Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Дальше начиналась её любимая часть. Софья раскрыла ладонь, и над спящим соткалось тонкое серебристое полотно. Сон, вытянутый наружу, как нитка из клубка. Она смотрела чужие сны так же легко, как медсестра когда-то читала карты пациентов.

Сон Аркадия оказался… предсказуемым.

Ему снилось, что он стоит голый посреди собственного ресторана, а устрицы в витрине показывают на него пальцем.

У устриц были пальцы, да. Сны вообще не заморачиваются анатомией.

– Классика, – вздохнула Софья. – Страх разоблачения. Боится, что все поймут: он сам не отличает устрицу от мидии.

Она аккуратно отщипнула от сна самый липкий, самый чёрный кусок, комок стыда и паники, и бросила Клепе-1. Жабка поймала его на лету, прожевала и забурчала, надувая пузо. Судя по морде, на вкус стыд ресторатора был как несвежий лимон.

Через двадцать минут Аркадий проснулся другим человеком.

– Я… – он моргнул. – Я двадцать лет не спал без снотворного. Что вы сделали?

– Профессиональная тайна.

– Я куплю вашу тайну.

– Она не продаётся. Только абонементы.

Аркадий купил три. Себе, жене и почему-то тёще. На выходе он обернулся и сказал совершенно нехарактерным для себя тоном:

– А знаете… вы первая, кто не смотрел на меня как на кошелёк.

«Смотрела, – мысленно призналась Софья. – Просто Лиса хорошо притворяется».

Вторая клиентка вплыла в зал в облаке духов, от которых Клепа-3 чихнула и на всякий случай стала невидимой.

– Виолетта Кранц! – представилась дама так, будто объявляла выход императрицы. – Поэтесса и тонко чувствующая натура. Я сразу должна предупредить: моя аура крайне сложна. Три экстрасенса уже сгорели, пытаясь её прочесть.

– Соболезную экстрасенсам, – сказала Софья. – Присаживайтесь.

– Мне снятся вещие сны! – Виолетта рухнула в кресло и трагически приложила ладонь ко лбу. – Прошлой ночью я видела чёрного лебедя на крыше мэрии. Это знак! Грядёт нечто!

– Всенепременно грядёт. Закройте глаза.

Сон Виолетты Софья разворачивала с осторожностью сапёра. Мало ли. Медиум всё-таки, тонкая натура, три сгоревших экстрасенса в анамнезе.

Во сне Виолетта сидела на кухне в старом халате и ела пельмени из кастрюли. Прямо из кастрюли, вилкой, с лицом ничем не замутнённого счастья.

Никаких лебедей и даже вещих снов не завезли. Просто пельмени. Ярик бы одобрил.

Софья прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух.

– Девочки, у нас тонко чувствующая натура мечтает о пельменях в халате. Официально заявляю: это самый здоровый сон за сегодня.

Единственное тёмное пятнышко пряталось в углу сна: маленький страх, что кто-нибудь увидит её вот такой. Настоящей, без духов и лебедей.

Софья отщипнула страх и скормила Людмиле. Та съела и одобрительно сощурила хитрые глаза: мол, десерт.

Виолетта проснулась, посмотрела на Софью долгим взглядом и вдруг сказала тихо, без единой театральной ноты:

– Мне снилось что-то хорошее. Я даже не помню что. Но хорошее.

– Так бывает.

– Вы знаете… – поэтесса замялась. – Я всем говорю про ауру и лебедей, потому что иначе меня никто не слушает. А вы слушали бы?

– Я и слушаю.

Виолетта ушла обычной ровной походкой. Просто уставшая женщина, которой стало легче.

Третьим был чиновник.

Софья почуяла его раньше, чем он вошёл: от двери потянуло тем самым букетом, что и от Геннадия из администрации, только концентрированным. Жадность, страх и въевшийся запах кабинетной пыли.

– Без имён, – заявил он с порога, поднимая воротник. – Я здесь инкогнито.

– Разумеется, – кивнула Софья, глядя на его лицо, которое висело на досках почёта в половине учреждений города. – Инкогнито так инкогнито.

– Мне нужно… расслабиться. Но чтобы никаких записей, никаких камер, никаких…

– Здесь даже зеркала молчат. Садитесь.

Чиновник уснул за минуту. Люди с нечистой совестью вообще засыпают быстро, если им пообещать, что никто не смотрит. Парадокс, но проверенный.

