Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Как я съел ваши фаерболы 4

Глава 1
Синтиальский мокко. Горячий, без сахара, пенка ровно четыре миллиметра

Президентский люкс гостиницы «Северная Корона» назывался президентским, судя по всему, с большой долей иронией.

Ксения Тьери остановилась на пороге и медленно обвела взглядом помещение. Скрипучий паркет явно укладывал человек, который ненавидел прямые углы. Пыльные бархатные портьеры цвета раздавленной сливы. Люстра с фальшивой позолотой висела под углом в семь градусов к горизонту и, кажется, гордилась этим.

Воздух пах старой мебелью и чужими компромиссами.

– Лучший номер в губернии, В-ваше Превосходительство! – Администратор в поношенном фраке семенил рядом, потея с производительностью небольшого фонтана. – З-здесь останавливался сам г-губернатор! И п-певица Забелина! Т-трижды!

Ксения поморщилась.

Заикание. Слова-паразиты. «З-здесь», «г-губернатор», «п-певица», «т-трижды» в одном абзаце устной речи. Этот человек говорил так, словно его учили языку контрабандисты, в темноте и на спор.

Перо в её руке сделало короткий, почти небрежный росчерк в воздухе.

– … и, разумеется, к вашим услугам круглосуточное обслуживание, прачечная и полный пансион, – вдруг произнес администратор чистым, глубоким дикторским баритоном, с идеальной артикуляцией и мхатовскими паузами.

Он замер. Потрогал собственное горло. Его лицо побледнело до цвета несвежей простыни.

– Что вы… что вы со мной сделали? – спросил он. Голосом, которым обычно объявляют войну или прибытие поездов.

– Вычистила опечатки, – сказала Ксения. – Не благодарите. И не пытайтесь запинаться силой, правка внесена в чистовик. Ваша жена, полагаю, будет довольна.

За её спиной в номер вошли два архивных голема. Они молча, с шелестом страниц, внесли тяжелые сундуки из вощеной бумаги и сложили из них идеальную пирамиду. Один голем при этом наступил на скрипучую половицу.

Половица скрипнула.

Ксения повернула голову и посмотрела на половицу так, как смотрят на свидетеля, внезапно изменившего показания.

Скрип умолк. Именно умолк, стертый навсегда, вместе со всеми будущими скрипами этой доски до конца её древесной жизни.

Ксения сделала шаг вперед. Пыльный ковер под её каблуком кристаллизовался, превращаясь в безупречную алую дорожку.

Криво наклеенные обои со скрежетом поползли, стягиваясь. Рисунок выстраивался в идеально ровную полосу, впервые за сорок лет совпав на стыках. Пыль в углах вспыхнула серым и сгорела. Портьеры разгладились, устыдившись собственных складок.

– Люстру, – Ксения брезгливо щелкнула пальцами, – выровнять по центру. И унесите эту «позолоту», от нее рябит в глазах. Позолота либо настоящая, либо её нет. Третьего варианта Уложение не предусматривает.

– С-слушаюсь… – начал администратор и осекся, вспомнив, что заикаться больше не умеет. – Слушаюсь. Что-нибудь еще?

– Синтиальский мокко. Горячий, без сахара, пенка ровно четыре миллиметра.

– Но у нас… у нас только цикорий и…

– У вас три минуты, – сказала Ксения, – пока я не отредактировала вашу лицензию. Я умею сокращать документы, любезный. Иногда до одного слова. Обычно это слово «аннулировано».

Администратор вылетел за дверь спиной вперед, что с точки зрения физики было подвигом.

Ксения осталась одна и позволила себе выдохнуть.

Провинция. Каждый раз одно и то же. Целый город, набранный вслепую, без корректора, с кеглем вразнобой.

Ну ничего. Она приехала и наведет порядок.

Через час номер было не узнать.

Белый мрамор вместо паркета. Черное лакированное дерево вместо пыльного бархата. Свечи горели ровным золотым пламенем, не смея даже дрожать: сквозняки в этой комнате были отменены отдельным распоряжением.

Звенящая, стерильная тишина. Ксения любила такое. Можно было услышать, как текут мысли в голове.

Она села за стол, извлекла из воздуха свиток золотого пергамента и положила перед собой гусиное перо. Перо приподнялось само, встало вертикально и замерло по стойке смирно.

