Текст книги "Разлученные бывшие. Не проси простить (СИ)"

Автор книги: Злата Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 43

Глава 43

Десять лет пролетели – как один миг, как одна бесконечная бессонная ночь.

Я работала и училась без отпусков и выходных. Диплома у меня не было, но было много знаний,

которые я успела нахватать ещё в колледже, и, наверное, просто умение выживать. Я бралась за

всё, что мне предлагали. Доучивалась самостоятельно по ночам, когда сын спал. Бесплатные

курсы, видеоуроки, форумы. Сутками сидела за стареньким ноутбуком, на котором всё зависало,

и пыталась разобрать чужой код. Иногда от усталости засыпала прямо за клавиатурой. Иногда

хотелось выть от тоски.

Но что-то во мне не позволяло сдаться. Я шла шаг за шагом к своей цели. Сначала —

простенькие задачки, потом первые заказы на фрилансе. Потом – первая оплата в долларах. Я

навсегда запомнила тот день. Сидела на кухне, смотрела на экран и не верила своим глазам.

Это были небольшие деньги, но мне они тогда показались просто огромными. Я снова

почувствовала, что действительно смогу вытащить свою маленькую семью из ямы этой

беспросветной нищеты.

Мама всегда была рядом, всегда готовая подхватить, поддержать. Без неё я бы ни за что не

справилась. Я почти не помню, чтобы она отдыхала. Она не давала себе права уставать.

Она заботилась о моем сыне так, как будто он был её родным внуком – даже больше. Многие

родные, наверное, не заботятся так. Она вставала к нему по ночам, утешала, когда у него

резались зубки, варила супы, кормила, учила читать. Ей всё это давалось тяжело – и

физически, и морально, но она никогда не жаловалась. Говорила только одно: “Главное, чтобы у

меня хватило здоровья его вырастить. Хотя бы до школы…”

Её хватило ровно на то, чтобы отвести моего сына в первый класс. Помню, как она стояла у

школьных ворот в своём стареньком пальто, держа в руках букет для учительницы, и пыталась

улыбаться, чтобы я не видела, что ей даже дышать уже тяжело. Через месяц её не стало.

Она ушла именно в тот момент, когда я начала подниматься. Как будто это была её последняя

задача – дождаться, пока я встану на ноги. А потом отпустить. Мне наконец-то по-настоящему

улыбнулась удача, я устроилась на первую серьезную работу с внушительной зарплатой – а она

ушла. Не выдержало её бедное сердце.

С того дня всё, что я делала, потеряло свой вкус. Ни одна победа, ни одна удача больше не

приносила радости.

Я думала, что на этом всё закончится, что отпустить её и объяснить произошедшее сыну будет

самым сложным. Но впереди нас ждали новые испытания.

Через неделю после похорон к нам заявились её внезапно обнаруженные родственники. Те самые,

кто годами не звонили, не приезжали, не интересовались, но всё-таки были кровной родней. Я

видела их один раз в жизни, мельком, когда мама лежала в больнице. Её племянник Коля с женой

Ларисой. Тогда они пришли "повидаться", но по глазам было видно: приехали они не из-а

большой любви, а чтобы разнюхать сколько еще ей осталось.

А теперь – вот они, снова на пороге. С запахом перегара, с мятыми куртками и наглыми

глазами.

– Ну что, – сказал Коля, проходя в дом, даже не снимая обуви, – живешь здесь, значит?

– Мы жили здесь с мамой, – ответила я тихо.

– А теперь, когда мамы нет…– он ухмыльнулся. – Всё это по наследству наше.

Я не понимала, о чём речь. Да, дом, в котором мы жили, действительно принадлежал моей

приемной матери. Но она оставила завещание – она же знала, к чему всё идёт, она готовилась.

И хотела оставить все нам. Но, как оказалось, завещание можно оспорить. И её племянник

открыто заявил о своём желании вступить в эту борьбу и не поскупиться на адвоката.

Я стояла, как вкопанная, держа сына за руку. Он испуганно прижимался ко мне. А незваные

гости ходили по дому, открывали шкафы, обсуждали, что будут делать с жильём дальше – продать

или сдать? Я не выдержала и в грубой форме попросила их уйти.

– Здесь ребёнок, – попыталась я их урезонить. – Не устраивайте это при нём.