Софья вытянула серебристую нить сна и…

Замерла.

Во сне чиновник стоял в каком-то подвале. Перед ним на столе лежали папки. Много папок. Он торопливо совал их в печку, а из темноты за его спиной проступал силуэт. Высокий, в капюшоне. И у силуэта из-под капюшона торчали…

Заострённые волчьи уши.

«Сожру Живьем», – услышала Софья знакомый голос…

Сон дрогнул и рассыпался, перескочив на банальный кошмар про опоздание на совещание без штанов. Софья осталась сидеть с идеально прямой спиной и очень занятыми мыслями.

Так. Стоп.

Это мог быть кто угодно. В Северогорске полно оборотней. Ушастых силуэтов в кошмарах у местных чиновников, наверное, целая коллекция. Волки вообще популярная тема для кошмаров. Это не обязательно…

«Не обязательно Ярослав», – твёрдо закончила она мысль.

А если обязательно? Если этот кабинетный сурок жёг документы для него? Или против него? Что она вообще будет делать с такой информацией? Продавать? Кому? Шантажировать? Она⁈

По спине пробежал холодок. Софья вдруг очень ясно поняла одну вещь: сны это не только страхи про устриц и пельмени. Люди приносят ей в голове всё. Взятки. Тайники. Трупы. Имена.

Рано или поздно кто-нибудь принесёт сон, за который убивают. Или сон, в котором снова будут волчьи уши, и тогда…

Клепа-1 обеспокоенно тронула её лапкой за подол.

– Всё нормально, – сказала Софья. Вслух, чтобы самой поверить. – Правило номер один нашей клиники, девочки, записываем. Чужие тайны это не наше дело. Мы лечим сон, а не читаем почту. Что клиент сжёг в подвале, то пусть в подвале и остаётся.

Жабки серьёзно покивали.

– А всё лишнее мы… – она отщипнула от кошмара чиновника тёмный ком вместе с подвалом, папками и ушастым силуэтом, – кушаем и зарабатываем денежку.

Клепа-1 проглотила ком целиком. Поморщилась. Кошмары чиновников, судя по всему, на вкус были как холодная овсянка с захудалой совестью.

Чиновник проснулся посвежевшим, сунул Софье конверт «за конфиденциальность», хотя она не просила, и удалился всё тем же инкогнито, с которым его узнала бы даже уборщица.

Софья убрала конверт и выдохнула. Не её это дело. Точка. У лисы есть клиника, жабки и абонементы. Вот пусть так и остаётся. А господин Воронин… то есть господин Инкогнито идет по своим делам.

Под вечер пришла Марина Олеговна. Та самая первая бизнес-леди, теперь уже постоянная клиентка. Третий сеанс за неделю.

– Людмила Викторовна, вы волшебница, – сообщила она, устраиваясь в кресле как дома. – Я вчера впервые за год не наорала на подчинённых. Они испугались сильнее обычного и работали в два раза быстрее. Ваша тишина эффективнее моего крика, кто бы мог подумать.

– Записать вас на следующую неделю?

– На всю следующую неделю, родная.

Сон у Марины Олеговны был спокойный, рабочий: вагоны, накладные, какой-то Игорь, которого она даже во сне держала в чёрном теле. Софья подчистила пару тревожных сгустков, скормила их Клепе-2 и разбудила клиентку ровно через сорок минут.

– Знаете, – сказала Марина Олеговна, задержавшись у двери, – я поначалу думала, вы шарлатанка. Вывеска эта ваша вульгарная, робот с персиками… А вы настоящая. Редкость.

– Вывеска у нас вульгарная нарочно, – улыбнулась Софья. – Чтобы настоящие люди чувствовали себя умнее её.

Марина Олеговна рассмеялась. Первый раз за три сеанса. Хороший, живой смех.

Она вышла из клиники в отличном настроении, кивнула роботу-жабке (Клепа-2 вежливо бипнула-квакнула в ответ), прошла через галерею ТЦ, спустилась на парковку.

Огляделась.

Достала телефон. Набрала номер, которого не было в записной книжке, потому что такие номера в записные книжки не записывают.

И сказала шёпотом:

– Господин Ярослав? Я, кажется, нашла кое-кого интересного…

Глава 9
Операция «Черешня»

Ярослав

Ноябрь в Северогорске пахнет мокрым бетоном и разбитыми надеждами.