– Итак, – сказала Ксения пустой комнате. – Разберем это дело по составу.

Перо коснулось пергамента.

«Дело № 000-СГ. Рабочее название: „Волки, Лисы и прочие грамматические чудовища“».

Она задумалась, глядя на золотые строчки.

Что мы имеем. Показания Воронина, выжатые Правкой, а значит, чистые. В городе долгое время зрела аномалия. Клан Волковых укрывал носительницу Бездны S-класса. Древняя кицунэ вышла из саркофага, потрепала отряд Чистильщиков и исчезла. А потом из особняка Волковых ушла в ночь медсестра, в которой датчики зафиксировали столько первородной энергии, что хватило бы на небольшую гражданскую войну.

И вся эта история в официальных отчетах была изложена как «локальный инцидент, ликвидирован, жертв нет».

Ксения тонко улыбнулась. Она читала много плохой прозы за свою карьеру. Но отчеты Воронина были особым жанром: фантастика, прикидывающаяся протоколом.

– Пункт первый, – продиктовала она. Перо побежало по пергаменту. – Найти утерянную главу.

Кицунэ. Софья. Как её ни назови, она была ключом ко всему тексту. Живое, дышащее доказательство. Улика с девятью хвостами.

Ксения настроила перо на резонанс с Бездной S-класса. Перо задрожало, кончик его повело в сторону, как стрелку компаса, но след был размазан. Лиса умела путать не только людей, но и документы.

Ничего. Есть способы.

– Начнем с промзоны, – пробормотала Ксения. – И начнем красиво.

Мано-завод Соболевых. Она подняла отчетность по нему еще в карете, от скуки. Показатели выработки скакали, как пьяный писарь по клавишам: то провал, то необъяснимый всплеск. Либо там воруют, что скучно. Либо там кто-то прячется, подъедая ману из контуров, что уже интереснее.

Интуиция, отточенная тридцатью годами вычитки реальности, шептала: лисы любят промзоны. Много тени, отличное место без любопытных глаз.

А заодно, подумала Ксения с холодным удовольствием, внезапный аудит Соболевых. Просто так. Чтобы не расслаблялись. Она терпеть не могла, когда её вызывали в провинцию слишком уж вовремя, слишком уж кстати.

От этого дела попахивало чьей-то аккуратной рукой за кулисами, а Ксения Тьери не любила соавторов.

Особенно тех, кто не подписывается.

– Пункт второй, – сказала она. – Формальный аудит Логова Волковых.

Перо вывело строчку и вопросительно замерло.

– Нет, – ответила Ксения на невысказанный вопрос. – Никакого штурма. Никакой гвардии. Ты вообще читало досье на этого Альфу?

Перо виновато опустилось.

– То-то же. Существо, которое пережевывает магию и закусывает хвостами древних кицунэ, не берут штурмом, милое мое. Его читают. Медленно, делая пометки карандашом на полях.

Она откинулась в кресле.

Ярослав Волков. Автор всего этого безобразия. Судя по материалам, грубый, наглый, да ещё женоненавистник. Действует силой, решает зубами. Классический волк, ревущий на всю тайгу.

Но.

Ксения постучала ногтем по столешнице. В деле были нестыковки. Слишком аккуратные нестыковки. Особняк Адлера, отошедший Волковым по безупречно оформленным документам. Скандалы, погашенные до того, как разгорелись.

Грубые звери так не пишут. Так пишут звери, которые притворяются грубыми.

– Значит, зайдем официально, – сказала она. – Лично, с милой улыбкой.

Она заявится в Логово средь бела дня, с пергаментом наперевес, и будет задавать скучнейшие вопросы о пожарной безопасности и учете магических материалов. И смотреть, где у него запинается синтаксис.

У каждого автора есть слабое место. Надо только дочитать его до нужной страницы.

– Пункт третий, – закончила она. – Воронина использовать как закладку. Пусть торчит в деле и показывает нужные страницы. На большее не годен.

Перо поставило точку. Ксения пробежала план глазами, нашла его безупречным, что было предсказуемо, и поставила размашистую подпись.

Свиток свернулся и исчез.

Капкан для Волка был нарисован на бумаге. А то, что выведено рукой Ксении Тьери, всегда сбывалось.

