Текст книги "Разлученные бывшие. Не проси простить (СИ)"
Автор книги: Злата Зорич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 46
Глава 46
Я знала, что Марк – корень всего зла. Он один виноват во всем, что происходит.
Десять лет я старалась не только не произносить его имя, но даже не вспоминать. Делать вид,
что не заметила, когда его фамилия мелькала в прессе. Делать вид, что не услышала, когда о
нём или его семье говорили соседи.
Поздним вечером, когда Матвей уже спал, я села за ноутбук и впервые набрала его фамилию.
Посмотрела каждое его интервью и прочитала каждую статью о нём. Он говорил о ценностях, об
инвестициях в будущее, о том, как важно строить доступную среду в возводимых его компанией
многоэтажках. Я разбирала его жизнь по кусочкам, как будто там, между строк его деловой
биографии, могла скрываться зацепка, за которую можно было бы дернуть. Я искала «крючки»:
договоры с ненадёжными подрядчиками, фиктивные сделки, переводы на подставные фирмы, жалобы,
уголовные дела – что угодно. Я искала связи: кто его страхует, кто даёт землю, кто сидит в
совете директоров.
Но чем больше я копала – тем яснее становилось, что у него нет какой-то явной, откровенной
преступной тени, которую можно было бы использовать. Всё было аккуратно, выверенно, без
тёмных следов. Моя охота оказалась тщетной.
Его деловая жизнь – безукоризненна: вовремя сданные отчёты, вовремя уплаченные налоги,
аккуратно оформленные договора, юристы с именами и репутацией. Благотворительные вечера,
интервью о «вкладе в развитие региона», пресс-релизы о новых социальных проектах.
«Мы действуем в рамках закона, мы создаём рабочие места» – говорил Марк в каждом втором
интервью. Какой цинизм! Я слушала его и вспоминала, как он говорил со мной, какие грязные
методы он сейчас использует...
Меня съедало чувство бессилия – у мощи, против которой я стояла, не было явного слабого
места.
Почти в отчаянии я стала смотреть в другую сторону. Если тёмных схем нет, значит его
слабость прячется где-то в другом. В чувствах? В людях?
И я начала копаться в его личной жизни, потому что других дверей не было. Нужно было найти
трещину – хоть одну – и вонзить в неё ноготь. Первым делом – соцсети. Они были аккуратно
вычищены, как витрина дорогого магазина: приличные снимки с корпоративов, кадры с получения
наград и сертификатов – всё очень благополучно. Он выглядел идеально на этих кадрах – словно
он и не человек вовсе, а какой-то робот. Мужчина, у которого есть дело жизни, семья и
уважение общества.
Я пробежала страницы его жены. Они вдвоём позировали на благотворительных вечерах, на
закрытых показах, в элитных ресторанах. Идеальная пара: мужчина-успех и женщина-поддержка.
Наконец я отыскала интервью, в котором его спросили о семье. И он ответил с лёгкой улыбкой,
за которой мне почудилась тень:
– Нет, детей у меня нет. Так сложилось…
Нет детей. Об этом можно было догадаться по снимкам: в его идеальной жизни не было места
хаусу, который приносят с собой дети.
Я почувствовала одновременно три вещи: бессилие от отсутствия явных уязвимостей, горечь от
его идеальной вылизанности и странное – почти сожаление. Потому что в его фотографиях я
увидела человека, который научился жить с пустотой, которая в юности его убивала. И в этот
момент что-то в моей ярости стало мягче: потому, что я поняла, что он подменил настоящую
жизнь образом.
На следующий день он лично появился в посёлке. Подъехал прямо к моим воротам на своём
чёрном внедорожнике, вышел – в идеально сидящем костюме, с тем самым выражением лица,
которое приклеилась к нему, как маска: холодная уверенность с лёгкой тенью раздражения. Я
как раз в этот момент стояла на крыльце.
Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дом, на сад, на разрушенные заборы соседей.