Я лежал на крыше периметра спецхрана Соболевых, завёрнутый в лисью иллюзию, как шаверма в лаваш, и думал о том, до чего докатился Высший Хищник.

Сын Безумного Бога Бездны. Патриарх. Теневой правитель города.

Был когда-то. А теперь я курьер «Яндекс.Еды».

Диана-Мелкая, гордо поглаживая светящийся живот с моим наследником, зачитала список требований. Пункт четвёртый гласил: «Черешня. Крупная. Тёмная. Шесть вёдер. Не компот!»

Анжелика и Водяра, естественно, поддержали. Беременные женщины умеют объединяться против общего врага быстрее любого военного альянса. А общий враг у них один. Я.

– На дворе ноябрь, – сказал я тогда.

– А ты Альфа или где? – сказала Диана.

Крыть было нечем.

И вот теперь я, невидимый и голодный до черешни, разглядывал сверху подземный бункер графа Соболева. Точнее, вход в него. Единственное место в радиусе тысячи километров, где по данным моей разведки хранилась свежая аргентинская черешня.

Граф, вы эстет и сноб? Граф, вы сейчас об этом пожалеете.

Охрана внизу несла службу образцово. Патрули ходили парами, зачарованные стволы поблёскивали рунами, лазерные сетки резали воздух красным. Пахло крепко так паранойей.

Уважаю. Серьёзный подход.

Жаль только, что весь этот театр безопасности строился вокруг одной наивной идеи: что вор придёт за ценным. А вор оказался злым курьером и приперся за черешней.

Я скользнул вниз, между лучами, тенью среди теней. Лисья иллюзия работала безупречно. Камеры видели пустой коридор. Датчики маны даже не принюхивались в мою сторону. Даже я, честно говоря, в отражении стальной двери видел пустой коридор. Немного тревожно, но привыкаешь.

Проблема нарисовалась у продуктового сектора. Персонал. Повара, кладовщики, какой-то тип с планшетом, пересчитывающий головки сыра с лицом человека, охраняющего ядерные коды. Сновали туда-сюда, как муравьи.

Ждать, пока разойдутся? Можно. Часа три.

Или…

Я улыбнулся. Улыбка у меня, говорят, нехорошая.

Сектор «Альфа» находился в противоположном крыле. Артефакты, золото, запрещённые зелья, всё самое вкусное и бесполезное. Я подошёл к внешнему контуру защиты, выпустил один Призрачный Коготь и деликатно, самым кончиком, царапнул плетение.

Чуть-чуть. Как кот, скребущий диван.

Сработало лучше, чем я надеялся.

Сирены взвыли так, будто наступил конец света. Коридоры залило красным. Из динамиков хрипло заорал командирский голос:

– Прорыв в Сектор Альфа! Повторяю, прорыв в Сектор Альфа! Защищайте «Слёзы Василиска» и Гримуар! Всем отрядам стянуться к хранилищу!

Мимо меня, гремя сапогами и бронёй, промчался отряд боевых магов. Потом второй. Последним протопал тот тип с планшетом, прижимая планшет к груди, как младенца.

Я проводил их ленивым взглядом, засунул руки в карманы и неспешно свернул в опустевший коридор Сектора «С».

Хозяйственного.

Крио-хранилище для личных нужд графа вскрыл с третьей попытки. Замок был хорош, отдаю должное. Но любой замок это, по сути, головоломка, а я головоломки не решаю. Я их ем.

Внутри царила зима и роскошь.

Стазисные поля мерцали над полками голубоватой плёнкой. Головки сыра размером с колесо. Хамон, висящий рядами, как шубы в гардеробе миллионера. Вино в стойках, покрытых благородной пылью. На одной бутылке я разглядел год: 1812.

Соболев, ты живёшь красиво. Признаю.

А потом я увидел ИХ.

Нижняя полка. Шесть стазис-ящиков. Внутри, за прозрачными крышками, темнела она. Черешня, судя по всему аргентинская. Крупная, как виноград, чёрная, как моя репутация, идеальная, как отговорка «я на диете».

Ровно шесть вёдер.

– Диана, – сказал я вслух, – с тебя должок. Пожизненный.

Чёрный Желудок заурчал, и пространственный карман просто вдохнул все шесть ящиков разом. Вместе с тарой. Полка опустела с тихим хлопком воздуха.