За окном выла вьюга. В номере горела одна свеча у изголовья, и та вполнакала.

Ксения сидела на краю кровати и чувствовала, что её мозг закипает.

Восемнадцать часов безупречности. Идеальные планы и идеальная осанка. Даже дышала она сегодня, кажется, по регламенту.

Душа требовала противоядия. Чего-то неправильного и стилистически чудовищного.

Ксения встала. Подошла к двери и проверила замок. Потом задернула шторы, хотя за окном была только вьюга и до ближайшего окна напротив было метров двести. Потом, на всякий случай, оглянулась через плечо.

В номере никого не было. Разумеется, никого не было. Она сама лично отредактировала это помещение до полной непроницаемости.

И всё равно она достала ЭТО из сундука так, как достают краденое.

Помятая книжка в дешевой мягкой обложке. На обложке зеленокожий гигант с торсом, нарушающим анатомию, прижимал к себе полуобморочную эльфийку. Название сияло золотым тиснением, облезшим по краям:

«Мой Нежный Орк и тайна эльфийского плена».

Ксения забралась под одеяло, поправила свечу и раскрыла книгу на нужной странице. На щеках, вопреки всем Уложениям, проступил румянец.

Три первых абзаца она продержалась.

На четвертом её рука сама потянулась к красному перу.

– «Его могучие бедра напряглись, как стальные рельсы», – прочитала она вслух и фыркнула. – Какая безвкусица! Орки, к вашему сведению, автор, гуманоиды третьего класса. У них волокнистая мышечная ткань с повышенной плотностью, а не металлопрокат! Рельсы. Господи-и-и-и-и… Какой кошма-а-а-ар…

Красное перо вывело на полях: «Фактическая ошибка. Груб. Оставить».

Она перелистнула страницу.

– «Она упала в его объятия без чувств»… – Ксения возвела глаза к потолку. – Да она падает без чувств четвертый раз за главу! Четвертый! У неё анемия? Пониженное давление? Проклятие нарколепсии? Автор, определитесь, ваша героиня возлюбленная или мешок с песком⁈

Пометка на полях: «Нелогично. Возмутительно. Что дальше?».

Она читала, фыркая, сердясь, закатывая глаза. И переворачивала страницы с лихорадочной скоростью, изредка облизывая губы.

– Так… так… он её выкрал из дворца… разумеется, ни одна охрана его не заметила, конечно, двухметрового орка в парадном зале никто не заметил, логика рыдает… о. О! Он снял с неё кандалы… зубами? ЗУБАМИ⁈ Это нарушение всех… а впрочем… хм. Ладно. Это было… допустимо. Стилистически.

Пометка на полях получилась почему-то в виде маленького сердечка. Ксения торопливо переправила его на восклицательный знак.

Глава летела к развязке. Орк подхватил эльфийку на руки, вьюга… нет, туман, в книге был туман… туман сомкнулся вокруг них, его горячее дыхание коснулось её уха, и он прошептал…

Страница закончилась.

Ксения перевернула лист.

«Продолжение в следующей части».

Секунды три она смотрела на эту строчку взглядом, которым обычно стирают из реальности целые ведомства. Потом с силой захлопнула книгу и швырнула её на тумбочку.

Она прочитала книгу за вечер и часть ночи.

– Какая гадость, – объявила она в пустоту номера. – Какая безвкусица. Низкопробный, вторичный, безграмотный шлак. Настоящая литература умирает, вот что я вам скажу. Империя катится в бездну с такими авторами. В самую настоящую бездну. Без всякого S-класса.

Она задула свечу, легла и решительно укрылась одеялом до подбородка.

Тишина. Вьюга за окном. Ровно три секунды безупречного, стерильного покоя.

Потом один глаз приоткрылся.

«Интересно… а когда выходит следующая часть?»

Ксения повернулась на бок и подтянула одеяло повыше.

«Надо будет завтра озадачить Воронина. Пусть его люди обыщут книжные лавки. Разумеется, исключительно в рамках анализа местного культурного контекста. Для дела. И желательно настоящее физическое издание, а не эта мерзкая сетевая макулатура, у которой даже полей нет. Куда прикажете вносить правки, если нет полей?»

Она закрыла глаза.

