Текст книги "Разлученные бывшие. Не проси простить (СИ)"

Автор книги: Злата Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 36

Глава 36

Утро следующего дня началось странно – с нехорошего предчувствия. Сначала мне показалось,

что это всего лишь неприятное послевкусие после вчерашнего «знакомства с семьей» Марка, но

потом я поняла, что к этому примешивается что-то еще. Телефон лежал рядом, и первое, что я

сделала – посмотрела на экран, ожидая увидеть там сообщение от Марка. Он частенько писал мне

среди ночи или ранним утром. Но на этот раз там было пусто. Ни сообщений, ни пропущенного

звонка. Хотя вчера Марк обещал мне заехать утром, чтобы мы вместе могли позавтракать.

Сначала я не придала этому значения. Пошла в душ, чтобы смыть с себя липкие воспоминания о

вчерашнем вечере. Но внутри уже нарастала тревога.

Я первой написала ему короткое сообщение:

«Доброе утро! Ты приедешь? Мне тебя ждать?»

Кофе успел остыть, пока я ждала хоть какого-нибудь ответа. Снова и снова я открывала чат,

перечитывала его последнее сообщение, где он обещал заехать утром.

Я проверила, не сломался ли телефон. Есть ли интернет есть. Написала ещё одно сообщение:

«Марк, всё нормально?»

Ходила из комнаты в комнату, избегая попадаться матери на глаза. Потом решилась позвонить.

Гудки шли без ответа. Сердце колотилось так, что становилось трудно дышать.

Я набирала снова. И снова. Второй раз, третий. Никакого ответа.

Я не выпускала телефон из рук, чувствуя, как накатывает тревога, которую невозможно

объяснить логикой. Такое бывает только, когда случается что-то действительно плохое. Это не

злость, не обида – чистый холод под рёбрами.

Я говорила себе: наверное, он просто уснул, наверное, телефон сел, наверное, дела, да всё

что угодно! Но внутри звучал тихий, неприятный голос: нет. что-то страшное случилось, просто

ты еще не знаешь.

Я пытаюсь заняться чем-то, отвлечься, но всё валилось из рук. Вчерашний вечер крутился в

голове, всплывали неприятные воспоминания. Мать с насмешкой в глазах, Марк, сжимающий мою

ладонь под столом. Я не хотела об этом думать, но мое тело как будто помнило каждую

неловкость.

«Марк, ответь. Я очень волнуюсь и просто хочу знать, всё ли в порядке» – написала снова.

Потом – снова позвонила. И снова – нет ответа.

Я не находила себе места. Открыла шкаф, достала его толстовку, которая осталась у меня с

той ночи, когда между нами все случилось. Она пахла им.

В голове прокручивались все варианты того, что могло произойти: Марк потерял телефон,

злится из-за вчерашнего, специально не отвечает. Но каждое из предположений кажется

неправдоподобным. Марк не из тех, кто исчезает просто так или по ничтожной причине. Или мне

просто хочется так думать?

Прошёл день. Потом – второй. Я уже перестала проверять телефон каждые пять минут – теперь

просто сидела с ним в руках. Сообщения не доставлены, звонки обрываются на гудках. Поначалу

я еще пыталась сохранять спокойствие, убеждала себя, что у Марка, может быть, какие-то

срочные дела, что скоро он появится и всё объяснит. Но чем дольше тянулось это тягостное

молчание, тем сильнее оно давило на меня.

Первым пришёл страх: может, он меня бросил? Просто передумал быть со мной? Устал. Получил

то, что хотел – и исчез. Эта мысль резанула больнее всего, но она показалась мне… реальной.

Потом я подумала о его матери. Я же помнила, как она смотрела на меня – с холодным

интересом, будто изучала насекомое под стеклом. Может, она сказала ему что-то вроде: «ты

позоришь себя» или «эта девочка тебе не пара», и он решил ее послушаться.

Но потом – я вспомнила Марка. Его взгляд. Его упрямство. Его манеру делать всё наперекор.