– Ну что, – крикнул он мне. – Теперь готова к переговорам?
Я медленно подошла к нему, не чувствуя землю под ногами.
– Мы можем договориться, – вкрадчиво сказал Марк. – Всё это может закончиться…
Он сделал шаг ближе. Запах его одеколона – дорогой, терпкий – накрыл меня с головой.
– Договориться? – переспросила я. – После всего? После того, как ты натравил на меня опеку?
– Откажешься сейчас – будет ещё хуже. Гораздо хуже, поверь… Я могу это всё устроить. А ты
не сможешь вечно жить в обороне. Подумай о своём ребёнке. Я не хочу, чтобы пострадали дети…
– Не смей ему угрожать! – процедила я с ненавистью.
И тут дверь открылась, и Матвей вышел на крыльцо. В руках у него была картонная коробка с
игрушками. Он оступился – вокруг дома теперь всё было искореженным, неровным. После того,
как строительная бригада наведалась к нам, чтобы провести размежевание «по закону». Коробка
упала, игрушки рассыпались по земле.
Марк бросил на него быстрый взгляд. И вдруг замер. Я видела, как он смотрит на Матвея.
Не сложно было догадаться о том, что именно так его поразило. У нашего сына были такие же
глаза – тот самый стальной оттенок, серые с холодком. И привычка – прищуриваться, когда
злишься или стараешься не показать обиды. Даже движение губ – то самое, нервное, когда
сдерживаешь себя, чтобы не сказать лишнего.
И Марк будто увидел самого себя – маленького, упрямого, испуганного – стоящего перед своим
отцом.
Те же губы. Те же глаза. Тот же упрямый подбородок.
Матвей сжал губы точно так же, как это делал Марк. Он не слышал о чём мы разговариваем, не
понимал тонкостей взрослых угроз, но сразу же почувствовал что-то неладное и бросился, чтобы
меня защитить.
– Осторожнее, – услышала я голос Марка. – Ты чуть не упал...
Но Матвей не слышал учтивости. Он был как натянутая струна.
– Убирайтесь, – крикнул он. – И убирайте свою машину с нашей дороги! Иначе я разобью окно!
Одно я уже разбил. Спросите у своих строителей!
Марк прищурился. На его лице сначала мелькнуло замешательство, потом – какая-то странная
боль. Он посмотрел на маленький кулак, в котором Матвей сжимал камень, и в его глазах
зажглось что-то, что я раньше в нём не видела – не презрение и насмешка, а неожиданное,
нечаянное уважение.
– Слушай, – сказал он медленно, с трудом выбирая слова. – Это не по-взрослому, такое
поведение. Ты ведёшь себя глупо. Понимаю, что ты хочешь защитить свою маму, но…
Сын шагнул ещё ближе, будто намереваясь стать стеной между мной и человеком в костюме, и
показательно замахнулся. Камень упал в нескольких сантиметрах от машины.
– Я не промахнулся! – гордо сообщил Матвей. – Я специально бросил так. Но в следующий раз,
если не уедете, полетит прямо в окно!
Я притянула сына к себе и обняла так крепко, что почувствовала его ребра под рукой. Всё моё
тело дрожало.
– Хватит, – сказала я тихо, – не нужно угрожать. Иди домой, ладно?
Матвей нехотя отстранился, нервно двинул плечом и отступил. Потом бросил через плечо
последнее:
– Если не уйдете сейчас, я вернусь.
Когда дверь за ним уже закрылась, Марк всё ещё стоял, глядя ему в след. Потом опомнился,
молча сделал несколько шагов к машине, но вдруг резко повернулся ко мне. Его лицо было очень
бледным.
Потом он сел в свой джип и быстро уехал.
Глава 47
Глава 47
Марк
Я сел в машину, завёл двигатель и поехал, не видя перед собой дороги. Перед глазами всё ещё
стоял образ этого мальчика. Его взгляд – упрямый, упёртый, прямой. Не по возрасту
осознанный.
