Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Вот так это и бывает. Приносишь домой забавную зверушку. Хочешь немного развлечься. А через полчаса стоишь в халате посреди гостиной, окружённый собственными женщинами, вооружёнными мнением тысяч неизвестных тебе существ, и тебя шантажируют русской поп-музыкой.

Коллективное бессознательное загнало Высшего Хищника в угол его собственного дома.

Я вздохнул. Поставил чашку с замёрзшим чаем на каминную полку и выпрямился.

– Ладно, признаю, сделал хрень, был неправ, – произнёс я ровно. – Мои жёны идеальны. Борщ гениален. Довольны?

– С чувством, – напомнила Водяра.

– Это и было с чувством. Чувство называется «капитуляция».

– Шопинг? – уточнила Мелкая, не ослабляя хватку.

– Восемь часов.

– Десять!

– Девять, и я не иду с вами.

– Десять, и ты несёшь пакеты!

Я сделал «рукалицо». Второй раз за месяц. Начинает входить в привычку.

– Один раз в виде исключения, – сказал я. – Но эта клякса…

– Чатик, – поправила Мелкая, прижимая комок к щеке. – Его зовут Чатик. Он теперь живёт на каминной полке.

Чатик уже перетёк на упомянутую полку, устроился рядом с моей чашкой и довольно замигал. Прописался. За тридцать минут прошёл путь от грязи на ботинке до члена семьи с правом голоса.

Шах и мат, Альфа.

Его наглая самодовольная морда стала последней каплей.

Нет, серьёзно. Меня резали, жгли, травили, взрывали и один раз пытались утопить в святой воде (спойлер: щекотно). Но шантаж русским шансоном пополам с поп-музыкой через корневую систему дерева-мутанта… Это было ново. Это было унизительно.

И это означало, что демократия в Логове зашла слишком далеко.

Пора было напомнить, кто в этом доме высшее звено пищевой цепи.

Я выдохнул. И впустил Бездну в глаза.

Склеры и зрачки залило непроглядной первородной чернотой. Той самой, которая старше звёзд и у которой плохое настроение с момента сотворения мира. Температура в гостиной рухнула ещё на десяток градусов. Задребезжали стёкла. Тени в углах почтительно пригнулись, как солдаты при появлении генерала.

Давящая аура Альфы легла на комнату тяжёлым свинцовым одеялом.

Анжелика и Водяра с восхищением запищали и захлопали в ладоши. Они не боялись, давно привыкли к силе мужа. А Мелкая… Мелкая склонила голову набок и оскалилась в ехидной улыбочке.

– О-о-о, – протянула она. – Глазки чёрненькие сделал. Страшно-то как. Ярик, я с тобой в одной утробе девять месяцев толкалась. Твоя аура на меня действует как освежитель воздуха.

– Ди.

– Хвойный такой. С нотками пафоса.

Я не стал отвечать. С Мелкой нельзя пикироваться, когда она на кураже. Это как бороться со свиньёй в грязи: через час понимаешь, что свинье нравится.

Вместо этого я сделал плавный шаг вперёд. Второй. Бесшумно, как и положено крупному зверю.

И аккуратно вынул из рук сестры чёрный пушистый комок.

Вот тут Тысячеглазый понял, что шутки кончились. Котиковая форма мгновенно расползлась обратно в кляксу. Сто крошечных глаз распахнулись в неподдельной панике, заметались, и в мой мозг ударил истошный вопль. Суровым, кровожадным басом:

«СЪЕШЬ ЖИВЬЕМ!!!»

Я приподнял бровь.

– Ты сейчас кому советуешь? Мне или им?

Глазки заметались ещё быстрее. Похоже, коллективный разум сам не определился. Одна половина болела за меня, вторая за кляксу, а третья, судя по фоновому гулу, просто требовала продолжения банкета.

– Расслабься, – процедил я, поднимая комок на уровень глаз. – Желудок у меня, конечно, чёрный. Но я не помойка.

Ежедневный рацион из субъективных мнений и токсичных комментариев мне был ни к чему. От такой диеты даже у бога Бездны случится язва. Причём язва с собственным мнением.

Но воспитательный момент требовал завершения. Нельзя просто отпустить существо, которое за один вечер сдало хозяина, переметнулось к женщинам и организовало против меня профсоюз.

