Текст книги "Разлученные бывшие. Не проси простить (СИ)"

Автор книги: Злата Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 40

Глава 40

Дни в заточении тянулись бесконечно долго. Утром ко мне приходила медсестра, которая

проверяла давление и заставляла встать на весы, потом приносили завтрак. К обеду появлялась

сама хозяйка дома – она тщательно следила, чтобы я поела и приняла все необходимые витамины.

Оставшуюся часть дня я проводила в полном одиночестве – если не считать охранников,

рассыпанных по периметру сада. К вечеру она возвращалась снова – усталая, раздражённая – и

выводила меня «погулять».

Без неё я не могла даже выйти из дома. Телефон мне так и не вернули. О состоянии Марка

никто ничего не сообщал – только туманное «без изменений». Я не знала, жив ли он, дышит ли.

К нему меня не пускали. Даже письма, которые я писала и слезно просила просто положить к

нему на кровать, оседали на её столе.

Отец Марка почти не появлялся в доме. Скорее всего, они уже очень давно не жили вместе, не

были полноценной семьей, но принять это ей было, видимо, нелегко. А в какой-то момент он и

вовсе исчез, перестал даже заходить ненадолго. Марго тоже не появлялась в доме, и я даже не

могла предположить, где она.

Мать Марка пила каждую ночь и это уже не получалось скрывать. Она не просто «выпивала», как

говорят про усталых женщин среднего возраста – она напивалась. Начинала она всегда одинаково

– бокал вина за ужином, потом запиралась в своей комнате и в ход шло что-то покрепче.

Иногда она приходила в мою комнату. Могла просто стоять у двери и смотреть на меня, и от

этого взгляда мне становилось не по себе. Я прикрывала свой уже заметно округлившийся живот

руками. Мне было страшно от ее молчания.

Алкоголь снимал с неё маску сдержанности – и без нее это была одинокая, разочарованная

женщина, переполненная горечью, от которой ей некуда было деться. И она выливала всю ее на

меня. Садилась рядом и начинала говорить о сыне. О том, каким он был. Каким должен был

стать. И каким так и не стал.

Я боялась засыпать. Боялась, что она будет трогать мой живот.

– Всё ради него, – шептала она, пытаясь уловить пока еще незаметные шевеления малыша. – На

этот раз я не допущу ошибок. И никому не позволю всё испортить…

Все эти разговоры о будущем еще нерожденного ребёнка – я всё яснее понимала, что в этом

будущем нет меня. Мне там попросту нет места. Там только её внук, наследник, и она, его

бабушка, возомнившая себя его матерью, желающая исправить все ошибки, которые она якобы

допустила в воспитании старшего сына.

Почти каждую ночь мне снилось, что после родов ребёнка уносят, а я не успеваю на него даже

взглянуть. И у меня нет ни единого шанса это остановить. Что я одна могу сделать против

власти, которой обладает это семейство?

Я всё время думала о побеге. У меня не было телефона, не было денег. Охрана день и ночь

торчала у ворот, камеры были напиханы по всему дому.

Этой ночью я не спала вовсе. Лежала, уставившись в потолок, и думала, как вырваться из

ловушки, в которую я по глупости угодила. Мысль, пришедшая мне тогда, была дикой, но в тот

момент она показалась мне единственным выходом. Я не обязана быть здесь. Не обязана рожать

этого ребёнка для неё. Я могу, нет, я должна, просто обязана, оставить себе частичку

человека, которого я, может быть, уже потеряла. Себе и только себе.

Сердце колотилось, когда я села на кровати. Тело дрожало, будто от холода. Я понимала —

когда ребенок родится, бежать уже будет поздно. Меня и так выкинут за дверь.

Я переоделась, подошла к двери. Щёлкнула замком – слишком громко, как мне показалось.

Затаила дыхание, вслушиваясь. В доме стояла глухая, тяжёлая тишина. Только где-то внизу

тикали часы.

Шаг за шагом я вышла в коридор. Свет ночника оставлял на стенах длинные тени. Я шла

медленно, боясь даже дышать. Всё внутри меня дрожало от страха и решимости.

Возле лестнице я остановилась. Внизу темнел холл, а чуть дальше – входная дверь. Она

казалась такой далёкой, как будто между мной и свободой лежали километры. Но я уже сделала

первый шаг – и назад пути не было.