Нет. Такого, как он, невозможно заставить. Невозможно запретить. Если бы ему запретили, он

бы все равно пришёл. А если не пришёл… значит, дело не в этом.

Я пыталась анализировать, вспоминала каждое его слово в тот вечер, каждый жест. Может, я

сказала или сделала что-то не так? Может, обидела?

К вечеру второго дня я уже перестала различать, где мои догадки, а где реальность. Голова

кружилась от бесконечно гоняемых по кругу бесполезных мыслей.

Он должен был появиться. Хоть как-то дать о себе знать.

В какой-то момент я поняла – ждать больше нельзя. Если он не отвечает, значит, надо искать.

И единственное, кто мог знать хоть что-то – его сестра Марго.

Я долго колебалась. Когда-то она называла меня своей подругой, но было ясно, что мы с ней

никогда не дружили – скорее наоборот. Её взгляд в тот вечер, когда мы последний раз

виделись, был слишком красноречив: смесь презрения и снисходительной усмешки, будто она

увидела, как бездомная кошка села за их семейный стол. Я прекрасно помнила, как она

скривилась, когда я только зашла в комнату. Но сейчас мне было всё равно. Горечь, стыд,

страх – всё это больше не имело значения.

Я открыла список контактов, нашла её имя. Гудки тянулись бесконечно, и я уже хотела бросить

трубку, когда раздалось резкое:

– Что тебе нужно?

– Марго… прости, что звоню так поздно, но… Ты не знаешь, где Марк? Он не отвечает, уже

несколько дней. Я волнуюсь.

В трубке повисла пауза. Я слышала, как она тяжело выдохнула.

– А почему ты решила, что я должна знать?

– Потому что ты – его сестра.

Она усмехнулась горько.

– Сестра – это не значит нянька.

Я уже собиралась бросить трубку – мне показалось, что от нее ничего путного невозможно

добиться, но тут она снова заговорила. И в её голосе вдруг промелькнуло что-то другое – уже

не насмешка, а скорее раздражённое бессилие:

– Он в последнее время… был не в себе. Я говорила ему, что всё это плохо закончится…

Я похолодела.

– Что значит «не в себе»? Что значит «плохо закончится»?

– Тебе ли не знать! – коротко бросила она, но потом добавила тихо: – Если бы ты знала Марка

получше, ты бы понимала, что с ним всё не так просто.

– Почему?

– Потому что, Алина, – голос её стал ледяным, – он разрушает всё, к чему прикасается. Всех,

кто к нему тянется. Лучше бы тебе держаться от него подальше.

– Так что случилось? Что с ним? – прошептала я, еле сдерживая подступающие слезы.

– Он попал в аварию, – сказала она обреченно. – Состояние тяжёлое…

– Ты серьёзно? Где он?

Марго шумно выдохнула.

– Не кричи. Если бы мать узнала, что я с тобой разговариваю… В общем, да. Той ночью была

гонка. Он снова поехал, хотя клялся, что завязал. Машина… – она запнулась. – Машина всмятку.

Мне показалось, что я перестала дышать.

– Где он? В какой больнице?

– В частной клинике на окраине. Но, Алина… не вздумай туда ехать. Его состояние тяжёлое, и

мать никого туда не пускает.

Глава 37

Глава 37

– У нас частная клиника, – сразу же заявили мне на ресепшне. – Посетители допускаются

только по списку.

То, что меня нет ни в каком списке, было очевидно и мне, и строгой девушке за стойкой. Я

застыла, раздумывая, что же мне делать дальше: просить, умолять, встать на колени?

– Я его девушка… – выпалила я, потому что у меня не нашлось никакой другой более внятной

стратегии. – Скажите мне, пожалуйста, где его палата. Мне очень нужно его увидеть!

– Никаких посетителей – это распоряжение его семьи, – отрезала девушка. – Извините, но я не

могу вас пропустить.