И у меня было идеальное средство.

Я сунул свободную руку в карман халата и выудил смятый листок. Черновик отчёта Воронина. Украденный шедевр, в котором глава КМН оправдывал списание трёх ящиков гранат словом «утруска». Документ содержал фразу «в резульате провидённой праверки установленно» и ещё сорок семь орфографических преступлений на одной странице.

Я хранил его как образец. Ну, или как оружие. Как выяснилось, второе.

– Открой рот, – сказал я кляксе. – Или что там у тебя.

«НЕ НАДО!» – пискнул хор, резко растеряв басовитость.

– Надо, Чатик. Надо.

Я безжалостно скомкал бумажку и запихнул её прямо в центр вопящей теневой субстанции.

Эффект превзошёл ожидания.

Тысячеглазый замер. Все сто глазок остекленели, судорожно бегая по строчкам. Я почти видел, как коллективный разум пытается переварить «согластно вышеизложеного» и «граннаты, утруска коих произошла естественым образом».

Клякса задёргалась. Издала звук зажёванного принтером листа. Икнула. Глазки начали закатываться один за другим, как окна в засыпающем городе.

А потом комок обмяк в моей руке и довольно, сыто заурчал. С вибрацией старого холодильника.

Абсурд был нейтрализован канцелярщиной. Клин клином, шизофрения бюрократией. Записываем в семейную книгу рецептов.

Чернота ушла из моих глаз. Аура свернулась и улеглась. Стёкла перестали дребезжать, тени распрямились, лилии на платье Водяры осторожно приоткрылись.

Я прошёл к камину и торжественно водрузил урчащий комок на мраморную полку. Между старинными часами и той жуткой фарфоровой балериной, которую никто не помнит откуда.

– Значит так, – я обернулся к притихшим женщинам и отряхнул руки. – Объявляю новые правила проживания. Эта надоедливая штука отныне наш официальный питомец. Зовут Чат. Прописан здесь, на каминной полке. Кормить скандалами, поить драмой, на ночь угощать отчётами КМН, чтобы успокоился и не буянил.

– Мы вообще-то и так уже его приняли в семью, – заметила Мелкая.

– А теперь это принято официально. Указом Патриарха. Чувствуешь разницу?

– Никакой.

– Разница в том, что теперь это моя идея.

– Ха!

Я обвёл взглядом гостиную.

– Дальше. Если кому-то нужна конструктивная критика, свежие идеи по расчленению сотрудников КМН тупыми ножами или просто очень захочется пожаловаться на мой невыносимый тестостерон… – я выдержал паузу и посмотрел на Мелкую. Мелкая невинно разглядывала потолок. – Подходите к Чату. Он генерирует мнения круглосуточно и бесплатно. Но!

Я поднял палец.

– Одно железное правило. Под мою кровать эту штуку не пускать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. У меня и так бессонница, мне не хватало только просыпаться от того, что подо мной кто-то шёпотом обсуждает сюжетные повороты моей жизни.

Анжелика и Водяра переглянулись. Анжелика фыркнула и поправила волосы, но уголки её губ предательски дрогнули. Водяра уже подплыла к камину и с искренним любопытством разглядывала нового жильца. Чат приоткрыл пару глазок и изобразил ей что-то среднее между сердечком и цветочком. Подхалим.

Даже Мелкая скрестила руки на груди, старательно удерживая недовольную мину. Но хвост её выдавал. Хвост довольно покачивался.

Чат на полке доурчал бумажку Воронина до конца, моргнул всеми глазами разом и выдал напоследок бодрым оперным басом:

«Восхитительная работа, Волки! Отличная Добыча! Утащил к себе!»

– Вот видишь, – я развёл руками. – Даже он согласен. Народ и Альфа едины. Конфликт исчерпан, все свободны, я пошёл спать.

Я развернулся к двери. Сделал целых два шага. Рекорд вечера.

– Стоять.

Голос Мелкой разрезал идиллию, как Призрачный Коготь разрезает координаты. Я замер. Медленно обернулся.

Сестра смотрела на меня немигающим взглядом снайпера.

– Питомец – это, конечно, мило, – сказала она. – Зачёт. Но компенсацию морального ущерба никто не отменял. Я. Хочу. Черешню.