Вдруг послышались звуки – шарканье по паркету. Я замерла. И, прежде чем успела сообразить,

что мой непродуманный план провалился, из темноты на меня вышла она. В халате, с

растрёпанными волосами. Неужели она вообще никогда не спит?

Она стояла, чуть покачиваясь, с бокалом в руке, и глаза её блестели в темноте как у дикой

кошки.

– Куда это ты? – голос был ровный, почти ласковый, но от него у меня по спине пробежал

холодок. – Тебе нужно что-нибудь? Я могу принести.

Я не ответила. Стояла, вжимаясь в перила, и вся дрожала мелкой дрожью.

– Решила прогуляться? – она медленно сделала шаг вперёд. – Или… Сбежать?

– Мне… мне просто нужно выйти. Немного воздуха, – выдавила я.

Она рассмеялась.

– Тебе не хватает воздуха? Тогда открой чертово окно! У тебя здесь есть всё. Крыша над

головой, еда, забота… Чего еще тебе не хватает, бродяжка? С чего ты вдруг решила, что можешь

просто так взять и уйти?

Я попятилась, сильнее вжимаясь в перила.

– Пустите меня, – сказала я тихо. – Пожалуйста. Мне нужно уйти… Мне нужно увидеть маму…

– Нет, – отрезала она. – Ты никуда не пойдёшь. Этот ребёнок в твоем животе – всё, что у

меня осталось.

Слезы брызнули из моих глаз. Я понимала, что она ни за что не отступит.

И тогда из меня вырвалась отчаянная, безумная ложь. Последняя попытка выбраться.

– Этот ребёнок… – произнесла я тихо, будто сама пугаясь собственных слов. – Он не от Марка.

Она резко уставилась на меня.

– Что ты сказала?

– Вы всё равно мне не поверите, – я заговорила быстро, не давая себе времени опомниться. —

Но это правда. Это не его ребёнок. Я просто хотела... Хотела попасть сюда. Чтобы… выйти за

него, да. Я всё придумала.

Она стояла, глядя на меня, и в её глазах промелькнула растерянность пополам с недоверием.

Потом она медленно подошла ближе.

– Значит, ты лгала? – спросила она тихо, почти шепотом. – Всё это время?

Я кивнула.

– Да. Пустите меня. Мне нужно уйти. Пожалуйста!

Она поставила бокал на перила.

– Если ты действительно мне лгала… Ты, шавка, пожалеешь, что вообще на свет родилась... —

прошипела она по-змеиному.

Я не отвечала. Просто стояла, чувствуя, как дрожат колени. Её лицо исказилось так, что я

едва узнавала в ней ту женщину, которая ещё недавно так сладко улыбалась мне. Вена на лбу у

нее вздулась, губы задрожали, глаза налились мутным блеском – в них не осталось ни тени

человеческого.

– Так я и знала! – выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. – Так и знала, что ты —

ничтожество, подлая выскочка, которая решила воспользоваться моим сыном! Решила прицепиться

к деньгам, к имени, к нашему дому!

Пятясь назад, я подняла руки, будто это могло остановить поток гнева, который изливался на

меня.

– Думаешь, я не видела, кто ты такая? – кричала она. – Я тебя насквозь видела с самой

первой секунды! Жалкая деревенская дворняжка, сирота, без роду, без племени! И ты хотела

попасть в нашу семью? – она издала какой-то нервный смешок. – Хотела носить нашу фамилию?!

Я отступала, чувствуя, как ступни скользят по паркету.

– Я не хотела ничего… я просто…

– Врёшь! – она шагнула вперёд, и я почувствовала запах вина, тяжёлый, терпкий. – Ты хотела

выжить из Марка всё, что можно, а теперь, когда с ним такое произошло, решила бежать! Мой

внук! – выкрикнула она с каким-то звериным надрывом. – Мой внук от такой, как ты? Почему я

сразу не поняла, что это невозможно! Это ты заставила меня поверить! Ты дала мне ложную

надежду, а теперь разбила ее!

Она сорвалась – не просто закричала, а словно сбросила с себя последние остатки

самообладания.

– Я не позволю! Не позволю, чтобы такая грязь как ты касалась имени моего сына!

– Вы не понимаете… – начала я, но она уже не слышала.

– Понимаю! Слишком хорошо понимаю! – она подошла почти вплотную. – Думаешь, ты всё

просчитала, да?

– Нет… – выдохнула я.

Но она не дала мне закончить.

– Замолчи! Замолчи, пока я сама не заставила тебя!