И уже проваливаясь в сон, Хранительница Имперского Чистовика, Мясорубка Уложения, гроза кланов и ужас провинциальных канцелярий, сонно и совершенно не по регламенту подумала:

«А всё-таки… зубами. Хм…».

Ярослав

Хвост древней Кицунэ перевариваться отказывался категорически.

Я стоял на балконе Логова с чашкой чая и пытался жить обычной жизнью Альфы. Утро, морось, тишина. Красота.

Потом Желудок в очередной раз дернулся.

Я икнул, и изо рта вырвался язык синего лисьего пламени. Пламя зависло в воздухе, свернулось в изящный иероглиф, повисело секунды три и растаяло с тихим звоном колокольчика.

Судя по начертанию, иероглиф означал что-то вроде «терпение» или «страдай, собака». С этими древними языками никогда не угадаешь.

«Уведомление: усвоение объекта 'Хвост Девятихвостой, выдержка 900 лет» завершено на 67%«, – сообщил Желудок. – 'Достопочтенный владелец да преисполнится смирения. Спешка при поедании тысячелетних деликатесов подобна попытке выпить океан через соломинку».

– Ты когда успел набраться восточной философии?

«Вместе с хвостом, о нетерпеливый. Побочный эффект. Пройдет через две-три недели, если карма позволит».

Он стал куда болтливее, чем раньше. Что и логично. Чем больше я жру разной магии, тем больше у Желудка возможностей для обучения. Он, конечно, не мозг, но становится «умнее» с каждой качественной порцией.

– А изжога?

«У Волка нет Изжоги. Есть только Путь».

Я вздохнул и отхлебнул чаю. Чай на полпути к желудку превратился в пар с ароматом сакуры. Издевательство.

Зато оно того стоило. Хвост Кицунэ медленно, по капле, вплавлялся не только в меня, но и в защитные контуры Логова. Еще пара недель, и мой забор сможет швырнуть иллюзии в лицо любому незваному гостю. Девятисотлетний опыт вранья, встроенный прямо в фундамент. Мечта параноика.

И тут я почуял запах.

Уши встали торчком сами. Шерсть на загривке, которой у меня в человеческом облике вроде бы нет, поднялась дыбом.

Запах шел со стороны центра города, слабый, на самой границе восприятия. Но перепутать его было невозможно.

Стерильность. Свежие чернила. Хлорка. И под всем этим, тонкой ядовитой нотой, запах перечеркнутых судеб. Так пахнет реальность, из которой выкачали всю жизнь и заменили её протоколом.

Немного на запах Павла Соболева похоже. Но куда насыщеннее. Запах не столько человека, сколько верного винтика Системы.

«ВНИМАНИЕ», – Желудок разом растерял восточную невозмутимость. – «Обнаружена Аномалия Порядка. Классификация: враждебный редактор. Уровень угрозы: высокий. Рекомендация: спрятать все нелегальные активы, легализовать полулегальные и съесть свидетелей».

– Свидетелей у нас полгорода.

«Тогда начните с бумаг».

Я нахмурился и втянул воздух еще раз. Запах не приближался. Он просто был. Обосновался в городе, как чернильное пятно на карте.

Значит, в Северогорск приехал кто-то очень столичный и очень неприятный. И приехал, подозреваю, не полюбоваться нашей северогорской моросью.

Со второго этажа грохнуло. Зазвенела посуда, и голос Мелкой возмущенно завопил что-то про «руки убери, ты, ходячая пробирка!».

Я допил остатки чая, пока они не испарились.

– Клерки подождут, – сказал я запаху. – У меня тут роддом бунтует.

В комнате Мелкой шел научный процесс.

Сестра полулежала на кровати в пижаме с единорогом и жевала. В левой руке она держала кусок мела. В правой – сырой стейк. Откусывала попеременно, с видом дегустатора в дорогом ресторане.

Над её животом, светящимся мягким золотом сквозь пижаму, склонилась Валерия. Глаза Паучихи горели тем особым исследовательским огнем, от которого лабораторные мыши седеют за ночь.

– Поразительно, – говорила Валерия ровным академическим тоном, водя ладонью над животом. – Просто поразительно. Ярослав, ты должен это видеть.

– Что я должен видеть?