– Ди. – Я тяжело вздохнул. – На улице ноябрь. Северогорск. Снег лежит и минус восемь.

– Не колышет.

– Черешня растёт летом в тёплых странах. Это ботаника, Ди. Ты же у нас главный Мичурин, должна понимать.

– Как Мичурин официально заявляю: меня не колышет, – Мелкая вздёрнула нос. – Ты Альфа или где? Ты Разломы жрёшь на завтрак. Ты демону хвост откусил. А два ведра ягод найти не можешь? Иди в лес, разводи костёр, жди подснежников. Или телепортируйся в Аргентину, там сейчас сезон. Мне без разницы, как. Черешня. Два ведра.

– Каждой! – хором пискнули Анжелика и Водяра.

Ваще обнаглели.

Я перевёл взгляд на жён. Жёны смотрели на меня честными глазами беременных женщин, которым все должны по определению.

– Шесть вёдер черешни, – констатировал я. – В ноябре. В Сибири.

– И чтобы спелая, – уточнила Анжелика. – А не тот кислый ужас, который дядя Боря купил по акции в том месяце.

– У ребёнка формируется вкус, – нежно добавила Водяра, поглаживая живот. – Нельзя формировать вкус на уценке.

С каминной полки донеслось одобрительное урчание. Чат явно записывал происходящее в раздел «любимые моменты».

Три женщины синхронно развернулись на каблуках (и пушистых носках) и царственно удалились в сторону кухни. Из коридора донеслось деловитое: «Так, борщ. Кто следил за борщом⁈» и грохот кастрюли.

Я остался один посреди гостиной.

Мда.

Подведём итоги вечера. Планировал: отдохнуть, потроллить домашних, насладиться контролем над ситуацией. Получил: разоблачение, трибунал, капитуляцию, нового члена семьи с тысячей глаз и продовольственный заказ, нарушающий законы климатологии.

Спорить было бесполезно, с беременными не спорят. С Мелкой так тем более. А когда они выступают единым фронтом, не спорят даже боги. Отец как-то попытался, в другом мире и в другую эпоху. До сих пор вспоминать не любит. А у него ведь жен поболее моего было, поболее…

Я взял остывшую чашку, отхлебнул ледяного чая и поднял взгляд на каминную полку.

Чат сидел там, свесив вниз тонкий сажевый хвостик, и внимательно смотрел на меня. Всеми глазами. Не ехидно. Скорее… с интересом. Как смотрят на героя истории, у которого впереди ещё много глав.

«Ладно, Голоса Бездны, – мысленно сказал я. – Выиграли раунд. Признаю. Чисто сработали: разоблачение, смена стороны, шантаж. Учились у лучших, у моей сестры небось. Но учтите: это был первый раунд. А Волк зверь злопамятный и очень, очень терпеливый».

Комок тьмы мигнул. Глазки на секунду перестроились, складываясь в светящийся контур.

Сначала появилась волчья мордочка. А следом чёткий, одобряющий палец вверх.

(🐺👍)

Я усмехнулся.

Знаете, за две жизни у меня было много врагов, много слуг и мало кто осмеливался мне дерзить. Кажется, впервые у меня появился кто-то третий. Не враг, не слуга. Зритель. Наглый, всеядный, неубиваемый зритель, который болеет за меня ровно до тех пор, пока я интересный.

Что ж. Накормлю тебя досыта. Мало не покажется.

Я поднялся с кресла. Потянулся до хруста.

Махровый халат под моей волей потёк, расплёлся на нити дымной маны и за секунду соткался заново. Строгий чёрный смокинг из теневого шёлка лёг на плечи идеально, до последнего шва. Из зеркала над камином на меня глянул респектабельный молодой аристократ с волчьими ушами и очень нехорошим блеском в глазах.

Расклад был прост. Если Альфа пообещал Стае черешню в ноябре, значит, черешня будет. Где-то в этом городе есть элитные оранжереи. Где-то есть склады аристократов с магической заморозкой. Где-то, в конце концов, есть портальные торговцы, которые возят фрукты из южного полушария для столичных снобов.

И кто-то из них сегодня ночью расстанется со своими запасами. Добровольно. Ну, или почти.

