Текст книги "Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– А я и не собирался, – я аккуратно закрутил крышку термоса и поставил его на скамейку. Подальше. Чабрец в этой драке не виноват. – Убегают жертвы. А я, чтоб вы знали, вершина местной пищевой цепочки.

– Заношу в протокол, – Маша занесла перо, и вокруг него закрутились золотые строчки. – «Обвиняемый оказал сопротивление».

– Я ещё ничего не оказал!

– Это превентивная запись. Сэкономит время.

Они рванули одновременно. Слева синее пламя и восемь с половиной хвостов, справа золотая канцелярская сеть и красная черта редактуры.

И знаете, что самое обидное?

Секунду назад эти двое были готовы порвать друг друга. А сейчас работали в паре так слаженно, будто десять лет тренировались. Лиса гнала меня иллюзиями точно под Машины правки, а Маша вычёркивала мне пути отхода ровно туда, где ждало пламя.

Вот она, великая объединяющая сила. Не любовь, не дружба.

Общий мужик, который всех достал.

Я перекатился через скамейку, проглотил на лету одну правку, увернулся от хвоста и философски подумал, что где-то в кустах сидит хитрая жаба и наверняка аплодирует.

Я не ошибся. Аплодировала.

Аж всеми четырьмя лапками.

Глава 11
Но если чебурек будет с ошибкой, я его исправлю

Первые полминуты я честно думал, что справлюсь на классе.

Ну серьёзно. Наивная Лиса, пусть и с девятисотлетним наследством, и секретарша с чужой силой напрокат. Против меня. Против зверя, который на завтрак ест архидемонов. А на ужин их же, потому что архидемон большой и за раз не съедается.

Потом Маша вычеркнула мой свитер.

– Эй! – я опустил глаза на свою волосатую грудь. – Это был подарок!

– Это было преступление против стиля, – перо снова оставило в воздухе сверкающий росчерк. – Олени на свитере взрослого мужчины квалифицируются как отягчающее обстоятельство.

– Сестра сказала, что они были милые!

– Но вышиты криво. Я избавила мир от страдания.

А Софья подожгла то, что осталось. То есть меня.

Синее пламя лизнуло плечо, и я с интересом отметил, что поглотить его не так просто. Оно обтекает Пасть и ищет щели.

Умное пламя. Пламя с высшим образованием.

– Горим? – участливо спросила Лиса.

– Тлеем. Из вежливости.

Я ушёл перекатом, выпустил Когти и располосовал пространство между нами на три неровных ломтя. Классика. Противник теряет ориентацию, координаты плывут, все падают.

Никто не упал.

Софья просто прошла сквозь разрезы, потому что шла не она, а иллюзия, а настоящая уже заходила мне за спину. А Маша поставила на моих разрезах красную пометку «дублирует функцию, удалить» и они схлопнулись.

И вот тут, признаюсь честно, у меня в груди шевельнулось давно забытое чувство.

Мне стало весело. По-настоящему весело. Азарт, мать его! Шерсть на загривке встала дыбом, клыки полезли наружу сами, и внутренний волк, который последние месяцы дремал в обнимку с термосом, поднял голову и сказал: «О. Наконец-то».

Обе достойны Стаи. Обе великолепны. Одна плетёт хаос, как кружево, вторая режет реальность канцелярским скальпелем.

И обе сейчас пытаются меня убить.

Идеальный вечер.

– А ну стоять! – я поймал зубами летящую правку и выплюнул её в иллюзорную Софью. Иллюзия обиделась и лопнула. – Деритесь честно!

– Честно это как? – Софья вынырнула из тени фонаря.

– Это когда я побеждаю!

– Заношу в протокол, – Маша черкнула на ходу. – «Обвиняемый исказил понятие честности в личных целях».

– У тебя блокнот не резиновый случаем⁈

– Блокнот казённый. Он обязан вместить всё.

Комбо у них получалось поганое. В смысле, отличное. Иллюзии Софьи заставляли меня тратить внимание на десяток ложных целей, а Маша в это время спокойно редактировала настоящую картину боя. Вычеркнула фонарь, за которым я прятался. Исправила «твёрдая земля» на «рыхлый песок» ровно под моими ногами. Добавила запятую в мой прыжок, и я завис в воздухе на долю секунды, как кот на видео.

За эту долю секунды Софья успела поджечь мне хвост.

Ладно. Хватит играть в поддавки. За хвост накажу максимально жестко.