– Плод не просто сидит в Черном Желудке. Он там обустраивается. С комфортом, – Валерия развернула ко мне светящуюся проекцию с телеметрией. – Смотри. Он использует мана-потоки Дианы как шведский стол. Избирательно! Утром предпочитает растительную ману Бездны, вечером – стихийную. А стенки Желудка использует как… хм. Наиболее близкий термин – батут.

Живот Мелкой в подтверждение упруго дернулся изнутри. Сестра поморщилась и откусила мела.

– Вот. Видал? Скачет. Твоя порода, между прочим. Моя бы лежала смирно и требовала обслуживания.

– Твоя порода – это и есть моя порода. Мы близнецы.

– Не путай меня фактами.

Валерия тем временем достала шприц. Мелкая ощетинилась мгновенно, хвост распушился вдвое.

– Руки! Убери! Пробирка ходячая! Второй раз повторять не буду, скормлю Пушку!

– Мне нужен всего один миллилитр межъядерной жидкости для анализа…

– А мне нужен покой, черешня и двенадцать процентов! Брысь!

Валерия печально посмотрела на меня, ища поддержки. Я покачал головой. Паучиха вздохнула с искренним научным горем и убрала шприц.

Мелкая доела стейк, вытерла руки о покрывало, чем нанесла Анжелике будущую душевную рану, и ткнула в меня пальцем.

– Так. Раз уж ты явился, братозавр, слушай сюда. Обновленные условия контракта.

– У нас был контракт?

– Устный. С момента, как я проснулась суррогатной мамочкой с племяшом в пузе. – Она загнула палец. – Я согласилась побыть элитным инкубатором с климат-контролем. Я его грею и кормлю. Я ему даже этого дурацкого Орка на ночь читаю, между прочим, и он пинается на самых романтичных местах, весь в тебя, бесчувственная скотина.

– Ближе к делу.

– НО! – Второй палец. – Рожать эту колючую радиоактивную фасолину я не собираюсь. Вот вообще. Ни через какие ворота, ни через парадные, ни через задние. У меня таз не казенный, фигура авторская, и растяжки в мои планы не входят. Я, между прочим, девочка на выданье!

– За кого, интересно, мы тебя выдаем? Ты так и не…

– Не суть! Принцип важен! – Третий палец. – Значит так. У тебя есть восемь месяцев. Хотя с Волчатами, вроде как, даже меньше. Найди Софью. Или вырасти гомункула. Или купи био-капсулу, укради, сожри у кого-нибудь, мне все равно! Но когда срок придет, я просто срыгну его в подготовленную стерильную тару. Аккуратно, культурно, как леди. А дальше сами.

Я моргнул.

– Срыгнешь. Племянника.

– А что такого? Ты вон демонов срыгиваешь, и ничего, ходишь довольный.

Я честно попытался осмыслить концепцию. Концепция сопротивлялась.

«Справка, – вклинился Желудок. – Теоретически возможно. Черный Желудок носительницы способен сохранять плод и передавать его в совместимую оболочку. Практически процедура будет выглядеть… странно. Очень странно. Рекомендация: найдите суррогатную мать на аутсорсе, Альфа. Идеально совместимая оболочка в наличии одна, и она сбежала в желтом дождевике».

– Спасибо, я в курсе, – вслух подумал я.

Дверь открылась, и в комнату вплыл женсовет в полном составе.

Впереди вышагивала Анжелика, царственная, с подносом в руках. За ней Диана-Водяра, тихая и текучая, платье из лилий распустило лепестки от любопытства.

Анжелика открыла рот. Я видел по её лицу, что там заготовлена язвительная тирада минуты на три, с экскурсами в родословную Мелкой и оргвыводами.

Потом она посмотрела на светящийся живот. И тирада умерла, не родившись.

Потому что до Огонька дошло. Мелкая, вредная белобрысая заноза, фактически спасла её. Взяла на себя ребенка ненавистной Софьи, избавила от необходимости жить с медсестрой под одной крышей и приняла удар в собственный живот. Буквально.

Анжелика поджала губы, помолчала. Потом поставила поднос на тумбочку жестом императрицы, вручающей орден.

– Иллириэль будет приносить тебе еду трижды в день, – объявила она. – Стейки из мраморной говядины, печень трески, гранаты. Я уже распорядилась. Наследник Клана не должен питаться мусором вроде пиццы.