[Обнаружена ударная доза витамина С и фруктозы. Токсичность: 0. Гастрономическая ценность: скудно, но самки и волчата будут счастливы. Уровень тестостерона Альфы слегка уязвлён.]

– Твоё мнение никто не спрашивал, – буркнул я Желудку.

Система тактично промолчала. Она вообще стала язвительнее после третьего уровня. Дурное влияние жён и сестры, наверное.

Я уже развернулся к выходу, когда взгляд зацепился за бумагу. Под тем местом, где стояли ящики, лежали скомканные документы. Словно кто-то прятал их второпях. Или считал холодильник самым надёжным сейфом в доме, прямо как наша Ди.

Что, кстати, логично. Кто полезет к графу за черешней?

Ну… кроме меня.

Я разгладил листы. Пробежал глазами. Перечитал на всякий случай еще раз, а то мало ли. Мои брови медленно поползли вверх, а уши под капюшоном встали торчком.

– Какой интересный… у тебя завод, граф, – сказал я тихо.

И больше ничего не сказал. Документы отправились в Желудок, в специальный отсек. Переварю их, когда вернусь.

Я сделал шаг к двери, но крио-камера мигнула жёлтым и противно запищала.

Я опустил взгляд на пол и мысленно выругался на трёх мёртвых языках. Грави-весы. Встроенные в пол, невидимые и неподкупные. Камеры можно обмануть иллюзией. Датчики маны можно обмануть иллюзией. Но железяку, которая просто заметила, что комната внезапно похудела на тридцать килограммов, иллюзией не проведёшь.

Соболев, ты параноик. Снимаю шляпу. Заочно. Соболь провел таки Волка.

Пневматика зашипела. Гермодвери поползли навстречу друг другу с неторопливостью палача, который знает, что жертва никуда не денется. Из коридора донёсся топот. Много топота. Охрана сообразила, что в Секторе «Альфа» пусто, а тревогу орёт продуктовый.

Варианты, Ярик. Быстро.

Разнести дверь? Легко. Один удар Когтей, и я на свободе. И на месте останется разрез, который любой столичный эксперт опознает как мой почерк за пять секунд. Здравствуй, Ксения Тьери, вот вам улика с доставкой.

Отбиться от толпы? Тоже легко. И тоже с горой трупов, подписанных моим именем.

Стоять в невидимости? В комнате три на четыре метра, куда сейчас набьётся десяток магов с боевыми пульсарами? Они на меня просто наступят.

Двери с лязгом распахнулись. Спецназ влетел внутрь, стволы наизготовку, руны горят.

И в эту секунду я сделал то, чего не делал никогда.

Призрачный Коготь чиркнул по метрике пространства над потолком, у вентиляционной решётки. Тонкая щель, толщиной с волос. А потом я развоплотился.

Понимаете, я семнадцать лет превращал других в энергию и жрал. Отработанный процесс, любимое хобби. Но превратить в энергию себя, оставшись при этом собой, это… это как разобрать самолёт в полёте и собрать обратно, не переставая им управлять.

Я сам стал туманом, живой энергией. Чёрной дымкой без костей, без клыков, без гордости. Мир размазался. Мысли начали расползаться, как гости после третьего тоста. Какая-то часть меня радостно предложила распасться совсем и слиться с Бездной, там тепло и мама.

«Черешня, – процедил я сквозь распадающееся сознание. – У меня в кармане шесть вёдер черешни. Я обещал. Альфа. Не. Нарушает. Слово».

Смешно, но именно эта мысль сработала якорем.

Туман втянулся в щель, как дым в вытяжку. Щель схлопнулась за мной, не оставив и царапины.

Внизу спецназ брал на прицел пустые полки. Командир медленно опустил пульсар и уставился туда, где ещё пять минут назад лежало тридцать килограммов элитных ягод.

– Доложите обстановку! – прохрипела рация.

Командир сглотнул.

– Тут… тут это… – он поискал слова и не нашёл. – Вам лучше самому спуститься, Ваше Сиятельство.

Граф Соболев и Проша

Граф Соболев спускался в спецхран, и с каждой ступенью температура в коридоре падала на градус.

И магия тут была не причем. Просто выражение лица такое.

Винный халат сидел безупречно. Чёрная соболиная мантия струилась по плечам. На самом плече, вцепившись коготками, сидел Прокурор. Соболь дремал всё утро и весь день, и ему было мало. Теперь он недовольно щурился на красные лампы.