– Сударыни, – сказал я, отступая к окраине парка, – Предупреждаю. Сейчас будет неспортивно.

– Он ещё и предупреждает, – фыркнула Софья.

– Джентльмен, – согласилась Маша. – Заношу.

Я выдохнул. И отпустил.

Бездна хлынула из меня, как вода из прорванной плотины. Тело выгнулось, потекло, разрослось. Асфальт под лапами хрустнул. Фонари оказались где-то на уровне колена, а луна – приятно близко.

Первородный Облик. Чёрный Волк размером с трёхэтажный дом. Шкура из живой тени, которая жрёт любую магию на подлёте.

Я опустил морду и посмотрел на двух маленьких женщин внизу.

– Гав, – выдал я рокочущим басом. Вежливо.

Пауза вышла красивая.

– Так, – произнесла Софья. – Вот теперь понятно, почему меня родственники не предупредили, во что я вляпалась.

– Аномалия класса «S», – Маша листала блокнот с завидным спокойствием, но перо в её пальцах чуть подрагивало. – Пересматриваю классификацию. И смету на командировку.

– Может, мир? – предложил я снисходительно. Голос в этой форме выходил такой, что с деревьев осыпались листья.

– Нет! – хором выдали девчата.

О как. Хоть в чём-то сударыни договорились.

И понеслось по новой, только теперь замес выкатился за парк, в пустыри на окраине Северогорска. Оно и к лучшему: там из свидетелей только ржавые гаражи, а гаражи в этом городе видали и не такое.

Софья гоняла вокруг меня, как синяя комета, и лупила лисьим огнём по глазам. Маша с тридцати метров вычёркивала мне то лапу, то ухо, то кусок бока. Вычеркнутое приходилось спешно проглатывать и отращивать обратно.

В общем, жрал сегодня до отвала.

Шкура-пылесос втягивала всё: пламя, иллюзии, правки, шальные строчки протокола. Всё летело в Желудок, и Желудок сначала радовался, потом насторожился, а потом начал гудеть, как трансформаторная будка. Мана-каналы раскалились. Столько разнородной магии за раз я не ел даже в плену у Андреевой.

«Шеф-Повар, – сообщила Система где-то на краю сознания, – вы уверены, что стоит мешать хаос с бюрократией? Это как селёдка с молоком».

Уверен. Наливай, да погуще.

«Продрищешься, Шеф».

Волка острым поносом не испугать.

– Прекратите его кормить! – вдруг рявкнула Маша на Софью. – Он поглощает наши атаки! Каждое ваше пламя делает его толще!

– А ваши правки, думаете, куда деваются⁈ Он ими закусывает!

– Тогда бейте физически!

– Он размером с дом! Чем я его физически, ботинком⁈ У меня их, между прочим, один остался, спасибо кое-кому!

– Ботинок был вычеркнут обоснованно. Он мешал композиции.

– Да вы себе что-нибудь вычеркните! Вон, чувство собственной важности, оно у вас лишнее!

– Девочки, не ссорьтесь, – прогудел я, слизнув попутно очередной сгусток пламени. На вкус как болгарский перец. – Вас обеих покормлю. В смысле, съем. В смысле… так, оба смысла плохие, забудьте.

– Он ещё и флиртует! – возмутилась Софья.

– Это флирт⁈ – ужаснулась Маша.

– У волков да! Мне рассказывали!

Они снова переглянулись. Опять эта ниточка. Опять этот молчаливый женский сговор, страшнее любого заклинания.

И они ударили вместе.

Софья развернула вокруг меня Геометрию Хаоса, полноценную, без экономии, весь пустырь свернулся в ленту Мёбиуса. А Маша поверх этого безумия написала одну-единственную строчку, которая полыхнула золотом на полнеба:

«АБЗАЦ».

И реальность действительно сделала абзац. С красной строки. Вместе со мной.

Меня сложило, перенесло и выронило откуда-то с запредельной высоты. Шкура судорожно жрала всё подряд, Желудок выл от перегрузки, каналы гудели, как высоковольтные провода в грозу.

Я рухнул обратно в старый парк, пропахав воронку метров двадцать диаметром.

Полежал. Прислушался к себе. Внутри булькало, светилось и переваривалось столько маны, что хватило бы запитать Северогорск на квартал вперёд.

Рядом что-то шмякнулось. Потом ещё раз.