Скорее всего, в процессе придётся кому-нибудь сломать лицо. Но, зная этот город, лицо наверняка будет заслуживать.

Чего не сделаешь ради семьи. И ради хороших комментариев.

– Не скучай, Чатик, – бросил я через плечо. – Принесу тебе свежей драмы. С косточками.

С каминной полки донеслось предвкушающее многоголосое хихиканье.

Я шагнул в ночную тень у окна, и пространство мягко расступилось, принимая своего хозяина.

Новая Охота.

За черешней.

Глава 5
Кажется, мы открываем бизнес, часть 1

Софья

Обитель окутала Софью теплом.

Настоящим, летним теплом, от которого иней на желтом дождевике растаял за секунду и стёк на траву тонкими ручейками. После промозглого Северогорска с его вечным дождем это ощущалось как объятие.

– Ох ты ж… – выдохнула Софья и зажмурилась.

Восемь с половиной хвостов за её спиной распушились сами собой, ловя солнечные лучи, как довольные коты. Половинка девятого, откушенная одним известным наглым Альфой, дернулась обиженным огрызком.

– Да-да, помню, – сказала ему Софья. – Тебе не повезло больше всех. Терпи.

Разговаривать с собственными хвостами было, наверное, первым признаком сумасшествия. С другой стороны, за последнюю неделю она успела стать демоном, потерять ребенка, вернее, пересадить его в чужой живот, усыпить особняк, полный монстров, и сбежать в никуда под проливным дождем.

На этом фоне беседа с хвостами тянула максимум на легкую эксцентричность.

Софья открыла глаза и наконец осмотрелась по-настоящему.

Багряные клены стояли вокруг поляны неровным кругом, и листва на них горела так ярко, что резало глаза. Из-под листьев торчали ветки, усыпанные плодами, похожими на персики.

Воздух пах нагретой землей, сухими листьями и персиками. Густо пах, сладко, до головокружения.

Софья потянула носом и улыбнулась.

– Ну что, Людмила Огурцова, – сказала она вслух, поправляя лямку рюкзака, набитого деньгами и артефактами. – Поздравляю с новосельем. Ипотеки нет, соседей нет, Комитета нет. Ярослава Андреевича тоже нет, и это, пожалуй, главный плюс планировки.

Она сделала несколько шагов по сочной траве. Мягко, пружинисто, земля будто сама подавалась под ноги.

Здесь её не найдут. Ни Чистильщики, ни куньи-ищейки графа Соболева, ни столичный Архимаг, о котором шептался весь город. Языческое измерение, спрятанное в недрах старого ботанического сада, отрезанное от мира веками. Идеальный домик.

«Я в домике», – подумала Софья детской, глупой мыслью, и на секунду ей стало почти хорошо.

Секунда закончилась быстро.

Слабость накатила без предупреждения, ватная и подлая, как будто из неё разом выдернули шнур питания. Колени дрогнули. Софья ухватилась за ближайший клен и удивленно моргнула.

– Э-э… Стоп. Это еще что?

Ядро в груди, которое всю ночь гудело ровной лисьей силой, теперь пульсировало как-то странно. Вхолостую. Как насос, качающий воду из пустого колодца. Толчок, еще толчок, и с каждым ударом сила не приходила, а уходила.

Куда уходила, Софья поняла почти сразу. Наследство старой Кицунэ услужливо подкинуло знание, холодное и неприятное, как жаба за пазухой.

Тепло, которое её так ласково встретило, было не гостеприимством.

Обитель к ней присосалась.

– Так, – сказала Софья сама себе, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Без паники. Мы просто… платим за вход. Курортный сбор такой. Местный, языческий.

Она подняла руки к лицу и осеклась.

Серебристо-фиолетовое свечение под кожей, к которому она уже успела привыкнуть, тускнело на глазах. Только что жилы светились ровным лунным светом, а теперь мерцали, как лампочка в подъезде перед смертью. Тускнели фаланги, тускнели запястья, тьма ползла вверх по предплечьям.

Хвосты за спиной отяжелели. Еще минуту назад они парили сами по себе, легкие, как дым, а теперь висели мертвым грузом и тянули к земле, будто кто-то навесил на каждый по гире.

– Ладно, – Софья облизнула пересохшие губы. – Признаю. Это не курортный сбор.