Повисла пауза. Мелкая медленно побледнела, что для нее отдельное достижение.

– В смысле… без пиццы?

– В прямом.

– Совсем⁈

– Совсем.

– А зачем тогда вообще жить⁈ – Мелкая схватилась за живот, как за последний аргумент. – Ярик! Скажи им! Это нарушение… э-э-э… всего! Пункт про черешню подразумевал и пиццу, это же очевидно!

– Ничего он не подразумевал.

– Предатель! Оба предатели! Все предатели!

Водяра тем временем присела на край кровати, плавно, как приливная волна.

– На самом деле это не так страшно, – сказала она своим тихим певучим голосом. – Маменька говорила, первые месяцы самые сложные. Меня, например, тошнило от запаха металла, а Анжелику от…

– От глупых вопросов, – отрезала Анжелика. – Главное – следи за температурой Ядра… Желудка в твоём случае. Первенец в тебе устроит жару, помяни мое слово. А еще важно правильно дышать. Мы покажем упражнения.

– И брошюры есть, – кивнула Водяра. – «Мама и магический малыш». Очень полезные. Я принесу.

Мелкая переводила взгляд с одной жены на другую с растущим ужасом.

– Стоп. СТОП! Вы что творите? Я не беременна! Я просто… я просто проглотила сейф! С родственником! Это временное хранение, депозитная ячейка! Уберите от меня брошюры про материнство!

– В депозитных ячейках не пинаются, – мягко заметила Водяра.

– Мой пинается! Он бракованный! Претензии к производителю! – Мелкая ткнула в меня пальцем. – Вон он стоит!

Я решил, что производителю пора срочно на выход.

Во дворе меня ждал Игорек.

Гигантский баобаб Бездны занимал полдвора, шевелил ветвями без всякого ветра и выглядел, как всегда, философски. Я обещал его допросить еще вчера. Свидетель он был единственный: в ночь побега Софьи не спало в Логове только это дерево.

Проблема заключалась в том, что баобабы обычно не разговаривают.

– Игорек, – сказал я. – Показывай. Что видел той ночью?

Дерево оживилось. Ветви зашелестели, кора заскрипела, и Игорек начал играть со мной в шарады.

Корни выползли из земли и сплелись в фигуру. Девушка. Тонкие ветки изобразили капюшон и складки плаща.

– Софья, ага. В дождевике. Так, дальше.

Фигура из корней подошла к стволу и погладила его. Игорек при этом расшелестелся так растроганно, что с него посыпались листья.

– Она с тобой попрощалась. Понял. Сентиментально. Дальше.

Дальше началось интересное.

Корневая Софья подошла к невидимой стене и приложила к ней ладонь. Барьер. Потом листья Игорька закружились, сложились в силуэт зверя с горящими желтыми глазами, здоровенного, похож на лису. Силуэт потек, съежился и втянулся в фигурку девушки, как дым в форточку.

А потом у корневой Софьи выросли хвосты. Ветка за веткой, один за другим.

Я досчитал до девяти. Точнее, до восьми с половиной: последний хвостик Игорек изобразил обломанным, деликатно намекая на мой аппетит.

– Ясно, – сказал я. – Все с вами ясно.

Дерево виновато развело ветвями.

Значит, подтвердилось. Старая Кицунэ не сдохла и не сбежала. Она ушла на пенсию радикальным способом: слила остатки себя в готовую оболочку. А Софья не просто выжила и удрала.

Софья стала новой Девятихвостой.

Я сел на лавку под баобабом и потер переносицу.

Итак, сводка на утро. Мать моего ребенка теперь девятихвостая лисица-мутант с комплексом брошенной героини женского романа и девятью веками чужого опыта в голове. Она бродит по городу и учится пользоваться хвостами. По тому же городу бродит некто, пахнущий хлоркой и перечеркнутыми судьбами, предположительно архимаг.

А у меня восемь месяцев до того, как сестра «срыгнет» моего наследника в тару.

Замечательно. Просто чудесно. Кто там говорил, что после победы над древним демоном наступает спокойная жизнь?

Дядя Боря нашел меня под баобабом через десять минут. По его лицу я сразу понял: бухгалтерия принесла плохие новости.

– Ярик. – Он поправил очки и понизил голос. – Ты вот сидишь. А ты знаешь, что творится?