Я скосил глаз. Софья лежала слева, раскинув хвосты веером, все восемь с половиной. Дышала, как после марафона. Маша лежала справа, платье… то есть кардиган в подпалинах, коса растрепалась, очки съехали на кончик носа. Блокнот она прижимала к груди, как ребёнка.

Их тоже выкинуло из схлопнувшейся Геометрии. Абзац, он для всех абзац.

Над воронкой занимался рассвет. Розовый такой, безмятежный. Птички запели, наглые, будто ночью тут не решалась судьба мироздания. Или как минимум Северогорска.

Я перетёк обратно в человеческую форму. Лежать звёздочкой в воронке в облике гигантского волка неудобно, лапы затекают.

Мы лежали втроём. Головами к центру, ногами наружу. Если смотреть сверху, наверное, выходил красивый узор. Почти мандала. Мандала абсолютного истощения.

Мы Молчали. Долго и задумчиво.

Потом в тишине отчётливо заурчал живот.

– Софья, – сказал я.

– Это не я.

– Маша?

– Казённые сотрудники не урчат.

Живот заурчал снова. Потом второй. Потом третий, и вот третий, каюсь, был мой. Желудок переварил ночной банкет и нагло требовал продолжения. Дай ему волю, он бы и рассвет съел.

Хоровое урчание повисло над воронкой, как гимн проигравших.

И тут по краю воронки что-то зашуршало.

Четыре жабки, пыхтя и подталкивая друг друга, катили вниз по склону мой термос. Тот самый, укатившийся в первые минуты драки. Людмила руководила процессом с вершины термоса, как капитан на мостике, а Машино перо, зависнув рядом, подпихивало термос сзади золотыми строчками.

Процессия доехала до моей головы и торжественно остановилась. Людмила спрыгнула, посмотрела мне в глаза и сделала лапками жест, который однозначно читался как «мир, труд, чабрец».

– Людмила! – Софья слабо приподнялась на локте. – Ты чей вообще агент⁈

– Перо! – Маша села рывком. – Вернись немедленно! Это… это служебное неповиновение!

Перо изобразило в воздухе что-то подозрительно похожее на пожатие плечами и мягко улеглось хозяйке на колени. Мол, всё, всё, вернулся, но человека покормить надо, посмотри на него, он же дымится.

Жабки уселись рядком и уставились на нас троих с выражением глубокого педагогического укора.

Сил возмущаться дальше не было ни у кого. Если уж даже жабки смотрят такими глазами…

Я отвинтил крышку и разлил остатки чая на троих. Крышка и, за неимением иных ёмкостей, две Машины чернильницы, спешно вычищенная правкой до стерильности.

Пили молча. Над Северогорском вставало солнце.

Город тем временем просыпался и осмысливал ночь в меру своих возможностей.

По местному каналу бежала строка: «Метеоритный дождь над старым парком. Синоптики озадачены: метеориты летали горизонтально, меняли направление и ругались женскими голосами».

Следом показали очевидца, деда в ушанке, с глазами человека, познавшего истину:

– Я видел гигантскую лису! Вот такущую! А потом её кто-то зачеркнул! Красным! Я сорок лет не пил, а тут думаю, может, начать?

КМН выпустил официальное заявление: «Аномальная активность в районе старого парка вызвана резким перепадом атмосферного давления». Город привычно кивнул. Давление в Северогорске виновато во всём: в Разломах, в пожарах, в исчезновении целых родов и в том, что у бабы Клавы скисло молоко.

Отдельным номером выступил пресс-секретарь Соболевых. Пухлый мужчина в галстуке взволнованно вещал, что «за разгромом парка, несомненно, стоят Волковы, потому что… ну а кто ещё?». Аргументация железная. Но случился нюанс: оператор взял план пошире, и в кадр попал завод Соболевых на заднем фоне. Из труб завода валил дым. Густой, зелёный и такой токсичный на вид, что даже через экран хотелось прокашляться.

Комментарии под роликом были прекрасны. Лучший собрал тысячу лайков: «Мужик, у тебя за спиной Чернобыль курит, а ты про парк рассказываешь».

Ярослав, Софья и Ксения

Из воронки мы выбрались часам к семи. Шли по дорожке через парк втроём, помятые, подпалённые и подозрительно мирные. Жабки трусили следом гуськом, как выводок за уткой.

– Надо похавать, – сказал я. – И это не обсуждается.