В центре Обители, она чувствовала это, лежало озеро. Круглое, темное, тихое. Что-то внутри, лисье и древнее, подсказывало: там сердце этого места. Туда и надо идти.

Софья оттолкнулась от клена и пошла.

Вернее, попыталась.

Тропинка под ногами повела себя как живая. Софья шагнула прямо, честно шагнула, глядя на просвет между деревьями, и оказалась метра на три левее. Просвет уехал вбок, клены, которые только что шелестели впереди, теперь шуршали за спиной, а озера не было видно вообще.

– Ага, – сказала она. – Понятно. Веселые горки.

Она развернулась и шагнула снова. Мир качнулся, трава плавно перетекла из-под левой ноги под правую, горизонт лениво повернулся градусов на сорок, и Софья опять стояла не там, где собиралась.

– Знаете что, – сообщила она кленам, – у меня медицинское образование. Неоконченное, но всё-таки. И я вам официально заявляю: так пространство себя не ведет. Это ненормально. Идите лечитесь.

Клены в ответ зашелестели. Звук вышел подозрительно похожим на смешок.

Воздух густел. С каждым вдохом он всё меньше походил на воздух и всё больше на теплый кисель, который приходилось не вдыхать, а проталкивать в легкие. Персиковый запах из сладкого стал приторным, удушливым, как в комнате, где слишком долго стояли похоронные цветы.

Софья остановилась и заставила себя смотреть. Не паниковать, а смотреть, как учила когда-то Андреева на практике: «Сначала осмотр, потом истерика, Сонечка, и никогда наоборот».

Края поляны плыли.

Медленно, тягуче, багряная листва стекала с крон, как краска с мокрого холста, и собиралась по периметру в длинные изогнутые складки. Складки топорщились, заострялись, выстраивались двумя неровными рядами.

Верхний ряд и нижний ряд. По кругу. Вокруг неё.

– Это зубы, – констатировала Софья ровным голосом дежурной медсестры. – Поляна отращивает зубы. Прекрасно. В ординатуре нам такого не показывали.

Чем сильнее гасло Ядро, тем наглее вело себя пространство. Обитель не сходила с ума. Обитель просыпалась и принюхивалась.

И тогда память старой Лисы развернулась в ней целиком, без спроса, как разворачивается инструкция, которую очень не хочется читать.

Карманные измерения не живут без хозяина. Много лет назад кто-то это место создал, наполнил силой и ушел, а может, умер, и с тех пор Обитель голодала. Веками, отрезанная от всех потоков маны, она пережевывала собственные камни, пила собственное небо и ждала.

И вот пришла она. Софья. Новенькая, теплая, доверху налитая свежей силой Кицунэ.

Новая хозяйка? Нет, Обитель увидела в ней батарейку. Большую, вкусную, ходячую батарейку в желтом дождевике, которая сама, добровольно, вошла в пасть и еще похвалила интерьер.

– То есть либо я тебя подчиняю, – медленно проговорила Софья, глядя, как небо над головой наливается нехорошим багрянцем, – либо ты меня перевариваешь. Компоста из меня хочешь, да? Удобрений под персики?

Полуоткушенный хвост нервно дернулся.

– Знаешь, что самое обидное? – она хрипло усмехнулась. – Я неделю назад из одного желудка еле ноги унесла. Из самого страшного желудка в этом городе. И куда я пришла прятаться? Правильно. В другой желудок. Просто с садиком. Соня, ты гений стратегии…

Ноги подкосились на середине фразы.

Софья рухнула на колени в траву, и трава оказалась совсем не мягкой. Под сочной зеленью прощупывалось что-то жесткое и волокнистое, и это что-то шевелилось.

Из земли, раздвигая дерн, выползали корни. Багровые, глянцевые, толщиной с её запястье, они двигались неторопливо и уверенно, как змеи, которые точно знают, что добыча никуда не денется. Первый корень мягко обвил её левую лодыжку. Второй лег поверх правой, почти нежно, почти заботливо.

– Так, нет-нет-нет, – Софья рванулась, но корни держали крепко, а в мышцах вместо силы плескалась мутная вода. – Отпусти! Я невкусная! У меня стресс, гормоны и вообще диета!

Мир вокруг вздохнул, глубоко и утробно, и сломался.