Я сошёл с ума. Я просто чокнулся. Я вижу то, что на самом деле невозможно.
Но я всё никак не мог перестать видеть это проклятое сходство. Он поджимает губы, когда
злится. Этот жест – мой. Я точно помню, как в детстве сдерживал слёзы точно так же. Я будто
наяву видел самого себя. Маленького себя. И это рушило стены, которые я воздвиг внутри. Я не
мог вытравить из головы этот образ. Просто не мог.
Я выругался и изо всех сил ударил по рулю. Почему я не заметил этого раньше, когда увидел
его в первый раз? Потому, наверное, что глаза мне застилала ненависть. Я был ослеплён своей
злостью.
Я надеялся, что боль ушла. Что я выжег её, выжал, вытравил из себя. Я женился, работал.
Делал всё, как положено. Иногда даже казалось, что живу. Но правда в том, что я просто
существовал. И эта правда безумно меня разозлила.
Я выжал газ полностью. Город пролетал мимо – серый, размазанный. Я не знал, что теперь
делать. Хотелось резко развернуть машину, поехать обратно, выскочить, схватить её за горло и
спросить – «Это мой сын?»
Глупо. Этого просто не может быть. Да и скажет ли она правду? Вряд ли.
Я пытался убедить себя, что увиденное мною сходство – бред помутившегося рассудка.
Но на самом деле сомнения никогда не отпускали меня по-настоящему. Они ждали своего часа,
как зверь в засаде. Помню тот день, когда мне сказали, что Алина беременна, и что беременна
она не от меня. Эти слова не смогли пробить ту уверенность, которую я чувствовал в ней. Как
можно поверить в такую подлость от ангельского существа? Как можно представить, что она
спала со мной и параллельно с кем-то ещё? Это казалось невозможным.
И тогда я нашёл Яра. Он подтвердил… Подтвердил всё, что раньше сказала мне моя мать.
Воспоминания об этом времени причиняли мне сейчас нестерпимую боль несмотря на то, что
прошло десятилетие. Я гнал по трассе, чувствуя, как внутри все закипает.
Моя жизнь – вылизанная до блеска жизнь – уже давно вызывала во мне отвращение. Пустой дом с
дизайнерским ремонтом. Фотографии на благотворительных ужинах, улыбки на камеру, жена в
безупречных платьях... Всё идеальное, но всё тошнотворно ненастоящее.
Я думал о своём доме, где каждый вечер одинаков. Правильная жена говорит правильные вещи,
готовит правильный ужин, садится напротив с правильной улыбкой. Мы не ругаемся – мы уже
давно не живём. У нас всё в порядке – потому что нет жизни, которую можно было бы испортить.
Я вспомнил, как мама любила повторять: «Главное – чтобы всё выглядело прилично». Да, так
моя жизнь и выглядела. На фотографиях, в статьях, в отчётах. А внутри – пусто.
Память снова вернула меня к тому моменту, когда я впервые увидел её – не ту уверенную в
себе, сильную женщину, что стояла сейчас на крыльце, а ту девчонку, которая привела к нам в
дом Марго. То милое, нежное личико, наивные, чистые глаза. Казалось, мне повезло встретить
что-то настоящее.
Алина была до одури настоящей. Она хмурилась, она смеялась до слёз, она не боялась говорить
со мной честно в лицо. Не подбирала слова, не подстраивалась. Правда была проста и жестока:
я любил её. Я был влюблён в неё до одури. Всё, что я тогда чувствовал – это не мгновенная
вспышка страсти, а основа, от которой я бежал все эти проклятые десять лет.
Я вспоминал, как в юности бежал от всего того, что сейчас составляло мою жизнь – от
безжизненности, от приличий, от правильных слов. В какой момент я перестал быть собой?
Наш отец был безмерно жёсткий человек. Его требования ко мне звучали не как просьба, а как
приказ. Он вложил в меня всё, что мог, и в обмен требовал полного подчинения.