У крио-камеры графа встретил командир охраны. У него были глаза человека, который уже мысленно подписал свой некролог.

– В-ваше Сиятельство… Взломщик обошёл первый контур. Мы думали, он идёт за Гримуаром, стянули всё к Сектору «Альфа»… А он… он вскрыл крио-камеру.

Соболев вошёл внутрь. Обвёл взглядом полки.

– Что пропало? – голос ровный, как лезвие. – Чертежи? Реагенты? Образцы?

– Никак нет.

– Яды? Вино?

Командир сглотнул так, что кадык щёлкнул.

– Черешня, Ваше Сиятельство. Аргентинская. Ровно шесть вёдер. Сыр дорблю и коллекция 1812 года не тронуты. Хамон… хамон пересчитали дважды. Весь на месте.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно, как у охраны потеют ладони.

Граф Соболев считал себя человеком, которого невозможно удивить. Он просчитывал заговоры на десять ходов вперёд. Людишек читал, как накладные. И сейчас его безупречная логика забуксовала, как телега в ноябрьской грязи.

Диверсант высочайшего класса обошел три контура. Отвлекающий манёвр, достойный учебников. А потом он исчез из запертой камеры на глазах у спецназа.

Ради, мать его, ягод???

– Это послание? – медленно произнёс граф. – Демонстрация силы? Точно, он показывает, что мог взять что угодно, а взял…

Прокурор зевнул, спрыгнул с плеча и потрусил к пустой полке.

Соболь обнюхал её. Раз. Другой. Чихнул. Обычный маг не учуял бы там ничего, кроме холода и пластика. Но Проша был кое-чем покруче, чем Одаренный…

Под морозной пустотой висел запах лисьей иллюзии. Тонкий, рыжий, хитрый.

А под ним, глубже, притаился наглый, ни с чем не сравнимый мускус Бездны.

Проша развернулся и потрусил в центр комнаты. Сел. Убедился, что граф смотрит.

И начал.

Сначала соболь встал на все четыре лапы, вздыбил шерсть, оскалил зубки и издал грозное:

– Гав-ррр!

Охрана переглянулась. Командир на всякий случай сделал шаг назад.

– Волк, – перевёл граф. – Продолжай, Проша.

Соболь кивнул. Метнулся к нижней полке, поднатужился и выкатил оттуда дыню-торпеду. Обхватил её лапками, прижал к пушистому пузу. А затем встал на задние лапы и пошёл. Вразвалочку, переваливаясь. Одну лапку картинно приложил к пояснице, мордочку скривил в гримасе вселенского страдания и капризно запищал, тыча свободной лапкой в пустую полку.

«Хочу. Немедленно. Неси».

Охрана смотрела на соболя, как на контуженного.

А в голове графа Соболева, гения интриг и повелителя теневых схем, картинка сложилась со щелчком дорогого замка.

Волк. Беременные. Три штуки, по последним разведданным. Возможно, четыре. Черешня. В ноябре. Шесть вёдер.

Лицо графа дрогнуло.

Он поднял ладонь ко рту. Плечи под соболиной мантией затряслись. А потом человек, при имени которого бледнели столичные банкиры, расхохотался. В голос. Прямо посреди разграбленного спецхрана.

Охрана вжала головы в плечи. Командир побледнел ещё сильнее. Смеющийся Соболев был явлением более редким и пугающим, чем любая тревога.

– Шесть… – граф вытер выступившую слезу перстнем. – Шесть вёдер… Он взломал спецхран уровня «Цитадель»… устроил ложную атаку на Гримуар… растворился в воздухе… потому что жёны послали за фруктами…

Он отсмеялся, выдохнул и подставил руку. Прокурор бросил дыню, взбежал по рукаву и устроился на плече с видом артиста, сорвавшего овации.

– Отбой тревоги, капитан, – граф поправил мантию, и лицо его вновь стало непроницаемым. Почти. – Это не диверсия. Это молодой Волк познаёт прелести семейной жизни. Спишите черешню на… благотворительность. Многодетным отцам.

– А… а протокол, Ваше Сиятельство? Доклад в КМН?