– Впервые соглашусь, – Софья поправила дождевик. – Но выбираю место я. Как пострадавшая сторона.

– Тут все пострадавшие! – я вздохнул и почесал голую грудь. – Мне свитер вычеркнули!

– Свитер вычеркнут законно, – отрезала Маша. – И место должна выбирать я. Как единственная, кто разбирается в санитарных нормах.

– Ага, ага, – я замахал руками. – Знаю я твои нормы. Приведёшь нас в столовую при Департаменте, где котлеты по ГОСТу и радость запрещена приказом.

– Котлеты по ГОСТу это надёжно.

– Это грустно. Еда должна быть с характером!

– Тогда может «Золотой олень», – предложила Софья. – Там подают сырники и никто никого не сжигает. Обычно.

– Там хозяин мне должен денег, – поморщился я. – Увидит меня, начнёт плакать, аппетит испортит.

– «Империал»?

– Там официанты Соболевские. Плюнут в компот из классовой ненависти.

– Кофейня «Мечта»?

– Закрыта, – вздохнула Маша. – Я вчера проверяла. У них меню было с орфографическими ошибками. «Копучино».

– И что?

– И всё.

– Ты закрыла кофейню за «копучино»⁈

– Я вынесла предписание. Они сами решили не рисковать.

Софья посмотрела на неё с чем-то средним между ужасом и восхищением:

– Знаете, Маша, я в голове ношу 900 лет чужой памяти, но никого такого же страшного, как вы, там близко нет.

– Спасибо, – невозмутимо ответила Маша. И, кажется, не иронизировала.

Мы дошли до перекрёстка. Жабки нетерпеливо урчали. Мой Желудок поддерживал их утробным бурлением.

– Так, – сказал я. – Финальное предложение, либо придется нам грызть кору. Чебуречная «У Зинаиды». Окраина, старая вывеска, клеёнка на столах.

– Клеёнка, – с отвращением повторила Маша.

– Клеёнка, – с нежностью подтвердил я. – Зато чебуреки размером с лопату, сок брызжет до потолка, и Зинаида не задаёт вопросов. Вообще никаких. Неделю назад я зашёл к ней в крови по локоть, она только спросила: «С мясом или с сыром?»

– Звучит антисанитарно, – сказала Маша.

– Зато чебуреки размером с лопату… – мечтательно произнесла Софья.

– Два против одного, – подытожил я. – Демократия, Маша. Смирись.

Маша поджала губы. Открыла блокнот. Что-то черкнула.

– Что ты пишешь?

– «Принудили к посещению заведения общественного питания сомнительной категории. Ответственность за последствия несут инициаторы».

– То есть идёшь?

– Иду, – она захлопнула блокнот. – Но если чебурек будет с ошибкой, я его исправлю.

– Чебурек нельзя исправить, Маша. Только съесть.

– А это мы ещё посмотрим.

И мы пошли в чебуречную. Волк, Лиса и Мышь с блокнотом. Позади вперевалку скакали четыре жабки, а над городом висело атмосферное давление, которое назначили козлом отпущения.

Людмила по дороге запрыгнула мне на плечо и по-хозяйски там устроилась.

Я не возражал. У жабы был хитрый взгляд и правильные жизненные приоритеты.

Не знаю на счет Софьи и Маши, но с жабой мы точно найдём общий язык.

Чебуречная встретила нас жёлтым светом, запахом раскалённого масла и клеёнкой в ромбик.

Шесть утра. За стойкой возвышалась сама Зинаида, женщина-крепость в переднике, с бигуди под косынкой. Она окинула нашу компанию скептическим взглядом.

Компания, напомню, выглядела так: парень в подпалённой куртке на голое тело, потому что свитер пал жертвой редактуры. Девушка в жёлтом дождевике, из-под которого подозрительно топорщилось что-то пушистое в количестве восьми с половиной штук. Вторая девушка с растрёпанной косой, в кардигане с дырами и с блокнотом наперевес. И четыре упитанные жабы, которые вошли гуськом и вежливо вытерли лапки о коврик.

Молодец, Софья. Воспитала своих покемонов.

Зинаида молча выдала нам три меню. Потом немного подумала и выдала четвёртое, жабам.

А потом положила сверху тряпку.

– Это что? – спросил я.

– Тряпка.

– Вижу, что тряпка. Зачем?