И в следующий миг всё случилось – быстро, скомкано. Её рука взлетела, но не ударила. Она

просто толкнула меня – резко, грубо, будто хотела отодвинуть, но не рассчитала силы. Или

наоборот – рассчитала их слишком точно?

Я отпрянула, но за спиной – пустота. Воздух. Край лестницы.

На долю секунды я увидела, как её лицо изменилось – будто она сама не поверила в то, что

только что сделала. А пол подо мной уже исчез.

И я полетела вниз, не чувствуя тела. Не успела даже закричать. Только короткий, отчаянный

вдох – и темнота.

Глава 41

Глава 41

Очнулась я уже на полу – на холодном мраморе. Всё тело ломило – казалось, я пересчитала все

ступеньки своими ребрами, пока катилась по ним. Но всё это было неважно. Любая боль меркла

перед внезапной острой болью в низу живота.

Я подняла голову и попыталась сфокусировать расплывающийся взгляд. Там, наверху, стояла

мать Марка. В свете люстры её лицо казалось таким благородным, собранным, даже спокойным.

Словно то, что только что произошло, это всего лишь неприятное происшествие. Случайная

досадная мелочь, которую нужно немедленно уладить.

– Да, да, конечно, – она говорила по телефону с подчеркнутой тревогой. В голосе звучала

фальшивая дрожь. – Срочно приезжайте! Случилось страшное… Моя невестка упала. Да, прямо со

ступеней вниз… У нас очень высокая лестница. Я боюсь, что она может потерять ребёнка!

Она смотрела на меня, и я видела – на ее лице нет ни капли паники, ни тени растерянности.

Только холод.

– Да, она беременна, – добавила она. – Приезжайте скорее, прошу вас!

А потом, опустив телефон, посмотрела вниз – прямо на меня. В ее холодном взгляде мелькнуло

удовлетворение, словно в глубине души она была даже рада такому исходу. Рада избавиться от

меня и от ребенка. Не было в ней ужаса, не было сожаления. Не было раскаяния.

Я хотела что-то сказать, но не смогла. Лицо исказила гримаса. Боль накатила резко, будто

кто-то вонзил нож внутрь и провернул. Я не могла дышать. Перед глазами всё плыло.

– Потерпи, – бросила она небрежно. – Скоро приедут. Скоро всё закончится...

Я тихонько завыла, а её каблуки размеренно поцокали по мрамору.

Я не могла этого допустить. Я не переживу, если «всё» закончится. Ребенок – это моё всё!

Я попыталась повернуться, подняться хотя бы на локти – и тогда увидела: на белоснежном

мраморе расползалось тёмное пятно.

Кровь.

Я смотрела на неё, не веря. Красное на белом. Внутри поднималась паника. Я не чувствовала

ни ног, ни рук, только отчаяние. Неужели это конец?

– Помогите… – вырвался у меня жалобный стон.

Я не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной.

– Пожалуйста… – прошептала я, корчась в муках. – Ребёнок…

Я попыталась нащупать опору, но ладони скользили по мрамору. На пальцах оставались красные

следы. И крутилась в голове отчаянная мысль – только бы не он. Только бы не ребёнок.

Я хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла надышаться. Казалось,

лёгкие перестали слушаться, внутри всё горело и сжималось. Боль шла волнами – то отпускала,

то снова накатывала, будто кто-то давил изнутри.

Я знала одно: если я сейчас потеряю ребёнка – то потеряю всё, что осталось от Марка.

Последнюю нить, связывающую меня с ним, с его голосом, с его руками, с тем, что было между

нами.

Ужасная неизвестность. Неизвестно, спасут ли малыша. Неизвестно, бьётся ли еще его

маленькое сердечко. Неизвестно, узнает ли Марк когда-нибудь, что у него был шанс стать

отцом…

Скорая ехала бесконечно долго. На всю оставшуюся жизнь я запомнила этот звук – далёкий,

прерывистый, словно из другого мира. Сирена, потом голоса, холод носилок, свет фонарей в

глаза.

Потом – больница. Меня отвезли в самую обычную областную, где я долго лежала на каталке в

коридоре, дожидаясь, когда хоть кто-нибудь обратит на меня внимание. Врачи были грубы и

равнодушны. Они проходили мимо, не смотрели мне в глаза, отвечали сквозь зубы, будто я была

досадной помехой.