Женщина усмехнулась:

– А ты бы лучше подумала, куда пойдёшь жить, когда всё решится.

Они сели за стол, достали бутылку, закурили прямо на кухне. Говорили громко, вели себя как

хозяева. Лариса, пухлая, с красным лицом, всё время причмокивала и гладила скатерть, словно

приценивалась.

– Земля-то неплохая, – рассуждала она, – огород большой, сад. Дом хоть и старый, но

добротный, и зимой в нём тепло. И близко к столице, опять-таки! Решено – продавать будем!

Ты, значит, освобождай.

– Что значит “освобождай”? – я возмутилась.

– Всё поровну делится, – пожал плечами Коля. – Но мы можем продать свою долю. Если хочешь —

можешь выкупить.

У меня перед глазами стояла мама – её руки, её улыбка. Всё, чем был для неё этот дом.

Отдать? Этим? У меня было ощущение, что я теряю её снова – уже не тело, а то, что она

оставила мне в память о себе. Дом, сад, ту самую землю, на которой росла я и рос теперь мой

сын. Я не могла допустить подобного.

Я едва успела получить свою первую большую зарплату, и вся она ушло на лекарства, больницы,

на отчаянные попытки снова её спасти. На похороны. Но я готова была пойти на всё, чтобы

сохранить то, что мне дорого. На следующий день я поехала в банк и взяла займ. Огромный,

страшный, такой, что потом несколько ночей просто не спала от страха перед будущим. Смогу ли

я вообще расплатиться?

Но я знала – нельзя иначе.

После этого я работала, как проклятая. Расплатилась с долгом, привела всё в порядок —

сделала дорогостоящий ремонт в доме, поменяла крышу, расчистила сад. Мы с сыном даже

съездили на море – первый раз в жизни. Он бегал по песку, смеялся, строил замки, а я

смотрела на него и думала, что моя мама должна была это видеть. Но, к сожалению, так и не

увидела.

Так и не узнала, что её маленькая девочка всё-таки смогла встать на ноги, как она мечтала

когда-то.

Я осталась совсем одна с сыном. У нас с ним больше не было ни единой родной души. Малыш

рос, умнел, задавал вопросы, на которые я не всегда находила ответы. И все чаще я видела в

нем знакомые черты. Я видела в нем Марка. Особенно когда он хмурился или отводил взгляд. Я

ненавидела себя за это узнавание. За то, что сердце всё ещё сжималось при упоминании его

имени.

А ведь прошло десять лет. Но память не умирает, и со временем не перестаёт болеть. После

первой любви, которая обернулась первым предательством, навсегда остался привкус – как после

горькой пилюли, от которого невозможно избавиться.

Все эти годы у меня никого не было.

И быть не могло.

Когда каждый день начинается с тревоги, места для любви просто не остаётся. Когда всё

внутри отдано ребёнку, работе, дому – ты просто не можешь позволить себе роскошь чувств.

Иногда я ловила себя на том, что за эти годы ни разу не прикасалась к другому человеку – не

обнимала, не целовала. Только сына, только его пахнущую солнцем макушку.

Марка я не вспоминала. Почти никогда. Только в снах он возвращался ко мне. Таким же, каким

я увидела его в последний раз – высокий, сильный, мужественный. С глазами, в которых можно

утонуть. И я просыпалась в холодном поту, потому что знала – теперь в этих глазах не было

ничего, кроме равнодушия.

Я не узнавала про него специально – просто запретила себе. Но «добрые люди» в посёлке,

прознав про отца моего ребёнка, зачем-то регулярно докладывали мне последние новости,

которые долетали до нашей глубинки. Говорили, что Марк подчинился воле отца – поступил

учиться за границу, в какой-то элитный вуз, где готовят наследников крупных фамилий. Потом

вернулся, устроился большой шишкой в столице, быстро поднялся по карьерной лестнице.

Говорили, что он женился – конечно, на девушке из “хорошей семьи”. Что у них была роскошная

свадьба, на которой гуляла вся столичная элита.

Я не смотрела фотографии, хотя знала, что могла бы легко их найти. Иногда пальцы сами

тянулись к телефону – просто вбить его имя, увидеть, как он теперь выглядит, как выглядит

его жена. Есть ли у них дети? Похожи ли они на Марка так, как похож на него мой сын? Но я не

делала этого. Зачем бередить старые раны? Зачем тревожить и без того беспокойное сердце?