– Столик протрёте. Сажи нанесло, – Зинаида кивнула на окно. – Всю ночь по городу аномалии грохотало, пылища, ужас. Самообслуживание у нас с утра. Танька-посудомойка только к восьми придёт, она после аномалий всегда опаздывает, у неё давление.

Мы переглянулись. Сажа на столике была подозрительно похожа на пепел от лисьего пламени.

– Давление, – согласился я, забирая тряпку. – Страшная штука.

– И не говори, милок. Садитесь вон туда, у окна. Заказывать чего будете?

Мы расселись. Я протёр стол, чувствуя себя на удивление в своей тарелке: сын Безумного Бога, теневой владыка Северогорска, с тряпочкой. Утро миролюбия и чистоты.

Маша тем временем раскрыла меню, и её глаза начали медленно расширяться.

– Так, – сказала она голосом хирурга, обнаружившего в пациенте забытые часы. – Здесь написано «чибурек».

– И что?

– Через «и».

– Может, это уникальная авторская подача? Русский язык, он того, живой… вроде бы ещё дышит по крайней мере.

– А здесь «кампот». Тут вообще «сасиска в тесте». А здесь… – она перевернула страницу. Её глаза широко распахнулись, Маша издала звук, какой издают смертельно раненные тюлени. – «Пильмени домашнии, лепим сваими руками».

Перо в её пальцах задрожало от нетерпения. Я накрыл её руку своей ладонью:

– Маша. Нет.

– Три ошибки в четырёх словах! ТРИ, Сергей!

– Народный колорит.

– Это лингвистическая катастрофа!

– Маша, если ты исправишь меню своей магией, ты изменишь физическую сущность чебурека. А вдруг «чибурек» вкуснее «чебурека»?

– Не может «чибурек» быть вкуснее «чебурека»! – Маша почти плакала.

– Вдруг вся магия именно в этом «и»? Ты готова взять на себя такую ответственность?

Она замерла. По лицу было видно: внутри идёт тяжёлая борьба между фанатиком и голодным человеком.

Голодный человек победил. Перо отправилось куда подальше. Но меню Маша отложила от себя подальше, как заразное.

– Мне два «чибурека», – сказала она Зинаиде с непередаваемым страданием в голосе. – С сыром. И «кампот».

– А мне, – Софья провела пальцем по меню сверху вниз, – вот это, это, это, вот это всё с мясом, два двойных, потом ещё раз это и «сасиску».

Зинаида невозмутимо записывала.

– Куда в тебя столько? – не выдержал я. – Не лопнешь?

– Метаболизм, – Лиса пожала плечами. – Я ночью восемь с половиной хвостов кормила. Знаешь, сколько жрёт один хвост после боевой трансформации? А у меня их почти девять. Я, между прочим, ещё скромный заказ сделала.

– Это скромный⁈

– Я не взяла компот.

Под столом тем временем разворачивалась своя драма. Жабки окружили ноги Зинаиды, когда та подошла принять заказ, и уставились на неё снизу вверх голодными золотыми глазами.

– А этим чего? – спросила Зинаида. – Мух у меня нет, заведение приличное.

Людмила приподнялась на задних лапках и сделала передними сложный жест. Потом ещё один. Потом изобразила что-то, отдалённо напоминающее храпящего человека и волнистые линии над ним.

– Они питаются кошмарами, – перевела Софья извиняющимся тоном. – Дурными снами, тяжёлыми воспоминаниями. Негативом, в общем. У вас случайно нет?

Зинаида посмотрела на жабок. Жабки жалобно глядели на Зинаиду.

– Кошмарами, – повторила она. – А про бывшего мужа пойдёт?

Людмила закивала так энергично, что чуть не опрокинулась.

– Тогда садитесь поближе, деточки, – Зинаида грузно опустилась на соседний стул. – Значит, так. Тридцать первое декабря, девяносто восьмой год. Прихожу я домой раньше времени…

Следующие десять минут жабки сидели вокруг неё кружком, раздуваясь от сытости и урча, как четыре маленьких холодильника. Судя по скорости раздувания, бывший муж был мужчиной выдающимся. К концу рассказа Клёпа-третья не выдержала и легла на бок.

– Ой, хорошо-то как, – Зинаида поднялась и вытерла руки о передник. Лицо у неё разгладилось лет аж на десять. – Легко на душе. Вы, деточки, заходите ещё. У меня про свекровь тоже есть. На неделю вам хватит.