– Капитан, – граф, уже разворачиваясь к выходу, глянул на него поверх соболя. Проша смерил капитана взглядом и чиркнул когтем по горлу. – Вы хотите написать в официальном рапорте, что элитная охрана Рода Соболевых не смогла защитить ведро ягод? Шесть вёдер?

Капитан хотел жить и поэтому благоразумного замотал головой.

Граф развернулся и пошёл к лестнице, шурша мантией. Уже на ступенях охрана расслышала, как он бормочет себе под нос:

– Шесть вёдер… Бедный парень. А я ведь всегда говорил Андрею: гарем это слишком хлопотно. Никакая Скважина Бездны не окупит…

Проша на его плече кивнул с важным видом.

И только на самом верху лестницы граф вдруг остановился. Улыбка сползла с его лица, как позолота с дешёвого перстня.

Черешня лежала на нижней полке. А под черешней лежали документы. Граф их там специально оставил. Не самые важные документы. Так, мусор… который предназначался Ксении Тьери. По замыслу графа документы должны были попасть к ней случайно, вместе с его подарком, черешней.

Да, именно так, черешня изначально предназначалась архимагу, как подарок. А теперь их волею случая перехватил Волк. И так… пожалуй было даже лучше!

В планы нужно внести небольшую корректировку.

Прокурор на его плече перестал умываться и тихо, совсем не смешно, заворчал.

– Проша, – тихо сказал граф. – Кажется, гость к нам ещё вернётся.

Ярослав

Чай остыл. Уже третий по счёту.

Я сидел в кабинете, помешивал ложечкой холодную заварку и смотрел на графики, которые Борис притащил с утренней разведки. Графики смотрели на меня в ответ и врали. Нагло, в лицо.

Официально «Северогорский комбинат переработки рунного шлака» перерабатывал рунный шлак. Скучное, честное, слегка вонючее производство. Фон маны ровный, как пульс бухгалтера.

По факту показатели вели себя как пульс покойника под дефибриллятором. То провалы до абсолютного нуля, будто кто-то выпивает ману из района залпом. То всплески такой мощности, что у городских датчиков плавились мозги, и они записывали в отчёт «погрешность оборудования».

Погрешность. Ага. Тридцать раз подряд, по расписанию, в третью смену.

Я разложил рядом документы. Те самые, из-под черешни. Накладные на «реагенты», которых не существует в природе. Схема контура, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась не контуром очистки, а воронкой. Насосом.

Граф Соболев качал Бездну. Вёдрами. Прямо из-под моего города.

Из соседней комнаты донёсся восторженный визг, переходящий в утробное урчание. Потом писк. Потом голос Дианы-Мелкой, приглушённый, но полный праведного гнева:

– Анжелика! Я считала! Тут было чётное количество!

– У меня двойня, мне положено умножать на два!

– Какая ещё двойня, чё ты выдумываешь?

– Ладно, один, но ест за двоих волчат! А когда родится, вообще будет уплетать за десятерых, спроси у Ярика!

Плеск воды. Это Водяра молча пододвинула к себе третье ведро, пока эти двое делили первое.

Я улыбнулся в чашку. Шесть вёдер аргентинской черешни творили в Логове чудеса дружбы. Впервые за неделю никто не поджёг штору и не заморозил унитаз.

Окупилось. Всё окупилось.

Я встал и приоткрыл окно. В кабинет ворвался ноябрь: сырость, мокрый асфальт, дым из труб.

А под всем этим, тонкой ниточкой со стороны промзоны, тянулся другой запах. Знакомый до изжоги. Бездна с отчётливой нотой диких хризантем.

Софья.

Мой Желудок довольно заурчал, распознав почерк. Беглянка обживалась. Вассалы доложили: свила Обитель в заброшенном парке, обнаглела до того, что открыла спа-салон в торговом центре. «Лисий уход, омоложение, снятие сглаза». Одна аристократочка, её постоянная клиентка, выболтала мне всё за чашкой чая и комплимент причёске.

Спа-салон. Девятихвостая демоница делает провинциальным дамам маски из иллюзий.

Я взвесил варианты. Заняться Софьей? Или Соболевыми?

Софья никуда не денется. Пусть обживётся, встанет на ноги, накопит жирок. Девочке нужна передышка, она её честно… ну, почти честно заслужила. К тому же откормленная Лиса полезнее загнанной.

А вот Соболев с его насосом это вопрос срочный. Бездна не любит, когда её доят без спроса. Я знаю. Я её сын.