Месяцами с меня сдували пылинки, а теперь резко скинули обратно в суровую реальность.

Кто-то из врачей раздражённо велел мне успокоиться, заявив, что я тут не одна такая, кто-то

даже рявкнул на меня. И только когда я начала кричать – по-настоящему, отчаянно, в голос,

как зверь в капкане – они наконец-то сдались и позвали врача с аппаратом УЗИ. Раздался звук.

Едва уловимый, неровный, но живой.

Сердцебиение. Я замерла. Не могла поверить, что действительно слышу это. Казалось, сердце у

меня и у него бьётся в унисон, одно внутри другого.

– Пока жив, – бросила женщина-врач устало. – Посмотрим, сохранится ли.

Потом мне поставили капельницу. Никто ничего не объяснял. Никто не сказал – будет ли он

жить, что со мной будет. Ночь прошла в каком-то вязком оцепенении.

Иногда кто-то из врачей подходил ко мне, проверял капельницу, мерил давление, говорил сухо

и быстро. Я не спала, не ела – просто лежала, глядя в потолок. Молилась. Не прерывала ни на

секунду слова бесконечной молитвы.

А утром я дозвонилась до мамы. Когда услышала её голос, такой родной и любимый, не смогла

выдавить ни слова. Но она, наверное, сразу же поняла, что это я по одному только неровному

дыханию.

Через час она уже стояла в дверях палаты – уставшая, растрёпанная, постаревшая минимум на

пять лет, с глазами, в которых было столько боли, что я отвернулась, не выдержав. Мы

обнялись и долго рыдали, уткнувшись друг в друга. Я не могла говорить, не могла объяснить,

что именно со мной произошло, не могла рассказать, через что мне пришлось пройти – но это и

не нужно было. Она просто гладила меня по голове, по руке, шептала что-то ласковое,

успокаивающее. И в её объятиях я будто снова стала маленькой девочкой.

Я не знала, что будет дальше – но рядом была она, и маленькое сердечко внутри меня всё ещё

билось. И пока что этого было достаточно.

Глава 42

Глава 42

Оставшиеся месяцы беременности прошли все в той же больнице. Я почти не вставала – врачи

рекомендовали лежать и упорно не давали никаких гарантий. До самого последнего месяца я не

была уверена получится ли выносить. Тело больше не принадлежало мне. Все его ресурсы были

направлены на поддержание маленькой жизни, которая все время находилась на грани.

Мама приезжала ко мне каждый день, и это единственное, что скрашивало мое одиночество.

Маленькая, уставшая, в старенькой, потёртой куртке и всегда с гостинцем. Она старалась не

показывать мне своих переживаний. Уверяла меня, что всё у нас будет хорошо, и ни за что меня

не упрекала. Даже за то, что скоро на ее плечи лягут заботы не только обо мне, но и о

младенце, который даже не был ей родным.

Я знала, что все свои деньги она тратит на меня. Пенсия полностью уходила на лекарства, на

витамины, на врачей. Также для меня не было секретом то, что Яр отдает ей всю свою

стипендию. Что его мать и другие соседи тоже подкидывают деньжат. Мне было стыдно, что

половина поселка принимает участие в моем спасении, но отказаться от помощи, разумеется, я

не могла.

Так шли недели. Каждый день был борьбой – не только за ребёнка, но и за то, чтобы не сойти

с ума. Иногда ребёнок толкался. Это было единственное, что держало меня в реальности.

Маленькое движение под ладонью – и я понимала: он жив. Он всё ещё здесь. Он борется вместе

со мной.

И тогда я шептала ему – тихо, чтобы никто не услышал:

– Потерпи еще немножко, пожалуйста. Я рядом. Я никому тебя не отдам.

Но внутри всё равно жил страх. Каждый осмотр я замирала, ловила каждое слово врачей.

«Состояние нестабильное», «риски сохраняются», «посмотрим по динамике» – я ненавидела эти

холодные, безжизненные фразы. Они не давали надежды и не отнимали её. Просто оставляли

ждать.

Я настраивалась на лучшее. Пыталась вспоминать что-то хорошее, но всё хорошее в моей жизни

теперь казалось далёким, как сон. Иногда мне снился Марк – он стоял спиной ко мне в длинном

белом коридоре и не оборачивался, не откликался на мой зов. Каждый раз я просыпалась с

мокрыми от слёз щеками.

Когда врач сказал, что «динамика положительная», я улыбнулась впервые за долгое время.