Жизнь у Марка сложилась как надо. Как надо было его родителям. Хорошо, наверное, сложилась.

Он получил всё, что хотел, а я – сына, который стал всем для меня. Всё остальное мне

пришлось выгрызать у судьбы, которая частенько впадала ко мне в немилость.

Но если бы можно было повернуть время вспять, я бы всё равно выбрала его и ни о чем бы не

пожалела – хотя бы ради этого мальчика, который остался у меня после всего.

Я очнулась, пришла в себя после болезненного погружения в прошлое, потому что услышала этот

звук. Сначала – глухой, далёкий. Но он стремительно приближался. Гул мотора, скрежет

металла, гудки.

Строительная техника въезжала на нашу улицу.

И я поняла – это началось.

Глава 44

Глава 44

Я уже слышала визг металла, рёв мотора и ритмичный удар ковша по камням. Земля дрожала под

ногами. Я подбежала к окну и увидела, как на улицу въезжают экскаваторы и грузовики с

бетонными блоками – как в самом страшном моем сне. И сразу же выскочила во двор. В еще

недавно чистом и свежем воздухе висел дым от дизеля.

– Эй! – закричала я, подбегая к воротам. – Что вы делаете?! Вы не имеете права!

Мужики в оранжевых жилетах обернулись, посмотрели на меня – презрительно-равнодушно. Они не

собирались со мной разговаривать – они пришли, чтобы выполнить приказ. Из толпы отделился

один – очевидно, прораб, и подошёл ближе, не снимая каски.

– Женщина, отойдите. Здесь не безопасно. Вы можете пострадать…

– Уберите всё это! – я встала прямо напротив экскаватора, перегородила ему дорогу. – Как вы

смеете? Это запрещено!

Он достал из папки бумагу и сунул её мне под нос.

– Вот этот участок куплен. Всё законно. Мы начинаем расчищать территорию.

Я схватила лист дрожащими пальцами – там и правда стоял номер соседнего участка.

– Это дом Кузнецовых, – сказала я глухо. – Они не могли… Они бы ни за что его не продали!

– Могли, – отрезал мужчина. – Уже продали. Вот договор. Всё по закону.

Я смяла протянутую мне бумажку и бросилась через дорогу – к соседям. Там жила пожилая пара

– муж и жена. Они сами родились здесь, родили здесь детей. Они просто не могли продать свою

землю.

Открыв калитку, я застыла на входе в участок. Соседи тоже застыли, увидев меня, над уже

собранными и упакованными вещами.

– Вы… действительно всё им продали? – прошептала я еле слышно. – Да как так? Мы же должны

были вместе бороться…

Старички переглянулись между собой, как школьники, пойманные на шалости.

– А что нам было делать, Алин? – тихо сказала женщина. – Мы старые... Дом рушится, крыша

течёт. А тут денег предложили. И прилично!

– Но ведь это всё… Это же ваша земля! – голос у меня сорвался. – Они же всё тут снесут! И

многоэтажки свои понастроят…

– Знаешь такую поговорку? С сильным не дерись, с богатым не судись, милая, – сказал

старичок, не глядя мне в глаза. – Лучше сейчас за нормальную цену продать, чем... Вообще ни

с чем остаться!

– Можно бесконечно писать жалобы, бегать по судам – но всё это впустую, – поддержала его

жена. – Мы лучше сейчас деньги возьмём, и поближе к детям в Москву переедем… Хватит на

однушку.

Я стояла, не чувствуя ног. За моей спиной снова раздался скрежет строительной техники,

глухие удары, крики рабочих. Запах пыли, горячего железа и масла полез под кожу. Я слышала,

как привычное для этих мест пение птиц захлёбывается в шуме моторов.

К вечеру весь участок за соседским забором будет превращён в пустырь. Старый дом

Кузнецовых, в котором выросло не одно поколение, ляжет грудой досок и строительного мусора.

Больше мне нечего было сказать соседям. Они уже всё решили для себя и своего рокового

решения вряд ли изменят.

Я вышла во двор, закрыла за собой калитку, и побрела обратно. Там, за пыльной оградой, уже

гудели моторы – ковши поднимали землю, ломая старые яблони.