Я не сдавалась. Говорила всё, что приходило мне в голову: что я ни за что не уйду, что

останусь здесь и буду ждать целую вечность, пока мне не разрешат войти. Люди в зоне ожидания

оборачивались на меня, кто-то шептался. Я и сама понимала, что веду себя малоадекватно, но

ничего поделать с собой не могла – мне нужно было увидеть Марка.

Сотрудница на ресепшене, однако, была непреклонна. Ну а я, в процессе уговоров, вдруг

заметила приоткрытую дверь – аварийный выход, куда я могла легко проникнуть, минуя

охранников. Я отошла от стойки, и, когда девушка отвлеклась на других посетителей, пулей

прошмыгнула туда.

Я почти бежала по длинному, белому коридору, сама не понимая, чего именно ищу. По обе

стороны от меня пролетали бесчисленные палаты. За любой дверью мог находиться Марк. Не могу

же я в каждую заглядывать?

Вдруг в конце коридора я увидела темную фигуру, которая резка выделялась на фоне

кипельно-белых стен. Подошла ближе и увидела женщина, которая была мне слишком хорошо

знакома. Она сидела в кресле, согнувшись, уставившись глазами в пол. Её лицо было серым,

макияж размазанным. Это была она – мать Марка. Я замерла на месте, потому что меня

по-настоящему испугало то, что я в ней увидела – полное, оглушительное истощение.

Когда она подняла голову и увидела меня, на её лице не дрогнул ни один мускул. Мне даже

показалось сначала, что она меня попросту не узнала.

– Я… Алина, – решила я представиться. – Я с ним… Мы с Марком были вместе.

Она молча всмотрелась в меня внимательнее. И смотрела так достаточно долго – как будто

пыталась сложить в голове образ.

– Ты… Что ты здесь делаешь? – произнесла она еле слышно.

– Мне нужна правда.

– Правда? Ты ему никто…

– Я его девушка, – возразила я уверенно.

– Его девушка?

– Да!

Она устала вытерла ладонью лицо и заговорила вполголоса:

– Ему сделали операцию, потом ещё одну. Сейчас он в палате интенсивной терапии. В коме.

Врачи говорят, что состояние серьёзное.

– Я… Я могу здесь остаться? – прошептала я помертвевшими губами.

– Делай что хочешь, – бросила она равнодушно.

Я смотрела на неё и не узнавала в этой поникшей от горя женщине ту, которая издевательски

посмеивалась надо мной при гостях. Я не понимала, почему она вообще разговаривает со мной,

почему не прогнала сразу же, не позвала охрану. Вместе с облегчением я сразу же

почувствовала и ужас. Потому что ее поведение говорило только об одном – дела у Марка

настолько плохи, что его мать забыла обо всем, что между нами было. Споры, насмешки, обиды —

все это осталось в прошлом. Том прошлом, где Марк был здоров и полон сил.

Я опустилась на кресло, стоящее рядом с ней. Не было сил ни говорить, ни даже думать.

Просто сидела, сжав руки, и смотрела в одну точку – на закрытую дверь палаты.

Мать Марка тоже сидела неподвижно.

– Не верится, – сказала она тихо, будто самой себе. – Что это произошло с ним...

Я не знала, что ответить. Мне тоже казалось, что я пребываю в каком-то страшном сне, из

которого мне больше всего на свете хотелось проснуться.

«Лучше бы он меня бросил, – подумалось мне. – Чем случилось вот такое страшное…»

Через какое-то время приехала Марго. С дорогой сумкой, с идеально уложенными волосами, но

глаза – красные, заплаканные.

– Я заехала домой, привезла тебе кое-какие вещи, – сказала она матери. – Как он?

– Без изменений.

Марго кивнула, потом посмотрела на меня.

– Я ей сказала, – обратилась она к матери. – Прости…

Она махнула рукой, как будто это не значило больше ничего. Марго села рядом с матерью. Мы

втроем сидели молча, не глядя друг на друга.

Потом приехал отец Марка. Позже, когда уже стемнело. Он вошёл в коридор, коротко кивнул

жене, дочери.