Она ушла к плите, а я посмотрел на счёт, который она выложила на стол авансом. Мда-а-а-а-а… и как простой народ выживает при таких расценках?

– Плачу, естественно, я, – пробурчал я, доставая деньги. – Как всегда. Кормлю одну, одеваю другую… точнее, это меня раздели… Знаете, на что это похоже? На содержание гарема. Только без приятных бонусов.

Обе одновременно порозовели. А потом разом фыркнули.

– Размечтался, – сказала Софья.

– Заношу в протокол, – сказала Маша. – «Обвиняемый бредит».

Но порозоветь-то порозовели. Я мысленно поставил себе галочку и промолчал. Альфа умеет ждать.

А потом принесли чебуреки.

И знаете что? За чебуреками невозможно воевать. Это научный факт. Попробуйте испытывать ненависть к человеку, у которого по подбородку течёт горячий мясной сок, а сам он жмурится от счастья. Не выйдет. Чебурек обнуляет вражду на молекулярном уровне.

Минут пять мы просто ели. Маша откусила от своего «чибурека», замерла, посмотрела на него с недоверием и откусила ещё раз, побольше.

– Ну? – спросил я.

– Молчите, – она прожевала. – Я переосмысляю роль орфографии в мироздании.

Момент был подходящий. Я вытер руки, отхлебнул «кампота» и перешёл к делу.

– Маша. Деловой разговор. Ты ведь передашь всё своему Архимагу?

– Допустим, – она мгновенно подобралась. Даже жевать стала медленее.

– Тогда слушай внимательно. Я, как официальный представитель рода Волковых, уполномочен передать предложение.

– Представитель, значит, – она достала блокнот. – Аспирант-почвовед Сергей. Представитель.

– У Волковых широкие взгляды на кадры. Итак… сегодня ночью весь город видел, как у Соболевых дымит завод. Зелёным. У нас есть документы, что именно они там варят и куда сливают. Есть свидетели. Есть образцы. Департамент получит всё это в красивой папочке с бантиком.

– Продолжайте, – перо зашуршало.

– Предложение простое. Род Волковых становится доминирующей силой региона. Официально, прозрачно, с полной отчётностью. Взамен Столица получает стабильность, поставки ресурсов и отсутствие аномалий.

– Отсутствие аномалий, – Маша подняла бровь и выразительно посмотрела на Софью, на жабок и на мою подпалённую куртку.

– Ну хорошо. Учёт мирных и полезных аномалий. Строгий и аккуратный.

Я наклонился ближе.

– Смотри на это так. Северогорск сейчас – черновик, написанный пьяным графоманом. Соболевы – опечатка, которая расползлась на полторы страницы. А я предлагаю силу и стабильность. Вы ж там в Столице помешаны на Стабильности, ага? Соболевых вычёркиваем, лишнее подчищаем, опечатки Волковы приведут к единому стилю. Я корректор, Маша. Просто с клыками.

Она замерла с пером над бумагой.

Я понимал, что творилось у неё внутри. По глазам видел. Кипела войнушка: одна половина была в ярости от того, насколько грамотно, насколько подло-точно составлено предложение, как оно ложится в её систему координат, каждым словом. А вторая половина… второй половине нравилось. Очень.

– Я услышала, – медленно сказала она, – самое манипулятивное, циничное и беспринципное предложение за свою жизнь.

– Спасибо.

– Это не был комплимент.

– Всё, сказанное с таким восхищением, комплимент.

Она поджала губы, но перо уже писало. Быстро, ровно, пункт за пунктом.

Я перевел взгляд на Софью.

Лиса сидела тихо, дожёвывала четвёртый чИбурек и смотрела на меня. Внимательно так смотрела. Ноздри её едва заметно шевелились.

Принюхивалась, рыжая.

Потом она перевела взгляд на мои руки и прищурилась. Жёлтые зрачки сузились в вертикальные щёлочки, и в них мелькнуло что-то очень… узнавающее.

Девятьсот лет чужого опыта, помноженные на очень личное знакомство с одним конкретным запахом Бездны. С очень близкого расстояния. При обстоятельствах, о которых вслух обычно не говорят.

Я сделал максимально почвоведческое лицо. Софья медленно, очень медленно отправила в рот последний кусок чебурека.

И ничего не сказала.

Но глаза у неё стали как у Людмилы. Один в один.

– Условие, – Маша дописала и подняла голову. – У меня одно условия. И оно не обсуждается!

– Слушаю.