Вдруг я увидела своего сына. Увидела его взгляд – настороженный, взрослый, не по возрасту

серьёзный, и у меня мороз побежал по коже. Мне хотелось окликнуть его, позвать за собой, но

я не успела.

Он вылетел из нашего дома, как стрела, прямо на дорогу. Всё произошло мгновенно: раздался

окрик рабочих, визг тормозов. Прямо перед гусеницами бульдозера возник мой мальчик,

сжимающий в руке большой камень.

– Матвей! – я бросилась к нему, спотыкаясь. – Матвей! Не надо! Пожалуйста!

Но он не слышал. Или не хотел слышать меня.

Он метнул первый камень – прямо в лобовое стекло машины. Потом камни посыпались градом – он

неустанно поднимал и с силой швырял их, целясь точно в окна. Рабочие растерянно смотрели на

маленького бунтаря, разинув рты.

Наконец, одно стекло не выдержало – треснуло и рассыпалось на осколки. Рабочие мгновенно

пришли в себя – заорали, кто-то выругался, кто-то кинулся к нему, но я уже вцепилась в сына,

прикрыла его собой.

– Они всё ломают, мама! – кричал он.

Я пыталась оттащить его подальше от разъяренных рабочих, но сын вырывался, бил руками по

воздуху, пытался метнуть еще камней.

Он был весь в пыли, с разбитыми коленями, с горящими глазами – и как же сильно он в этот

момент был похож на Марка! Не только чертами лица – а этим безумным, яростным упрямством.

Рабочие сгрудились в стороне. Прораб что-то кричал про полицию, про ущерб, про то, что мы

обязательно ответим. А я стояла, обнимая сына, чувствуя, как он дрожит всем телом, как в

груди у него бьётся сердце – быстро, отчаянно, и пыталась его успокоить.

– Всё, тише, тише, – шептала я, – я всё решу. Только не трогай их. Они здесь не при чем.

Они всего лишь исполнители…

Я подняла голову – возле нас стоял тот же прораб.

– Женщина, вы хоть понимаете, что ваш сын только что разбил окно служебной техники? —

спросил он холодно.

– Он ребёнок, – ответила я тихо. – И вы знаете, почему он это сделал!

– Я буду вынужден сообщить об этом инциденте, – бросил он и пошёл прочь. – И вы за него

поплатитесь!

Я держала сына за плечи. Он дышал неровно, всхлипывал.

– Прости, мам, – прошептал он. – Я не хотел, чтобы они всё забрали.

– Я знаю. Ты хотел защитить…

Пыль вокруг нас стояла столбом, солнце выжигало глаза. Я смотрела на расколотое стекло

бульдозера – и видела в нём свое испуганное лицо. У меня тряслись руки – но не от злости, а

от страха за сына.

– Ты хоть понимаешь, что мог погибнуть? – смогла я выдавить эти страшные слова наконец. —

Ещё чуть-чуть и...

– Они всё ломают, – перебил он. – Ты сама видела!

– Но ты не можешь вот так…

– Почему? – он повернулся ко мне. – Они же сами пришли сюда, чтобы забрать нашу землю.

Я замолчала. Иногда он говорил как взрослый, как будто в нём жило сразу два человека —

мальчишка и кто-то другой: старше, злее, сильнее. Он всегда готов был броситься на

амбразуру, чтобы защитить, кому-то что-то доказать или разрушить – неважно что, лишь бы не

стоять в стороне.

Я знала, откуда в нём это берётся. Каждый раз, когда он смотрел вот так – прямо, не моргая,

я видела Марка. Он был слишком похож на него. И с каждым годом становился похож всё сильнее.

Тот же наклон головы, та же манера поджимать губы, когда злится, тот же упрямый взгляд. Я

видела, как он растёт, и понимала, что если в нём есть хотя бы крупица того огня, что была в

Марке, то мне придётся приложить немало усилий, чтобы этот огонь не спалил его изнутри.

– Матвей, – позвала я тихо, – больше так не делай, слышишь?

Он опустил голову.

– А если они завтра опять приедут?

– Тогда я сама с ними поговорю.

– И что толку от твоих разговоров? Они сильнее. Ты ничего не сможешь…

Я почувствовала, как всё сжалось внутри.

– Я смогу, – горячо пообещала я. – Обязательно смогу!

Я провела рукой по его голове, а он отстранился. В девять лет он уже не нуждался в утешении

– или просто не позволял себе его. И это в нём тоже было от Марка.