Я бежал от опостылевшего отцовского авторитета и контроля, от его высокопарных речей о
долге и ответственности. Я надеялся отыскать свой путь. Мне тогда казалось, что скорость —
это свобода. Что если ехать достаточно быстро, ничто меня не догонит. Ни страх, ни боль, ни
память.
Я помню, как отец говорил:
– Наиграешься и вернёшься домой. Продолжишь моё дело.
А я думал, что никогда. Но вернулся после аварии.
После того, как меня, полуживого, вытащили из смятого железа, и я оказался в больнице. Я не
чувствовал ног, не мог пошевелиться, не знал, кто я теперь. Только её голос рядом —
единственное, что удерживало на этом свете. Я слышал её. Даже сквозь стены слышал. Она
говорила, что всё будет хорошо, что я снова встану. Я верил ей. Только ей.
А потом – я проснулся, а её нет рядом. Сердце разбило тошнотворная правда о ней.
Я уехал за границу – мне хотелось оказаться как можно дальше от неё, на другом континенте.
Сначала реабилитация и лечение, потом университет, работа. Свадьба. Всё “как надо”. Всё
правильно. Я научился жить в рамках. Женился на женщине, которую отец счёл подходящей. Я
учил себя не чувствовать, и тем самым – уничтожил своё право иметь чувства вообще.
Но меня так и не оставили в покое. Отец хотел, чтобы я вернулся – и я продолжил его дело,
скрипя зубами. Но теперь мать каждый день говорит, что я должен дать ей внуков, чтобы
фамилия не обрывалась. А я думаю: да к чёрту нашу фамилию. К чёрту всё это. К чёрту этот
дом, пустой, как и я сам. Обречь своих детей на такое же пустое существование, на эту жизнь
по плану? Ну уж нет!
«Где дети?» – повторяла моя мать каждый раз, как будто дети могли быть заказаны и
доставлены «к нужному сроку», а не созданы из любви. Она не просила – она требовала. Для неё
счастье измерялось вполне конкретными показателями, и моя полусумасшедшая мать уже расписала
по пунктам жизнь ещё не зачатых наследников: школа, гимназия, институт, должность. Она
хотела, чтобы они, как и я, жили под гнётом выполнения чужих планов.
Мать не скрывала своего разочарования. Она хотела внуков не только как продолжение рода, а
как подтверждение того, что её усилия не прошли даром. В её голосе слышалась паника:
пространство пустело, наследников не было. Она всё чаще раздражалась на мою бедную жену и на
меня – потому что не могла дотянуться до Марго.
Сестра, не выдержав давления, однажды просто сбежала. Оборвала все связи и уехала куда-то
на Пхукет. Теперь она жила так, как хотела она, а не как решили наши родители.
Я видел в её бегстве предательство. Но на самом деле я ей завидовал, потому что сам так
сделать не смог.
А если всё-таки… Смог бы?
В любом случае, сначала мне нужно кое-что узнать. Кое в чём удостовериться. Просто для
собственного спокойствия. Чтобы я мог жить дальше, никогда не оглядываясь назад…
И я резко развернул руль и перестроил маршрут к городской больнице.
Глава 48
Глава 48
Я думал, что успокоюсь, когда получу официальное подтверждение, что я не являюсь отцом
этого мальчика, что наше удивительное сходство мне просто привиделось, показалось. Мой мир
вернётся в прежнее русло, всё станет на круги своя. И ради того, чтобы узнать правду, я
пошёл на то, чего всегда старался избегать: на те грязные ходы, которые и делают мир людей с
деньгами крепким и неприкосновенным.
У меня повсюду есть свои люди. Я позвонил одному из них – другу семьи, главврачу городской
больницы, и сказал лишь одно: «Мне нужно, чтобы одна проверка прошла тихо». Он не спросил
почему. Люди, которые занимаются такими вещами, не спрашивают – они делают.