– Что говорят врачи?

– Ничего нового, – безжизненным голосом ответила мать.

– Сколько он уже там?

– Вторые сутки.

Он вдруг перевел на меня пронзительный взгляд серых глаз.

– А это кто?

– Это… – мать замялась. – Девушка Марка.

– Понятно…

Отец почти сразу уехал, ближе к ночи уехала и Марго, пообещав, что вернётся утром.

Остались только его мать и я.

– Ты можешь идти домой, – бросила она мне. – Всё равно без толку…

– Нет, – отрезала я. – Я останусь.

Она ничего не сказала. Просто отвернулась.

Ночь тянулась бесконечно. Я свернулась в кресле, прижала колени к груди, и сидела так,

слушая гул воздуха в вентиляции.

В голове стоял один и тот же вопрос: почему он снова поехал на гонки после того, как

пообещал мне бросить? Ответов не было. Были одни догадки. Возможно, только так он мог

сбросить напряжение после нашего неудавшегося ужина с его матерью.

В этом тягостном ожидании прошло несколько дней. Или недель? Спустя время мне уже было

трудно вспомнить. Часы, проведенные в белоснежном коридоре, смешались в одно. Время потеряло

форму, растянулось между стульями, белыми стенами и дверью в палату. Кто-то из родственников

или его друзей приезжал, кто-то уезжал. Я видела лица, слышала голоса, но не понимала и

половины.

Моя мама тоже неоднократно приезжала сюда, уговаривала хоть на одну ночь вернуться домой —

отдохнуть, выспаться, поесть нормально. Я резко сказала ей, что не сдвинусь с места до тех

пор, пока Марку не станет лучше. А ему обязательно станет, и я просто не могу пропустить

момент, когда доктор наконец объявит об этом.

Яр тоже приезжал. Принёс кофе, сел рядом, долго уговаривал, что так нельзя, что я уже сама

выгляжу как неживая. Я ничего ему не ответила. Не хотела тратить силы на бесполезный и

ненужный разговор. Просто смотрела в одну точку перед собой.

Когда он понял, что эту стену ему не пробить, он ушёл. Все уходили. Я оставалась.

В один из вечером из палаты напротив к нам наконец вышел врач. Мы с матерью Марка поднялись

одновременно. Он остановился перед нами, снял очки, сказал тихо, устало:

– Прогнозы… неутешительные.

И в этот момент мир провалился. Не стало ни звуков, ни света. Я успела только подумать —

«нет, этого не может быть» – и всё исчезло. Секунду спустя я оказалась лежащей на полу.

Глава 38

Глава 38

В глазах разом потемнел, а дальше я ничего не помню – только пустота. Очнулась я уже в

палате, правда в роли пациента теперь была я сама. Врач сидел рядом со мной, листал какие-то

бумаги. У двери стояла, нахмурившись, мать Марка. Увидев, что я открыла глаза, она

скомандовала:

– Не двигайся. Тебе нужно отдыхать...

Но меня больше всего волновало сейчас, что сказал врач про состояние Марка до того, как я

упала в обморок. Я попыталась спросить, как он, но язык будто не слушался. Она все поняла

без слов и ответила сама:

– Без изменений. Улучшений пока нет, но… Он держится.

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач, увидев, что я окончательно пришла в себя.

– Нормально, – соврала я. – Просто… не спала несколько дней.

– Давление у вас сильно упало. И обезвоживание. Вы даже не пытались есть, да? – врач скорее

утверждал, чем спрашивал.

Я промолчала. Наверное, все эти дни я действительно почти ничего не ела. Только кофе из

автомата, вода, и то пару глотков.

– Алина, вы перенесли обморок из-за истощения, – начал он спокойно. – Организм на пределе,

давление низкое, плюс стресс, – он посмотрел в свои бумаги, потом снова на меня. – Есть ещё

один момент. Мы сделали стандартные анализы, пока вы были без сознания. Всё под контролем,

но… Вам сейчас очень важно беречь себя.