Небо и земля поменялись местами. На один бесконечный миг Софья повисла на корнях вниз головой над багряной бездной листвы, а озеро, вон оно где пряталось, блеснуло темным зрачком прямо над ней, посреди перевернутого неба. Потом всё с хрустом встало на место.

Её вытошнило бы, будь в желудке хоть что-то, кроме страха.

Она стояла на коленях в оживающем саду. Одна. Свечение под кожей едва теплилось, хвосты лежали на траве серыми выцветшими тряпками, и корни неспешно ползли выше, к её коленям и бёдрам.

Оголодавший мир смотрел на неё отовсюду сразу и ждал, чем она заплатит. Волей или плотью, других валют здесь не принимали.

Софья вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазав по лицу землю, и оскалила клыки. Впервые в жизни оскалила по-настоящему, по-лисьи.

– Ну хорошо, – тихо сказала она перевернутому саду. – Давай знакомиться. Меня зовут Софья. И я, между прочим, теперь тоже хищник.

Корни она отодрала зубами.

Не самое элегантное решение для новоиспеченного Высшего демона, зато рабочее. Клыки у неё теперь были что надо, и багровая змеюка, обвившая лодыжку, лопнула с сочным хрустом, брызнув соком, похожим на свекольный.

– Фу, – Софья сплюнула. – Терпкое. Кто вас тут поливает вообще?

Второй корень отполз сам, обиженно шурша. Видимо, батарейка с зубами в местное меню не входила.

Дальше пришлось ползти. Идти не получалось, тропинки продолжали свои фокусы, а сил на борьбу с ними не осталось. Зато ползущую Софью пространство почему-то путало меньше, то ли считало уже почти съеденной, то ли просто не рассчитывало, что добыча настолько упрямая.

– Записывай, Соня, – бормотала она, перебирая руками по горячей земле. – Лайфхак от бывалых: если измерение крутит горизонт, ползи. Хоть на четвереньках, хоть по пластунски. Как в лучших фильмах.

Хвосты волочились сзади серыми мочалками. Свечение под кожей почти угасло, дыхание сбивалось, и приторный персиковый дух лез в горло. Но лисий нюх, единственное, что еще работало исправно, вел её вперед, туда, где пахло водой и старой, очень старой магией.

Заросли расступились без предупреждения.

Софья подняла голову и забыла, что собиралась сказать очередную колкость.

Перед ней лежало озеро. Идеально круглое, оно не отражало багровое небо, а будто держало в себе собственное, спокойное и ночное. В самом центре из воды поднимался островок, а на островке росло Древо.

Исполинский клен вздымался так высоко, что крона терялась в мареве. Багровая листва тлела изнутри, как угли под пеплом, а корни, толстые, узловатые, в три обхвата каждый, уходили прямо в темную воду и терялись в глубине.

Воздух здесь был другой. Густой, вибрирующий, он давил на барабанные перепонки и гудел на одной низкой ноте. Так гудит пустой желудок. Софья это сравнение оценила и нервно хихикнула.

– Ну здравствуй, сердце дома, – прошептала она. – Так вот кто тут главный голодающий.

Наследственная память Кицунэ развернулась в ней сама, стоило только посмотреть на Древо подольше. Девятьсот лет чужого опыта услужливо подсказали: с оголодавшим Источником не воюют. Его кормят. Первый дар делает гостя хозяином, и никак иначе.

– Кормить, значит, – Софья посмотрела на свои тусклые ладони. – Из каких, простите, запасов? У меня самой на донышке.

Память ответила безжалостно: именно поэтому дар и ценен. Сытый делится объедками, голодный и слабый делится собой.

– Логика Ярика, обожаю, – проворчала она. – Ладно. В конце концов, я медсестра. Переливание крови делала сто раз. Правда, обычно не своей.

До островка было метров тридцать воды. Кое-как поднявшись, Софья доковыляла до кромки, посмотрела на темную гладь и вспомнила еще одну страницу лисьего наследия: кицунэ по воде ходят. Легко, как по паркету. Нужно просто распределить ману тонкой пленкой под стопой и не думать о глубине.

– Просто, – повторила она. – Не думать о глубине. Отлично. Теперь я думаю только о глубине.