Мы когда-то гоняли вместе на мотоциклах – тогда он был просто студентом меда, а я был
просто сыном своего отца. Теперь он – уважаемый человек при галстуке, в кабинете у него
пахнет дорогим кофе.
– Марк? Как ты, дорогой? Как жена? – он тепло приветствовал меня при встрече.
Я закрыл дверь, сел напротив и сказал тихо:
– У меня к тебе дело есть. Личное. Очень личное.
– Всегда готов помочь!
– Мне нужно провести анализ ДНК на установление отцовства... Без согласия матери,
разумеется.
Он снял очки, устало потер переносицу.
– А как же тогда?
– Через опеку.
– Через опеку?
– Да. Они получат сигнал – жалобу о том, что ребёнок живёт «в неблагоприятных условиях». И
во время проверки проведут осмотр ребёнка. Возьмут биоматериал…
Он посмотрел на меня внимательно. В его глазах я прочитал осуждение – он был вхож в мою
семью, был близком знаком с моей женой, они даже дружили. Но мне было всё равно.
– Я всё оплачу, – бросил я коротко. Мне было не до сантиментов.
– Ты понимаешь, во что влезаешь? – спросил он осторожно. – Ты уверен?
– Всё я понимаю, – я говорил тихо, но твёрдо. – Просто помоги.
Он замолчал, потом встал, подошёл к окну.
– Хорошо, – сказал наконец. – Я подумаю, как это оформить.
– Спасибо. Но это между нами, если что. Никто не должен знать…
Мы пожали руки.
То, что я собирался сделать, не укладывалось ни в закон, ни в совесть. Но я не мог больше
жить с этим сомнением. Если это мой сын – я должен знать. Я, чёрт возьми, имел на это полное
право!
Дальше всё пошло, как по смазанной колее. Звонок в опеку, встреча с руководителем в его
кабинете, разговор, где я пообещал, что наше сотрудничество будет «выгодно обеим сторонам».
Он вежливо хмыкнул, попросил пару дней на организационные вопросы и сказал, что свяжется. Мы
договорились.
Самый неприятный момент – это, разумеется, то, как это выглядело для Алины. Мало приятного
в том, что к тебе в дом приезжает опека с проверкой.
Я сидел в машине и издали наблюдал за тем, как всё происходило.
Через несколько минут после того, как проверка случилась, Алина с мальчиком вышла на
крыльцо, чтобы проводить сотрудников опеки. Я знал, что она рассердится, но не ожидал
увидеть такого огня в её глазах. Это была ненависть, чистая, ничем не прикрытая. В её
взгляде не было страха. Там было обвинение: я знаю, кто это сделал. Знаю, кто виноват.
Я видел, как губы её сжались в одну линию. Она повернулась, взяла сына за руку и быстро
пошла в дом.
Дело было сделано, теперь оставалось самое страшное – ждать.
Я пытался работать. Заставлял себя – по-настоящему, как когда-то на реабилитации заставлял
себя заново учиться ходить, через боль, пот и слёзы. В невыносимых мучениях прошла неделя.
Проклятое совещание с советом директоров длилось уже второй час. На повестке дня стоял
самый болезненный для меня вопрос – стройка на месте посёлка, все всё ещё жила Алина. Всех
её соседей удалось напугать или купить, оставалась только она – самая упрямая. Время
поджимало. В нашем деле важна каждая минута простоя. Мы теряли деньги прямо сейчас.
Передо мной лежали графики, сметы, сроки сдачи. Акционеры ездили мне по ушам, возмущаясь
задержками – всё сливалось в один гул, как жужжание кондиционеров.
Я смотрел на карту с разбивкой территории, где красным были отмечены уже выкупленные
участки, и мыслями возвращался к мальчику, к его взгляду – прямому, прожигающему. Эти глаза,
этот жест, этот странный укол под рёбрами, от которого я так и не смог избавиться...