Мне было страшно – только теперь не за дом и землю, а за него.

Глава 45

Глава 45

Утром пришло письмо: “Рассмотрение дела о нарушении границ земельного участка.”

Я перечитала дважды, потом трижды. Ошибка. Быть такого не может! Всё оформлено по закону,

каждый метр, каждый документ проверен ещё мамой. Я собрала всё, что у нас было:

свидетельство о праве, кадастровый паспорт, распечатки прежних карт, и отнесла проверяющим

органам. Думала, что они просто проверят и закроют дело. Как же я была до смешного наивна!

Очень скоро я получила извещение о наличии расхождений в сведениях об участке в рамках

межевого дела. Потом – приглашение на выездную комиссию для уточнения границ.

Я позвонила в муниципалитет – меня бесконечно переводили на “другого специалиста”. Один

обещал “разобраться”. Но никто, разумеется, мне не перезвонил.

Вместо этого снова появилась та же бригада, которая накануне работала на соседском участке.

– По кадастровым планам граница проходит здесь, – сообщил мне прораб и воткнул столб в

землю, прямо посередине моего сада. – У нас предписание.

– Это ошибка!

– Есть межевой план, есть постановление. Работы идут в рамках закона.

Я ходила по инстанциям. Писала заявления, обращения, звонила, стояла в очередях. Не спала

ночами. Слушала, как под окнами гремят фуры. Они проезжали по просёлочной дороге, будто

нарочно с включёнными фарами. Земля дрожала, посуда звенела в шкафу. Отвратительный запах

дизеля отравлял чистый воздух. Моторы гудели, будто предупреждая: скоро настанет твоя

очередь.

Я пыталась найти адвоката. Один, проверив бумаги, сказал мне прямо в лицо, не скрывая

сожаления: «Вы знаете, дело явно заведомо проигрышное. У них всё куплено. Я не могу

рисковать». Другой просто отрицательно покачал головой. Третий, не глядя на бумаги,

произнёс:

– Против системы идти трудно, поэтому я не пойду. Но вы попробуйте не сдаваться…

Ещё один честно признался:

– Идти против застройщика? Это же самоубийство!

Одна за другой ко мне в дом приходили проверки: нашли неисправность в электропроводке,

несоответствие подключений, счетчики вдруг оказались не учтены должным образом. Каждый акт

требовал ответной бумаги, экспертизы, денег. В результате – измотанные нервы, тысячи рублей

на вызов специалистов, недосып и... Ничего. Никакого результата.

Я держала оборону, но против меня была целая система.

Деревня стремительно пустела. На главной улице выросла трава по колено.

Оставшиеся соседи старались не смотреть мне в глаза.

«Продавай, Алиночка. Это выгодно сейчас. Не лезь на рожон» – говорили мне сдавшиеся. —

«Подумай о ребёнке. Не искушай судьбу».

Но я никого из них не слушала и, судя по тому, что случилось потом, очень зря.

Потому что пришли они. Двое в костюмах, женщина с бейджиком “Отдел опеки и попечительства”.

Они знали, где ударить больнее всего.

– Проверка по обращению, – бодро отрапортовала женщина. – Сообщили, что ваш сын проявляет

агрессию – разбил технику на стройке.

– Он испугался, – попыталась я объяснить. – Это была паника. Они ехали прямо на нас…

– Мы всё понимаем, но должны проверить условия проживания.

Они внимательно осмотрели все комнаты, перерыли все вещи, заглянули в каждый угол,

непрерывно записывая что-то в своих блокнотах.

– У вас в семье были проблемы с алкоголем, насколько я вижу из архивных данных? Родители,

кажется, стояли на учёте в опеке? – спросила женщина, смотря на меня чуть сверху. – Были

лишены прав?

– Какое это имеет отношение к…?

– Понимаете, яблоко от яблони… Мы обязаны наблюдать.

Они ушли, а я долго обнимала сына.

– Мам, они что, хотят меня забрать? – спросил он растеряно.

– Нет, – отрезала я. – Никто тебя не заберёт. Даже не думай об этом!

Но могла ли я быть на сто процентов уверена? Я уже хорошо усвоила – когда система захочет,

она найдёт причину.

Следом за опекой пришёл участковый. В связи с необходимостью профилактической беседы по

факту правонарушения – как он сам сообщил нам.