Решено.

Я скинул халат и с отвращением посмотрел на то, что висело в шкафу на отдельной вешалке. Свитер. С оленями. Оленей было девять, и все они улыбались.

– Ненавижу тебя, – сказал я свитеру и надел его.

Сверху лёг морок Кицунэ. В зеркале вместо Альфы возник сутулый аспирант в очках, с лицом человека, который защищает диссертацию по кислотности почв и втайне гордится этим. Сергей. Почвовед. Гроза кабачков.

Пора навестить мою мышиную подругу из КМН.

Сквер у здания Комитета Магического Надзора пах как кабинет нотариуса. Хлорка, старая бумага и стерильный, отутюженный Порядок. Даже голуби тут ходили строем и гадили, кажется, по согласованному графику.

«Машу» я увидел издалека.

Она сидела на скамейке с книгой, воплощение бюрократической скуки. Мешковатый кардиган цвета тоски, тугая коса, очки с толстыми линзами. Обычный человек скользнул бы взглядом и забыл через секунду.

Но я не обычный человек. Я видел, как она держит спину. Как её пальцы переворачивают страницу: не листают, а именно правят, будто выставляя ей оценку. Как пространство вокруг неё стоит по стойке смирно.

Зашуганная секретарша, ага. Так я и поверил.

Я подошёл бесшумно, что в скрипучих ботинках аспиранта было отдельным искусством, и сел рядом. Близко. Непозволительно близко, нарушив все нормы личного пространства, ГОСТы и, подозреваю, пару статей Уложения.

От неё пахло мелом, свежими чернилами и каким-то вакуумным холодом. Странный запах. Стерильный. И почему-то от него хотелось принюхаться ещё раз.

– Скучаешь, Маша? – сказал я с ленивой хрипотцой. – Всё вычитываешь чужие ошибки в архивах? Не бережёшь ты себя. Твоя госпожа Мясорубка вон, ездит на карете, платья алые носит, а ты сидишь на лавочке в ноябре, как забытый отчёт.

Она не вздрогнула. Даже страницу дочитала. Но воздух вокруг неё стал разреженным, как перед грозой. Или перед выговором с занесением.

– Мы с вами, Сергей, на брудершафт не пили, – голос ровный, температура минус сорок. – Будьте добры, соблюдайте речевой этикет. И не называйте Её Превосходительство подобными… вульгарными прозвищами.

– Ой, да брось. – Я устроился поудобнее, закинув руку на спинку скамейки, аккурат за её плечами. – Мы оба знаем, что в этом городе вежливость это просто способ получше прицелиться в затылок. Я вот тебе сразу в лоб говорю. Честнее.

– Ваша честность граничит с хамством.

– Она не граничит. Она давно перешла границу и оформила там вид на жительство.

Уголок её рта дрогнул. На микрон. Обычный человек не заметил бы. Я заметил и мысленно поставил галочку: мышке нравится. Мышка провоцирует. Мышка сидит на скамейке ровно там, где я обычно её нахожу, и «случайно» читает книгу обложкой ко мне.

Кстати, о книге. «Мой Нежный Орк», том седьмой. С закладками. Со множеством закладок.

– Как орк? – спросил я. – Всё ещё снимает кандалы зубами?

– Это художественное допущение, – сухо ответила она, но книгу закрыла и спрятала в сумку чуть быстрее, чем требовалось. – Стилистически спорное, но… допустимое. У вас ко мне дело, Сергей, или вы пришли отвлекать сотрудника Комитета от обеденного перерыва?

– Дело. – Я перестал улыбаться. – Большое. Жирное. С такой кляксой посередине, что твоей начальнице понадобится новое перо.

Я достал из-за пазухи папку и положил ей на колени. Она взглянула на документы. Потом принюхалась. Едва заметно, кончиком носа.

– От ваших документов пахнет… черешней?

– Хранились в надёжном месте, – не моргнув, ответил я. – Читай.

Она читала быстро. Профессионально. Я смотрел, как её глаза бегут по строчкам, и видел момент, когда скучающий референт исчез. За толстыми линзами вспыхнул огонёк. Нехороший такой огонёк. Фанатичный. Так смотрит инквизитор на ересь и редактор на слово «ихний».

– Откуда это у вас?