В этот момент мой телефон дрогнул на столе. На экране высветилось короткое сообщение от
главврача: «Результаты готовы. Приезжай»
Я даже не извинился. Просто встал и вышел из переговорной. Кто-то мне что-то крикнул – я не
расслышал. Шёл быстро, почти бежал по коридору, не чувствуя ног. В голове звенело.
Я не знал, чего я хочу больше, чего жду на самом деле – чтобы совпало или наоборот, чтобы
это история, наконец, осталось там, где ей положено быть – в далёком прошлом.
Когда я сел в машину, руки дрожали. Еле попал ключом в зажигание. Секретарь звонила,
спрашивала, куда я исчез. Я сбросил. Пока ехал, пронёсся на красный, не заметив. Плевать. На
всё плевать. Скорее бы увидеть результаты…
Мой товарищ ждал у себя в кабинете. На столе перед ним лежал конверт, плотной запечатанный,
с печатью лаборатории.
Не здороваясь, я схватил конверт и вскрыл. И в тот же самый миг понял – не нужно было. Мне
не нужен был анализ, чтобы убедиться – этот мальчик мой, всегда был моим. И я понял бы это
раньше, если бы чуточку больше верил своим глазам, а не чужим словам.
Даже не глазам своим – а своему сердцу…
Всё и так было ясно – без бумаг, без печатей. Я просто стоял, смотрел на лист бумаги, и
чувствовал, как внутри всё рушится. Как будто десять лет, что я прожил в обиде и злости,
просто вычеркнули одним предложением.
Я не знал, что теперь делать. Возвращаться в офис – смешно. К жене – невозможно. К Алине —
страшно.
– Ты уверен? – спросил я у главврача, хотя знал, как глупо это звучит.
Он кивнул.
– Хочешь, чтобы мы перепроверили? Я могу отправить пробу в другую лабораторию… Но ошибки
быть не может.
Ошибки быть не может. Фраза, от которой внутри всё оборвалось. Десять лет я ненавидел её,
убеждал себя, что она предала. Я построил вокруг этой боли свою жизнь – удобную, вылизанную,
идеальную. Женился, работал, добивался. Всё, чтобы доказать: я сильнее. И вот – оказалось,
что всё это время я лгал сам себе.
Я встал, прошёлся по кабинету. Потом сел обратно, положил бумагу на стол. Руки тряслись. В
голове всплывали картинки – мальчик на пороге дома, тот взгляд, губы, этот упрямый
подбородок.
Я почувствовал что-то похожее на панику. Не от того, что у меня есть сын, а от того, что я
не был рядом, когда он рос. Когда он говорил первое слово, когда болел, когда делал первые
шаги. Это всё прошло без меня. И мне никогда не вернуть это время.
Я вышел, но не сразу сел в машину. Стоял на парковке, глядя в никуда, пока холодный ветер
не начал резать лицо. Мир будто сжался до одной точки – до одной мысли: у меня есть сын.
Мне вдруг остро захотелось приехать к ней, ворваться в дом, встать перед ней на колени и
вымаливать прощение. Обнимать этого мальчишку...
Но я уже не был тем спонтанным идиотом, что разбивал машины ради охоты на адреналин.
Поэтому я решил действовать иначе, придушив все эти порывы в самом зародыше. Ведь она, в
конце концов, может и не простить меня. Может запретить мне видеть сына. Может даже уехать,
спрятать его… У меня затряслись руки при мысли, что я смогу снова потерять едва обретенного
ребёнка.
Суд заставит её со мной считаться. Закон даёт права – и я собирался им воспользоваться.
Я позвонил адвокату, рассказал коротко: «У меня на руках результат ДНК теста. Хочу
признание отцовства и опеку – полную, по решению суда».
Я знал, что это разрушит её мир, отберёт у неё спокойствие. Но я хотел не наказать её, а
получить своё место рядом с ребёнком. Может быть, это было наивно. Может быть, это было
жестко. Но я не видел другого выхода.