– Аномалия класса «А», – кивок на Софью, – встаёт на учёт. Но не в КМН.

– А куда? – насторожилась Софья.

– Лично ко мне. То есть… – Маша на долю секунды запнулась, – к моему ведомству. К узкому его сектору. Который курирую лично я. По особому закрытому реестру.

– И зачем вам такие сложности? – Лиса прищурилась.

– Затем, что КМН – решето, – отрезала Маша. – Через неделю о вас будет знать каждый род, включая Куньих. А мой реестр не читает никто. Даже… – снова заминка, – даже Архимаг заглядывает туда редко.

Она сама, кажется, не до конца понимала, зачем это делает. Я видел, как она сердится на собственные слова уже в процессе их произнесения. Придумала лазейку, сама же в неё пролезла и теперь дулась на весь мир.

Прелесть, а не женщина.

– То есть, – уточнила Софья, – вы предлагаете мне прикрытие от закона. Лично. Втайне от собственного Комитета.

– Я предлагаю вам корректный юридический статус в рамках действующего… – Маша сбилась под её взглядом. – Да. Предлагаю. Ешьте свой чИбурек.

Софья повернулась ко мне:

– А ты? У тебя тоже есть условия? Или пункт про «крысу» остаётся в силе?

В голосе звякнул металл. Старый, не заживший.

Я отставил компот. И заговорил без ухмылки. Впервые за всё утро.

– Никаких условий. Слушай сюда, Лиса. Этой ночью ты дралась против Мясорубки Уложения. Ты знаешь, кто это, я знаю, кто это. Люди с Дарами падают от одного её имени. А ты стояла против её силы час. И заметь: ни один жилой дом не пострадал. Ты била точно, экономно и уводила бой от людей. Я видел.

Софья моргнула.

– Ты не крыса, – сказал я. – Крысы так не дерутся. И не уходят под дождь, чтобы увести опасность от чужой Стаи. Ты Хищница. Взрослая, самостоятельная, со своей территорией. Я это признаю. Официально.

За столом стало тихо. Даже жабки перестали урчать.

Софья смотрела на меня, и я видел, как в жёлтых глазах что-то оттаивает. Её признали.

Больше не Крыса. Равный Хищник.

– Ладно, – она отвернулась к окну и быстро моргнула пару раз. – Ладно. Принято.

– Итого, – Маша деловито развернула блокнот, пряча за деловитостью что-то подозрительно похожее на умиление. – Запи-и-и-и-исываю… Род Волковых получает регион и предоставляет отчётность. Аномалия Софья получает закрытый статус и… как вы выразились?

– Лисий уголок, – подсказала Софья. – Тихое место, никого не трогаю, веду маленький честный бизнес.

– «Лисий уголок», – Маша записала и это. – Департамент получает стабильность, порядок и Соболевых в папочке с бантиком. Все стороны удовлетворены.

Она помедлила. Постучала пером по странице.

– И последнее. Неофициально. Если моему… ведомству когда-нибудь понадобится помощь. Деликатная, не для протокола. Могу я рассчитывать?..

Мы с Софьей переглянулись. И разом кивнули.

– Стая долги помнит, – сказал я.

– Лисы тоже, – сказала Софья. – В обе стороны, имейте в виду.

– Разумеется, – Маша захлопнула блокнот. – Тогда по рукам.

Мы ударили по рукам. Все трое, крест-накрест, над блюдом с последним «чибуреком». Со стороны это выглядело как заговор века. По сути, им и было.

А потом возникла проблема: «чибурек» остался один, а нас трое.

– По старшинству, – сказал я, скаля клыки.

– По алфавиту, – сказала Маша, насупившись.

– По количеству хвостов, – сказала Софья, фыркая.

Пока мы спорили, из-под стола высунулась пятнистая лапка, и чебурек исчез.

Людмила жевала его в углу, глядя на нас честнейшими глазами узника совести. Хитрая морда светилась таким довольством, что ругаться ни у кого не поднялась рука.

– Вот, – вздохнул я, – самое разумное существо за этим столом. Пока великие державы делили мир, жаба съела предмет переговоров.

За окном Северогорск окончательно проснулся. Где-то там дымился зелёным завод Соболевых, бежала строка про горизонтальные метеориты, и атмосферное давление привычно примеряло на себя роль козла отпущения.

А у Зинаиды пахло маслом и тестом. И на ближайшие полчаса это было единственное, что имело значение.