщик со стажем: с хрипом, с примесями, с гарантированным раком лёгких для всех в радиусе километра.

Даже мой Желудок брезгливо сморщился, а уж он какой только дряни не пробовал. Даже Бездна имеет стандарты качества, а тут варили откровенную палёнку.

Гермозатвор сектора переработки нашёлся за вторым ангаром. Дверь толщиной с мою тёщу (ладно, шучу, все мои тёщи красавицы), замок под рунной сеткой КМН, поверх всего личная печать рода.

– Минуты три повожусь, – прикинул я, разминая пальцы. – Сетка казённая, но свежая. Отойди-ка, сейчас будет громко и не по фэн-шую.

– Не нужно.

«Маша» подошла к кодовой панели и лениво, почти скучающе, тронула её пальцем.

И вот тут мой Желудок сделал стойку.

Реальность вокруг её пальца на миг выцвела, как старая фотография. Не сломалась, не треснула, а именно поблекла, будто из этого куска мира аккуратно вычеркнули одно слово. Слово «заперто».

Сталь весом в тонну отъехала в сторону беззвучно. Даже петли не пискнули, потому что жаловаться им теперь было не на что.

Ни фига себе референт.

Она не взломала замок и не обманула его. Она просто как редактор вымарала лишнюю запятую. Где, интересно, выращивают таких «ассистенток»? И главное, чем их там кормят, что они потом ходят в растянутых кардиганах и делают вид, что боятся собственной тени?

– Впечатлён, – присвистнул я.

– Это артефакт Архимага, – не моргнув, соврала она. – Одноразовый. Госпожа Тьери выдала мне его под расписку.

– Ага. А расписку ты, конечно, написала кровью в трёх экземплярах.

– В четырёх. Один для архива.

Врала она виртуозно, с деталями. Я мысленно поаплодировал и шагнул в открывшийся проём.

Цех переработки встретил нас зелёным светом и запахом, от которого у меня заслезились глаза даже в человеческом облике. Медь, змеиный яд и алхимический спирт. Букет назывался «Слеза василиска», и по этому букету плакала любая санэпидстанция империи.

Вдоль стен выстроились чаны. Огромные, стеклянные, в человеческий рост. Внутри лениво булькала ярко-зелёная жижа, густая, как кисель в лицейской столовой.

Я подошёл к ближайшему и принюхался. Желудок нехотя выдал анализ, как сомелье, которому подсунули боярышник: качество низкое, примесей вагон, яд разбавлен втрое, зато дури на выходе столько, что хватит посадить на иглу небольшой город.

– Полюбуйся, Маша. – Я постучал ногтем по стеклу. – Твои хозяева Соболевы варят отраву промышленными объёмами. Одного такого чана хватит, чтобы половина Лицея превратилась в дёрганых паралитиков с горящими глазами.

– Они не мои хозяева! – прошипела она с таким жаром, что я аж обернулся. Щеки под очками порозовели, коса едва не встала дыбом. – Я работаю на Архимага Тьери!

– Конечно-конечно. А я лично на Рюрика, князя Новгородского и Киевского. Он мне каждую пятницу зарплату голубем шлёт.

– Ваш сарказм неуместен.

– Мой сарказм всегда уместен. Это моя вторая суперспособность после обаяния.

– Первую я пока не наблюдала.

Я ухмыльнулся. А мышка-то кусается. И, что характерно, кусается с удовольствием, хоть и делает при этом лицо человека, читающего налоговый кодекс.

Дальше мы работали молча, и вот это молчание мне понравилось больше всего.

Из кармана кардигана «Маша» извлекла авоську. Обычную, бабушкину, сетчатую. Только вместо кабачков в ней позвякивали пустые пробирки и матово светился кристалл записи. Женщина с авоськой на секретном заводе выглядела так дико, что это даже перестало быть маскировкой и стало стилем.

Двигалась она между лазерными датчиками с пугающей грацией. Ни одного лишнего жеста, ни одной задетой линии. Так ходят не секретарши, но люди, которые сами эти датчики когда-то сертифицировали.

Я арендовал у Желудка телеметрию Валерии и просканировал стены.

– Левее. Метр двадцать от вентиляции, за фальш-панелью. Сейф.

– Откуда… – Она осеклась и поджала губы. – Впрочем, неважно.

Подойдя к стене, «Маша» приложила к ней ладонь. Сталь под её пальцами подёрнулась рябью и стала прозрачной, как стекло. Не расплавилась, не исчезла, а просто на время забыла, что она непрозрачная. Свойство «плотность» временно отредактировано, читатели могут проголосовать за возврат в следующей главе.

Из сейфа она выудила стопку чёрных бухгалтерских книг и аккуратно, почти нежно, уложила их в авоську между пробирок.