– В каком смысле?

– Мы проверили показатели крови. У вас положительный ХГЧ…

Я сразу насторожилась. Мать Марка подняла голову.

– И что? – я окончательно растерялась. Эта аббревиатура ровно ни о чем мне не говорила. —

Что это значит?

– Это значит, что вы беременны. Срок небольшой, но вам уже сейчас важно позаботиться о

себе! И не только о себе… О ребенке.

О каком еще ребенке? Я не сразу поняла смысл сказанных слов. Просто сидела и смотрела на

врача, хлопая ресницами, как будто он говорил на каком-то другом, незнакомом мне языке.

– Нет… – еле слышно произнесла я. – Это какая-то ошибка.

– Ошибки быть не может, – ответил врач уверенно. – Наши лабораторные исследования очень

точные. Кроме того, мы проверили дважды. Вам сейчас нужен покой. Стресс может навредить и

вам, и ребёнку.

Я вспомнила Марка – его взгляд, его губы, то, как он касался моего тела. И как лежит

сейчас, неподвижный, за стеной. Всё сошлось в одну точку. Жизнь, которую мы едва начали, и

та, что теперь росла внутри меня.

Врач что-то говорил про витамины, про обязательное наблюдение, но я уже его не слушала.

Смотрела в окно, за которым занималась заря, и думала о том, что сказать Марку, если… То

есть, когда он откроет глаза.

Мать Марка застыла неподвижно, как статуя, уставившись на меня. Я не могла больше выносить

этот взгляд. Отвернулась к стенке.

Я ничего не чувствовала. Ни радости, ни ужаса. Только пустоту. Я просто не могла даже

осмыслить свою новую реальность. Марк – между жизнью и смертью. Я – беременна.

Врач говорил про необходимость есть и отдыхать. Я слышала только отдельные слова, не

связывая их.

Тут заговорила мать Марка.

– Подождите, – сказала она резко. – Вы… Вы совершенно точно уверены? Эти анализы… не могли

ошибиться?

Он обернулся, устало глянул на неё поверх очков.

– Мы перепроверили. Срок маленький, но беременность есть.

Она кивнула, и в ее лице мелькнуло что-то, похожее на странную смесь ужаса и облегчения.

– Тогда немедленно принесите что-нибудь поесть! – она сразу же принялась раздавать

распоряжения. – И воды! И свежевыжатый сок. И фрукты. И витамины! Она ведь даже не ела,

бледная как смерть. Приведите её в порядок, пусть кто-нибудь из медсестёр принесёт скорее

тёплое одеяло!

Доктор послушно кивнул и вышел, а она осталась стоять, не сводя с меня напряженных глаз. В

этом взгляде не было тепла – только неестественная, жадная сосредоточенность.

– Господи… – прошептала она, делая шаг ближе. – Мой внучек…

– С чего вы взяли, что это мальчик? – сказала я тихо. – Может, это будет девочка…

– Это неважно! – она нервно усмехнулась. – Это его ребенок! Ребенок Марка. Его плоть и

кровь!

Я не успела возразить, не успела сказать, что ребенок – и моя плоть и кровь тоже, как она

вдруг спросила:

– Стоп, а ты уверена… Уверена, что… что это его?

Я не сказала ни слова. Мне показалось слишком унизительным хоть что-то на эту фразу

отвечать.

– Прости, – сказала после напряженной паузы. – Я не то хотела сказать. Просто… – она тяжело

выдохнула. – Я не знаю, выживет ли он. И если… если нет… – голос у неё сорвался. – Тогда

хоть кто-то останется… Хоть кто-то от него.

Я молчала. От этих слов всё внутри сжалось. Мне хотелось закричать, что он не умрёт, что он

очнётся, что это всё неправда, но я не могла выдавить ни звука.

Она наклонилась, заботливо поправила мне одеяло, как будто я внезапно сама стала маленьким

ребёнком.