– Кое-что унюхал, но ты просвети.

– Мне знакомые из мэрии нашептали. К нам столичная проверка прибыла! Лично! Архимаг Ксения Тьери! – Дядя Боря выдержал драматическую паузу. – Ты хоть знаешь, кто это?

– Судя по запаху, помесь нотариуса с хлоркой.

– Это Мясорубка Уложения, Ярик! Она в позапрошлом году Род Стрижовых распустила! Целый Род! Одной подписью! Триста лет истории, и все – архив, печать, до свидания! Говорят, у нее перо вместо совести!

– А совесть вместо чего?

– Ни вместо чего! Нет её! В смете не значится! – Дядя Боря нервно отхлебнул из фляги. – И вот еще что. Если мы сейчас начнем шерстить город в поисках твоей лисы, мы засветимся моментально. Каждый Чистильщик, каждый датчик КМН будет смотреть нам в затылок. А эта дамочка складывает два и два быстрее, чем я свожу дебет с кредитом.

Он был прав, что раздражало. В лоб действовать нельзя. Искать новоиспеченную Кицунэ придется тихо, аккуратно, окольными путями. Благо кое-какие окольные пути у меня в Желудке уже переваривались.

Но сидеть и ждать, пока Мясорубка сама придет ко мне с ордером и пером наперевес, я тоже не собирался.

Лучшая защита – это визит вежливости.

Я встал и пошел к дому.

– Ты куда? – засеменил следом дядя Боря.

– Переодеваться.

– В смысле… из халата? Сам⁈ – Он даже споткнулся. – Погоди. Погоди-погоди. Только не в смокинг из дыма, умоляю! Она же архимаг, она ауру Бездны за версту учует! Надень нормальный костюм! Человеческий! У тебя есть, я по накладной помню, серый, шерстяной, ни разу не надеванный!

– Ладно. Человеческий так человеческий.

Дядя Боря выдохнул с таким облегчением, будто я согласился на пожизненную экономию.

Через двадцать минут я стоял перед зеркалом в сером костюме и выглядел почти прилично. Почти, потому что уши под волосами все равно топорщились, а зрачки норовили залиться чернотой от одной мысли о предстоящем.

Ничего. Улыбаемся. Мы же вежливые хищники.

Я поправил воротник и подмигнул отражению.

– КМН, готовь успокоительное, – сказал я. – Мы идем знакомиться с бюрократией.

«Уточнение цели визита?» – осведомился Желудок.

– Разведка. Дегустация обстановки.

«А если обстановка окажется несъедобной?»

Я усмехнулся, и в зеркале блеснули клыки.

– Несъедобного не бывает. Бывает плохо пережеванное.

Софья

Босые ноги шлепали по ледяным лужам уже третий час подряд.

Софья брела по темным задворкам Северогорска и старалась не плакать. Получалось так себе. Желтый дождевик промок насквозь и прилип к спине, морось перешла в мокрый снег, а новые хвосты висели сзади тяжелым мокрым комом и при каждом шаге били по ногам.

Восемь с половиной хвостов, между прочим. Половинку откусил один известный волк, и теперь культяпка нервно подергивалась на холоде, как будто обижалась отдельно от хозяйки.

– Так, – сказала себе Софья, шмыгнув носом. – Прекрати ныть. Ты теперь Высший Хищник. Хищники не ноют.

Она попыталась представить, как повел бы себя на её месте Ярослав.

Ярослав, во-первых, не мерз бы. Во-вторых, шел бы ленивой бесшумной походкой, презрительно щурясь на окружающее бытие. В-третьих, уже съел бы что-нибудь питательное.

Софья расправила плечи, прищурилась презрительно, выдвинув нижнюю губу, и попробовала пойти ленивой бесшумной походкой.

На третьем шаге она поскользнулась на наледи и с размаху села в лужу.

– … ладно, – пробормотала она, сидя в ледяной воде. – Походку отработаем позже.

И тут она это учуяла.

Сквозь вонь бензина, мокрой гари и городской помойки пробился запах… Спелые персики. Сухие кленовые листья. Теплая земля, прогретая солнцем.

Запах лета посреди ноябрьской ночи.

Уши под капюшоном развернулись сами, как локаторы. Хвосты за спиной перестали висеть мертвым грузом и приподнялись, подрагивая. Всё её новое, лисье, девятисотлетнее нутро потянулось на этот аромат, как замерзший человек к печке.