Беда случилась между стеллажами.

Проход там был узкий, рассчитанный на одного тощего лаборанта. Мы сунулись туда одновременно с разных концов и встретились ровно посередине, нос к носу.

Точнее, нос к макушке, потому что даже «высокая» для девушки Маша была мне по подбородок.

Мы замерли.

От неё пахло мелом, свежей бумагой и чем-то стерильным, аптечным. Странный запах для живого человека. И ещё более странно, что мне он нравился. Бездна во мне принюхивалась к этому Порядку, как волк к костру: опасно, чуждо, но подойти хочется поближе.

Судя по тому, как у неё дрогнули ноздри, принюхивалась не только Бездна.

Между нами оставалась пара сантиметров тёплого воздуха. Её очки медленно затягивало туманом.

– У тебя стёкла запотели, Маша, – шепнул я. – Протри. А то не разглядишь, во что ты вляпалась.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Без страха, без смущения, в упор. И на секунду мне почудилось, что в её зрачках бегут строчки. Мелкие, убористые, как в судебном уложении.

– Вляпались здесь вы, Сергей, – так же тихо ответила она. – Я лишь исправляю опечатки.

– И много во мне опечаток?

– Вы, – она сделала паузу, подбирая формулировку, – сплошная опечатка. От первой буквы до последней.

– Зато какая харизматичная.

– Спорная, – сказала она и первой отвела взгляд.

Опоздала на полсекунды. Я засчитал себе победу и пропустил её вперёд, чисто из вежливости. И ещё немножко потому, что со спины было видно, как у неё горят уши.

Главный терминал мы нашли в конце цеха, за бронированной перегородкой, которую «Маша» вычеркнула из бытия уже совершенно буднично, даже не глядя.

Экран засветился, и на нём распустилась золотая печать рода Соболевых. А под печатью пошли графики. Поставки, объёмы, маршруты. Всё в Столицу, всё мимо таможни КМН, всё с подписями и датами.

Граф Соболев вёл бухгалтерию с педантичностью маньяка, который подписывает свои жертвы. За такой «чистовик» его не то что по миру пустят, а вместе с родовым древом отправят на опилки.

«Маша» вытащила из косы перо. Обычное на вид, гусиное, только кончик отливал чернильной чернотой. Перо взлетело над её ладонью и запорхало в воздухе само, строчка за строчкой копируя данные в кристалл. Почерк у пера был каллиграфический, с нажимом.

Я стоял рядом и честно наслаждался моментом.

Компромат у нас. Мы в самом сердце вражеского логова, набив авоську уликами, способными закопать Соболевых глубже, чем их шахты. Через «Машу» всё это ляжет на стол Архимагу, Мясорубка Уложения перемелет графа в фарш, а я останусь в стороне, чистенький, в халате и с чаем.

А если у Соболева есть ещё схроны с черешней, их тоже отожму. И буду жен с Мелкой подкармливать, чтобы спокойнее были.

План работал как часы. Даже подозрительно, до чего гладко он работал.

Умный волк на этом месте насторожился бы. Но я был волк довольный, а довольный волк туповат, это научный факт.

– Готово. – Перо нырнуло обратно в косу. Она затянула авоську и повесила её на локоть, как примерная гражданка после овощного рынка. – Фактология зафиксирована в полном объёме. Покидаем помещение.

– Спешишь? – Я лениво оттолкнулся от терминала. – Свидание с Орком в десять? Смотри, девятый том без тебя не начнётся.

– Не понимаю, о чём вы.

– О литературе, Маша. О высокой, нежной, клыкастой литературе.

– Ваши литературные вкусы меня не интересуют.

– А твои меня очень. Особенно пометки на полях. Ты ведь из тех, кто пишет на полях, я угадал?

Она открыла рот. Закрыла. Поправила очки жестом, которым обычно передёргивают затвор.

– Выход в той стороне, Сергей.

Есть. Два-ноль в мою пользу за вечер. При такой статистике к утру она либо испепелит меня, либо попросит номер телефона, и я, честно говоря, не знал, какой вариант мне интереснее.

Мы развернулись к выходу. Уверенные, гружёные компроматом, победившие.

И тут мой Желудок сжался.

Не заурчал, не забурчал, а именно сжался, холодно и резко, как кулак перед дракой. Сквозь медь и змеиный яд, сквозь спирт и мана-гарь, в цех тонкой струйкой затекал новый запах.

Хризантемы. И перезревшие, лопающиеся от сладости персики.

И я почему-то сразу узнал этот аромат.

– Маша, – сказал я очень спокойно. – А напомни-ка, что в твоём Уложении пишут про незваных гостей?