– Это хулиганство, – сказал он. – От строительной компании поступило заявление.

– Я просто оплачу понесённый ущерб, – попыталась договориться я.

– Нет, не всё так просто, – пожал плечами представитель власти. – Придётся поставить Матвея

на учёт. Нужно понаблюдать… Он склонен к агрессивным действиям.

Я смотрела на сына – он понуро сидел на стуле, сжимая кулаки.

Внутри меня полыхала ярость. Это уже была не просто борьба за землю. Это была грязная,

очень личная война. Я знала, чьих это рук дело. Марку достаточно было позвонить. Сказать

пару слов – и механизм запустился. Вот только под ударом оказался мой ребёнок.

Вечером, когда сын заснул, я долго сидела рядом, слушала, как он дышит. Его лицо во сне

казалось другим – спокойным, умиротворённым, как будто всё это происходило не с ним. Я

гладила его по волосам и шептала:

– Никто тебя не заберёт. Никто, слышишь? Я никому тебя не отдам.

Он чуть шевельнулся, пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в сон. Я подождала,

пока дыхание снова станет ровным, и вышла в сад. Воздух был влажный, густой, пахло землёй и

чем-то прелым – осень подступала. Я просто хотела немного тишины. Побыть наедине с собой,

подумать.

Я села на старые, поржавевшие качели, и покачивалась медленно, слушая пение ночных птиц,

как вдруг раздался знакомый голос.

– Не спишь?

Через калитку заглянул Яр.

– Поздно уже, – сказала я, но он всё равно вошёл.

– Знаю. Просто у тебя горел свет. Думал, может, ты ещё не спишь.

– Как-то не спится, – усмехнулась я. – У нас тут весёлое время: суды, опека, полиция, и

бонусом – отключили воду.

Он подошёл и сел рядом на качели. Металл заскрипел под тяжестью его тела. Долгое время мы

молчали. Он смотрел на дом, на окна, где горел слабый свет, потом – перевел взгляд на меня.

– Ты похудела, – сказал он тихо. – Осунулась. Побледнела.

– Я устала.

– Ты так себя загонишь… Ребёнку нужна здоровая мама.

– А что предлагаешь мне делать? Продать дом? Сдаться? Это единственное, что у меня

осталось.

– У тебя еще есть сын.

– Вот именно поэтому я не имею права опустить руки.

Он отвёл взгляд, потер ладони, потом тихо сказал:

– Я всё ещё рядом. Всё ещё жду…

Эти слова задели старую рану. Я тоже отвернулась, не в силах сейчас смотреть на него.

Яр делал мне предложение дважды. Впервые – когда я только приехала из роддома. Второй раз —

спустя годы, после похорон приемной мамы.

А я ни разу даже не восприняла его слова всерьёз.

И сейчас тоже ничего ему не ответила.

– Ты не должна всё это тащить одна, – сказал он, глядя в темноту. – Давай уедем. Вместе. Я,

ты и Матвей. Начнём заново…

– Яр… – я устало выдохнула. – У тебя жена. И ребёнок маленький...

– Это неважно, – ответил он резко. – Я всю жизнь любил только тебя. Всё остальное – ошибка.

– Ошибка? Женщина, которая родила тебе ребёнка – ошибка? Ты в своём уме?

Он сжал кулаки, качели заскрипели.

– Он отнял тебя у меня! Этот проклятый мажор… Папенькин сыночек.

– Не начинай, Яр. Не время.

– А когда будет время? Когда тебя выжмут отсюда, когда отберут сына? – он сорвался, в

голосе дрожала злость. – Хочешь ждать, пока совсем в угол загонят?

– Замолчи, – я прошептала. – Пожалуйста.

Он поднялся, стоял надо мной, и лицо у него было чужое – усталое, но с каким-то безумным

светом в глазах.

– Я бы всё бросил ради тебя. Всегда был готов. Но ты – нет. Ты всё ещё его защищаешь. Ты до

сих пор любишь его, даже после всего!

– Ты тоже продал землю, да? – наконец я догадалась к чему всё ведёт. – Ты поэтому и пришел,

чтобы мне об этом сообщить?

Яр скрежетнул зубами, плюнул в сторону и резко ушёл, скрылся в темноте.

На следующий день опустел и его дом.