– Ты не волнуйся, – тихо сказала она. – Не думай об этом сейчас. Я всё устрою. Главное,

береги себя. А обо всем остальном я позабочусь...

Она села рядом, а мне от ее близости стало труднее дышать. Мне начало казаться, что я

чувствую на себе ее тяжелый взгляд – она, не отрываясь, пялилась прямо на мой плоский живот.

Мне стало холодно. Я натянула одеяло повыше, прикрываясь.

Она заметила мой жест, усмехнулась едва заметно.

– Не бойся. Я не собираюсь тебе вредить.

Только взгляд у нее при этом оставался цепким, каким-то болезненно внимательным,

собственническим. Так обычно смотрят на то, что должно принадлежать только тебе.

– Обязательно нужно есть, спать и не волноваться… – сказала она, и как раз в этот момент в

палату вошла медсестра с подносом, полном еды.

– Но я не голодна....

– Неважно. Ты будешь есть! – отрезала она строго. – Я не позволю тебе угробить моего

ребёнка!

Глава 39

Глава 39

Я и опомниться не успела, как меня поселили в этой палате – соседней с той, где лежал Марк.

Сказали, что так будет «удобнее». Удобнее кому? Конечно, к этому времени я уже хорошо

понимала, что никакая это не забота. Это – надзор.

Мать Марка хозяйничала в этой клинике, словно в собственном доме. Не только медсёстры, но

даже врачи слушались её беспрекословно. Никто из персонала не сомневался: последнее слово

всегда за ней.

В моей палате всегда пахло её духами – терпкими, тяжёлыми, от которых меня постоянно

мутило. Она всегда появлялась внезапно, в разное время дня, как будто специально ловила меня

врасплох. Заходила каждые несколько часов, подробно выспрашивала у врачей сплю ли я, елa ли,

что именно съела. Мне кусок в горло не лез и постоянно тошнило, а из-за нее меня пытались

накормить чуть ли не с ложечки.

– Ты слишком бледная. Нужно гулять, – сказала она, оглядывая этим своим тяжелым взглядом. —

Но не выходи дальше двора! Врачи беспокоятся…

Я знала: под «врачами» она имела в виду себя и только себя.

Я не успела даже осознать, что беременна. Моё тело ещё не изменилось, но я уже не

принадлежала даже самой себе. Мать Марка просто взяла всё под свой контроль. Она говорила с

врачами, решала, что я должна есть, когда отдыхать, кому можно входить в палату. И ответ

всегда был один – никому.

Даже мою маму не пустили. Я слышала, как она спорила на ресепшене, а потом её голос

сорвался, и всё стихло. Через час в палату вошла моя «надзирательница».

– Тебе нельзя волноваться, – сказала она тихо. – Любой стресс вреден.

Я не спрашивала, куда делась та женщина, что пришла меня навестить. Я и так знала – мою

маму просто выставили за дверь.

Каждый день она находила повод поговорить со мной – но не ради общения, а чтобы выспросить.

Её интересовали мое детство – как родилась, чем болела, мои родители и родственники – кто

они были и чем занимались. Но из ее расспросов я очень скоро поняла, что она уже успела

навести справки и что она знает мою биографию лучше меня самой.

– Значит, они были алкоголиками, – сказала она о моих родителях, не скрывая своего

отвращения. – Это… печально. Надеюсь, эти гены не передадутся ребёнку.

В первый же день, когда она узнала о моей беременности, потребовала у врачей сделать

обширный генетический тест – НИПТ, чтобы быть уверенной в том, что ребенок здоров. Она сама

принесла мне результаты и объявила торжественно, не спросив даже хочу ли я заранее об этом

узнать:

– У нас будет мальчик!

Я тихо охнула, опустившись на кровать. Меня убила эта ее фраза – «у нас». Мне казалось,

что, если бы она могла, она бы и вовсе оставила меня за скобками, чтобы этот ребенок

принадлежал единолично только ей.