– Из надёжного места, я же говорю. Слушай сюда, мышка. – Я наклонился к её уху, почти касаясь носом волос. Мел и чернила. Определённо притягательно, и это начинало меня раздражать. – На заводе Соболевых творится аномалия S-класса. Ваш Комитет слеп, как крот под дождём, но мои приборы не врут. Там Бездну качают вёдрами, прямо из системы, по расписанию, в третью смену. Выслужись перед Архимагом. Сдай ей эту кляксу, пока завод не взлетел на воздух вместе с половиной района.

– Приборы, – повторила она. – У аспиранта-почвоведа. Приборы, фиксирующие эманации Бездны.

– Почва, Маша, очень чувствительная субстанция. Кислотность, знаешь ли, реагирует на всё.

– На Бездну?

– Особенно на Бездну. У меня по этой теме два доклада и грант.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В этом взгляде было написано «я знаю, что ты врёшь» размером с рекламный щит. Но ниже, мелким шрифтом, читалось «но врёшь ты в нужную мне сторону».

– Фактология требует проверки, – сказала она наконец, поправив очки. – Но если Соболевы действительно допустили такую… опечатку, я лично прослежу за её исправлением.

– Вот и умница. Только есть нюанс.

– С вами всегда есть нюанс.

– Проверить это по бумагам нельзя. Соболев кормит ваш Комитет липой через прикормленных людей, и любой официальный запрос сдохнет в канцелярии, а завод за ночь станет стерильным, как операционная. – Я выдержал паузу. – Туда надо идти ногами. Внутрь. Ночью.

– Разумно. Я передам информацию, и Комитет организует рейд…

– Маша. – Я посмотрел ей в глаза поверх очков. – Какой рейд? Через кого ты его организуешь? Через Воронина? Который обедает у Соболева по четвергам? Твой рейд встретят с оркестром, чаем и идеально чистыми цехами.

Она замолчала. Крыть было нечем, и она это знала.

– Что вы предлагаете?

– Идём вдвоём. Ты и я. Сегодня ночью.

Вот тут она впервые за весь разговор растерялась по-настоящему. Даже коса, кажется, дёрнулась.

– Простите?..

– Вдвоём, – терпеливо повторил я. – Ты и я. Ножками. Через забор.

– Это… – она поискала слово в своём внутреннем Уложении. – Это абсолютно противоречит протоколу. Проникновение на частный объект без ордера, без группы поддержки, без согласования…

– Зато с результатом. Смотри, как всё удачно складывается. – Я начал загибать пальцы. – Первое: я знаю, где дыры в их периметре, у меня, скажем так, есть свежие данные. Второе: ты умеешь фиксировать нарушения так, что от них потом не отвертится ни один адвокат. Я так понимаю, референт Архимага заверяет документы? Вот. Третье: если пойду я один, кто мне потом поверит? Моё слово это слово дерзкого провинциала без полномочий. Если пойдёшь ты одна… ну, без обид, но ты хоть раз лазила через забор?

– Я… – она осеклась.

– Вот именно. А вместе мы идеальная пара. Я довожу тебя до улик целой и невредимой, ты превращаешь улики в приговор. Ты получаешь дело века и благодарность Её Превосходительства. Я получаю чистую почву без примесей Бездны. Все довольны, кроме Соболева, но его мнение нас волнует чуть меньше, чем прогноз погоды на Луне.

Она молчала. Я почти слышал, как в её голове скрипят шестерёнки, и протокол воюет с азартом. Такое поведение было совсем не в её стиле, это читалось по лицу. Ночью. Через забор. С подозрительным типом в свитере.

Но аргументы, зараза, звучали безупречно. Я знал. Я их полчаса шлифовал по дороге.

– Мне нужно подумать, – сказала она наконец. – Я дам вам ответ завтра.

– Завтра будет поздно.

– Почему это?

– Потому что сегодня третья смена, Маша. Следующий всплеск через… – я картинно глянул на часы, – восемь часов. Пропустим, и ждать неделю. За неделю Соболев успеет узнать, что документы гуляют по городу, и завод станет чище монастыря.

Она поджала губы.

– Хорошо. Тогда… вечером. Ответ вечером.

– Вечером можно, – милостиво согласился я. – Потому что ночью нам уже выдвигаться. Встречаемся в девять, у восточной проходной, за старой водонапорной башней. Оденься… – я окинул взглядом её кардиган, – впрочем, ты и так одета как идеальный диверсант. Никто не заподозрит.