Первый шаг вышел на удивление приличным. Вода спружинила под ботинком, как плотный батут, и держала. Второй шаг, третий. Софья пошла по озеру, расставив руки, как канатоходец, и даже позволила себе гордую мысль о том, что кое-что вышло с первого раза.

Ровно на середине гордая мысль её и утопила.

Пленка маны под левой ногой лопнула, мир накренился, и Софья с роскошным плеском ушла под воду по самую макушку. Вверх взметнулся веер брызг.

Вода оказалась ледяной и почему-то совершенно не страшной. Холод, который раньше загнал бы её в дрожь, теперь просто стекал мимо кожи, не касаясь.

Софья вынырнула, отфыркалась и поплыла к островку старым добрым брассом, как учили в школьном бассейне.

– Никому… об этом… не рассказывать, – отплевывалась она между гребками. – Особенно… хвостам. Хвосты, вы ничего не видели.

Половинка девятого хвоста ехидно шлепнула по воде.

На островок она выбралась мокрая, облепленная тиной и злая ровно настолько, чтобы перестать бояться. Древо возвышалось над ней, и вблизи его кора походила на растрескавшуюся вулканическую породу, теплую и живую.

Софья выжала подол дождевика, глубоко вдохнула и приложила обе ладони к шершавой коре.

– Так, – сказала она тихо. – Слушай сюда, дерево. Я знаю, что ты голодное. Я тоже, между прочим, со вчерашнего вечера не ела. Но я предлагаю сделку. Я тебя кормлю, ты перестаешь пытаться меня переварить. По рукам… э-э-э… По корням?

Древо молчало, но гул в воздухе стал словно тише и… внимательнее.

Тогда она выпустила огонь.

Синее лисье пламя родилось на кончиках пальцев неохотно, из последних резервов Ядра. Софья не швырнула его, как в бою, а отпустила медленно, ласково, как отпускают воду из пригоршни. Кицунэ-би стекло по её пальцам на кору и впиталось в багровые жилы дерева, засветившись под корой голубыми прожилками.

Древо вздрогнуло.

По всей исполинской кроне, снизу вверх, прокатилась волна света. Листья вспыхивали один за другим, как окна в доме, куда вернулись жильцы, и гул вокруг сменил тональность. Из голодного он стал… удивленным.

– Вкусно? – Софья криво улыбнулась. – То-то же. Домашнее, свежее, без консервантов.

Она закрыла глаза, и внутренним зрением ей открылась вся Обитель разом.

Мана-каналы измерения расстилались перед ней запутанной сетью, и зрелище было печальное. Сантехник в Софье, точнее, медсестра, ставившая капельницы в самых безнадежных венах, мгновенно поставила диагноз: трубы забиты наглухо. Столетиями в каналах копилась черная гниль, застойная, тухлая мана, и живая сила из внешнего мира просто не могла сюда просочиться.

Обитель не была злой. Она голодала, потому что у неё был тромбоз всего организма.

– Так вот в чем дело, – прошептала Софья. – Тебя же просто никто не лечил.

И она начала чистить.

Синий огонь пошел по каналам от Древа, как контраст по венам, выжигая черную плесень. Работа была тонкая, ювелирная, и руки, привыкшие к катетерам и шприцам, справлялись сами, без участия головы. Софья вела пламя по узлам, промывала перекрестки, вскрывала заросшие протоки, и с каждым очищенным каналом Обитель дышала всё глубже.

Она сделала примерно тоже самое, что Ярослав провернул с Дианой-Лужицей. Только в своем лисьем стиле.

Последний тромб, самый крупный, сидел у самой границы измерения. Софья поднажала, пламя ухнуло в затор, и…

Обитель вдохнула.

Свежая мана из внешнего мира хлынула в открывшиеся каналы, небо над головой посветлело из тревожного багрянца в спокойный закатный янтарь, и гул стих. Софья почувствовала этот вдох собственной грудью и чуть не расплакалась от облегчения.

А потом, открыв глаза, заметила у корней сияние.

Там, где корни Древа уходили в воду и ил, тускло светилось что-то серебристое. Софья присела, запустила руку в холодную жижу по локоть и вытащила на свет странную вещицу.