Софья поднялась из лужи и пошла на запах. Почти побежала. Как лунатик, как мотылек, как очень мокрая и очень замерзшая лиса.

След привел её к старым кованым воротам.

Императорский Ботанический сад. Софья бывала тут в детстве, еще до того, как сад забросили. Теперь за забором чернели скелеты оранжерей, похожие на кости доисторических ящеров: ржавые ребра каркасов, разбитые стеклянные купола, все оплетено мертвыми колючими ветками.

Забор был высокий, с пиками. Раньше Софья не перелезла бы через такой и с лестницей.

Она примерилась, вздохнула… и тело сделало всё само. Хвосты веером распахнулись за спиной, поймали баланс, ноги оттолкнулись, и через секунду она уже мягко приземлилась по ту сторону, на четыре точки, как кошка.

– Ого, – сказала Софья самой себе. – А вот это удобно.

Тут она осознала, что стоит на четвереньках, расставив ноги широко в стороны, и сзади на… достопримечательности открывается весьма интересный вид. Софья слегка покраснела и быстро распрямилась, одергивая дождевик. Смущенно огляделась по сторонам, но здесь было безлюднее, чем в Антарктиде.

Здесь запах стал гуще. Она пробиралась мимо черных кустов к главной оранжерее, и с каждым шагом персиковый аромат становился слаще, до головокружения, до слюнок.

Внутри оранжереи, посреди руин и битого стекла, в воздухе висела щель.

Тонкая, дрожащая, фиолетовая. Пространственный шов, как разрез на ткани мира. Из него-то и сочился запах тепла и лета, тонкой струйкой, как свет из-под двери.

Что-то внутри Софьи, что-то древнее и лисье, тихо ахнуло: «Заброшенная Обитель». Она не знала этого слова минуту назад. Теперь знала. Наследство старой Кицунэ подсказывало: за такими швами Хищники прячут свои чертоги.

Софья сделала шаг к щели.

И увидела плесень.

Края разлома заросли черной маслянистой дрянью. Плесень пульсировала, дышала и пила. Присосалась к шву, как пиявка, и тянула из него чистую ману, отравляя всё вокруг гнилью.

А потом плесень начала раздуваться.

Из разлома, с мерзким шуршанием и хлюпаньем, вывалился комок живой тьмы. Размером с крупную собаку, бесформенный, из живого дегтя и копошащихся ложноножек, облепленный гнилыми листьями. По всей его туше открылись глаза. Десятки мертвых, желтых, слепых глаз.

Тварь повернулась к Софье всеми глазами сразу и утробно хлюпнула.

Софья сглотнула.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо. Медсестринская привычка: с буйными пациентами сначала разговариваем. – Извините, что беспокою. Я, кажется, тут теперь живу. То есть, буду жить. А вы не могли бы… э-э… освободить помещение?

Тварь склонила то, что у неё считалось головой.

– Я могу подождать снаружи, пока вы собираете вещи, – предложила Софья.

Тварь прыгнула прямо на неё…

Первый рефлекс сработал безотказно. Тот самый, старый, человеческий: зажмуриться, упасть на колени, закрыть голову руками и завизжать.

Софья успела зажмуриться.

А потом восемь с половиной хвостов за её спиной резко встали дыбом.

По ним, от корней до кончиков, пробежали синие искры, затрещали, как костер на морозе. И изнутри, прямо из-под сердца, поднялась горячая волна.

Не её волна и одновременно уже её, теперь навсегда её!

«Мой дом. Мой источник. ПОШЕЛ ВОН».

Из-под век ударили яркие лучи света, и Софья открыла глаза. Слез в них больше не было.

Черная туша летела прямо на неё. Тело качнулось в сторону само, неловко, нога поехала на скользкой плите, но хвосты! Хвосты распахнулись веером, поймали центр тяжести, провернули корпус, и туша теневой жабы с хлюпаньем врезалась в каменную кадку в полуметре от Софьи.

«Так вот вы для чего», – успела подумать она про хвосты.

Правая ладонь вспыхнула. Сама, без спроса. Яркое синее пламя охватило пальцы, и оно не жгло, но грело. Родное, как дыхание.