Пока я отходила от шока, она уже сообщила мне имя – имя для моего будущего сына, которое

она сама выбрала, не спросив моего мнения – и принялась расписывать, как всё должно быть:

роды в частной клинике, няня с медицинским образованием, потом частный английский сад,

английская школа, университет за границей…

Я слушала все это, постепенно осознавая, насколько серьезно я влипла. Передо мной была

женщина, которая всё подчиняла своему контролю – даже жизнь ещё не родившегося ребёнка. И

мне вдруг стало бесконечно жаль Марка. Я ясно увидела, как тяжело было ему, такому

свободолюбивому: в постоянном напряжении, под её бесконечными требованиями. И мне стало

страшно от мысли, что на его месте теперь может оказаться мой малыш.

Я прикрыла глаза и мысленно обратилась к любимому: «Марк, проснись… пожалуйста, приди в

себя… Иначе я не выдержу».

Но очень скоро я поняла, что врачи больше не собираются сообщать мне о состоянии Марка, а

его мать лишь сухо повторяла: «всё под контролем». На любые вопросы звучал один и тот же

ответ:

– Ему нужно время. Тебе – покой.

Покой, в котором можно сойти с ума.

Я бы, наверное, выплакала все слёзы, если бы мне позволили. Но даже плакать мне было

запрещено.

– Ты не должна себя расшатывать, – говорила она. – Ты теперь отвечаешь не только за себя.

Она всегда говорила спокойно, но от её тона хотелось сжаться и исчезнуть. И я действительно

перестала плакать. Только внутри будто что-то застыло, замерло, так и не найдя выхода.

День сменял ночь, но ничего не менялось. Я больше не знала, сколько времени прошло – три

дня, пять, неделя? Телефон у меня забрали почти сразу – будто это было не средство связи, а

оружие. Она объяснила это «заботой»: чтобы я не волновалась, не читала глупостей, не

общалась с посторонними. Но я понимала – ей просто нужно было полное подчинение. Моя связь с

внешним миром оборвалась.

Я понимала, что долго не выдержу. Мать Марка все глубже погружалась в какое-то безумие. Мне

было страшно от того, что впереди еще девять месяцев этого неотступного надзора. Но еще

страшнее от того, что будет после – после того, как ребенок родится.

Не трудно догадаться о том, что случится дальше – меня просто вышвырнут за дверь, как

отслуживший свое инкубатор.

Больше всего на свете я боялась, что у меня заберут моего мальчика.

Я всё чаще ловила себя на мыслях о бегстве. Мне хотелось сбежать – и унести с собой под

сердцем самое дорогое, что у меня осталось от любимого.

Раз за разом я мысленно прокручивала свой маршрут – через лестницу, потом к лифту, через

приёмный холл… Если добегу до двери – дальше хоть куда, пешком, босиком, неважно. Главное —

выйти.

Однажды ночью я решилась. Тихо приоткрыла дверь палаты, стараясь даже не дышать. Дошла до

конца коридора, уже почти повернула за угол – и наткнулась на медсестру.

– Куда вы собрались? Вам нельзя покидать палату! – воскликнула она испуганно.

Я попыталась уговорить ее, в надежде на то, что она сжалиться и поможет мне, но женщина

осталась глуха к моим мольбам.

Она вздохнула, как будто говорила с упрямым ребёнком.

– Зачем вы всё усложняете?

Потом взяла меня за локоть, развернула и молча отвела обратно в палату.

Наутро пришла мать Марка.

– Здесь хорошее место, – сказала она. – Отличная клиника. Они могут обеспечить тебе

достойный уход. Но если тебе так тесно в этих стенах… У меня дома тебе будет лучше. Я смогу

сама присматривать за тобой. Пойду скажу, чтобы собрали твои вещи.

Вот так она снова приняла решение, не спросив меня ни о чем. Она ясно дала понять, что не

собирается считаться с моим мнением, да и вообще со мной.

Так я снова оказалась в проклятом особняке – огромном, пустом, как музей, как декорация из

фильма.

– Добро пожаловать домой, – поприветствовала меня надзирательница.