Ловушка Снов. Она узнала её по лисьей памяти сразу: изящный обруч, сплетенный из серебристой мана-проволоки в сложный паучий узор, по краю висели перья каких-то призрачных птиц, полупрозрачные, как дым. Ил не пристал к ней вовсе, вещица была чистой, будто её уронили сюда вчера.

Стоило пальцам сомкнуться на обруче, как артефакт откликнулся. Он тихо завибрировал, и Софья с изумлением поняла, что вибрирует он в такт её собственному пульсу. Тук-тук. Тук-тук.

– Так, – сказала она обручу. – А ты еще кто? Наследство прежнего хозяина? Или прижизненный подарок мне, любимой?

Лисья память подсказывала расплывчато: якорь. Стабилизатор. Вещь, которая способна извлекать чужие сны и желания. Полезная штука для измерения, которое норовит завязаться узлом.

Софья пожала плечами и влила в паутину каплю силы.

Эффект вышел мгновенный и оглушительный в своей тишине. От обруча разошелся невидимый импульс, мягкая ментальная волна прокатилась по всему саду, и Геометрия Хаоса просто выключилась.

Тропинки, которые час назад издевались над ней, как хотели, застыли честными прямыми линиями. Зубастые складки по краям поляны разгладились обратно в обычную багряную листву.

Измерение признало её. Софья почувствовала это кожей, всеми хвостами сразу: пространство больше не принюхивалось к ней как к еде. Оно смотрело на неё снизу вверх и ждало распоряжений.

– Ну, – она выпрямилась, держа Ловушку Снов на сгибе локтя, как сумочку. – Раз ждем распоряжений… Распоряжаюсь: строим дом.

Дальше началось чистое удовольствие.

По её воле корни на берегу озера выползли из земли и сплелись в стены, оставив круглые окна и дверной проем. Ветви сомкнулись крышей, наросли широкой лежанкой у стены, столом посередине, даже кривоватой, но вполне честной полкой. Софья ходила вокруг, командовала, как прораб, и корни слушались.

– Полку выше. Еще выше. Вот. А тут пусть будет крючок для дождевика. Я сказала крючок, а не капкан, ты что творишь?

Через час на берегу стоял домик. Настоящий, живой, теплый, пахнущий свежим деревом. Софья занесла внутрь рюкзак, разложила на полке пачки наличных от Дианы, мешочек травы. Невольно вспомнила про оставленную книжку и вздохнула.

Девятый том про орка достать так и не вышло, и об этом она старалась не думать.

Ловушку Снов Софья повесила над лежанкой, как и положено вешать ловушки снов.

– Красота, – оценила она, отступив на шаг. – Однушка с видом на озеро, экологичная застройка, соседи не беспокоят. Риелтор бы удавился.

Выйдя из домика, она вернулась к Древу, просто попрощаться на ночь, и застыла на полушаге.

На ветвях исполинского клена, среди багряной листвы, наливались персики.

Крупные, золотистые, они зрели прямо на глазах, за минуты проходя путь от завязи до тяжелого спелого плода. Софья смотрела на это безобразие и чувствовала, как медицинское образование внутри неё тихо стонет.

– Персики. На клене, – сказала она вслух. – Персики на клене, Соня. Дичь же. Хотя о чем я, у меня восемь с половиной хвостов, кто бы говорил про биологию.

Древо качнуло веткой, и один персик опустился прямо к её ладони. Подарок.

Отказываться от таких подарков лисья память категорически не советовала.

Софья взяла плод, теплый и тяжелый, и надкусила. Мякоть растаяла на языке, не оставив даже волокон, и по телу от горла до кончиков хвостов прокатилась волна умиротворения. Глубокого покоя, какого она не знала, кажется, никогда в жизни. Усталость, воспоминания о ледяных словах Альфы, обо всём этом жутком месяце… всё отодвинулось куда-то далеко, за озеро, за клены, за край мира.

– Ох, – выдохнула она с полным ртом. – Вот это я понимаю… десерт.

Доев персик, Софья вернулась к оранжерее и встала на её пороге, глядя на свои владения.

Сад лежал перед ней послушный и застывший. Ровные тропинки, спокойное озеро, светящееся Древо, аккуратный домик на берегу. Ядро в груди гудело ровно и мощно, свечение под кожей вернулось и стало даже ярче прежнего, потому что теперь через неё текла сила целого измерения.