Наконец-то хорошая новость! Я позволила себе поверить в то, что все действительно закончится

хорошо, и я выйду отсюда со здоровым ребенком на руках.

Я старалась не думать о Марке. Даже не вспоминать. Говорила себе каждое утро, как

заклинание: не вспоминай, не возвращайся туда, думай только о ребёнке.

Но это не помогало. Мысли всё равно приходили тихо, как тени, и оседали где-то внутри – где

боль была уже не острая, а тупая, привычная, будто я привыкла жить с занозой в груди,

которую невозможно вытащить.

Когда ко мне вернулся мой телефон, я долго держала его в руках и не могла открыть нашу

переписку с Марком.

Разумеется, я не собиралась ему ничего писать. Просто открыла наш диалог, и мне показалось

невыносимым видеть свои последние сообщения, в которых я еще не знала, что с ним случилось

страшное.

Но какой-то импульс, порыв заставил меня написать ему и отправить короткое: «Я скучаю»

А потом полилось само. Всё, что не могла сказать вслух, я писала, как будто он там, по ту

сторону, мог это прочесть.

«Ты знаешь, у нас будет сын. Врач сказал, что всё стабильно. Ты должен бороться, слышишь?

Хотя бы ради него. Ради нас…»

Я не ждала ответа. Просто писала. Иногда ночью, иногда среди дня, когда было особенно

тяжело. Иногда пару слов, а иногда – целый бессвязный поток мыслей и переживаний.

Я не знала, в чьих руках сейчас находится его телефон. Возможно, у его матери. Или у

кого-то из персонала. Может, это никто никогда не прочитает. Может, эти слова растворятся в

воздухе, как и всё остальное, что мы не успели сказать друг другу.

Но всё равно писала. Потому что это был единственный способ дышать. Единственный способ не

сойти с ума от тоски по нему.

Когда начались схватки, я держалась за телефон в руке – будто он был моим спасательным

кругом. Единственной тоненькой ниточкой к моему любимому. Я лежала на кровати, сжимая

простыню, пытаясь дышать, как учили – медленно, ровно, «вдох – через нос, выдох – через

рот». Но ничего не помогало. Боль накатывала как цунами – беспощадно, с силой, которую

невозможно ни остановить, ни принять. Дышать было трудно, говорить – невозможно, но в

какой-то момент мне показалось, что если я сейчас не напишу ему, я просто не выдержу.

Между схватками я написала. И в бреду, теряя голову от боли, вдруг вся наполнилась какой-то

безумной, детской верой, что сейчас он ответит: я еду, держись, я рядом.

И он действительно ответил. Но не так.

Вдруг – как в безумном, нереальном сне раздался звук уведомления. Загорелся экран. Он…

Марк?! На миг я перестала дышать, сердце в груди будто взорвалось.

«Хватит мне писать, глупая дворняжка. Я никогда тебя не любил и не полюблю. Всё это был

лишь спор. И способ насолить матери. Так что забудь меня, пока не стало хуже»

Я смотрела на экран и не могла понять, как такое возможно. Перечитала раз, потом ещё, потом

снова. Слова будто не вмещались в сознание – они царапали, обжигали, не помещались ни в одно

«почему».

Потом телефон выскользнул из рук и глухо ударился об пол. Мир словно раскололся пополам.

Внутри стало пусто.

Я не знала, как дышать. Как быть. Как привести свое дитя в мир, где всё, во что ты верила,

обернулось ложью.

Новая схватка пронзила тело. Я зажала рот, чтобы не закричать.

Может, это чья-то злая шутка? Может, телефон в руках у его матери, и это написала она?

Хладнокровно, безжалостно, чтобы добить меня. Чтобы я окончательно сломалась.

Я уцепилась за эту мысль, как за спасательный круг. Да, это не он. Не может быть он. Марк

бы так ни за что не поступил. Он не способен на такое. Это всё она. Она, которая с самого

начала ненавидела меня, презирала.

Но… Что если это всё-таки он? Вдруг он и правда очнулся? Вдруг эти слова – его слова?

Меня обдало жаром. Это могло значить только одно – Марк жив. Жив! Он пришел в себя. Эта

мысль пронзила меня, и на секунду стало радостно – до слёз, до дрожи, до безумия.

Но за этой радостью сразу пришло осознание – если он жив и всё это правда, значит, вся наша

история – ложь. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое «люблю» – всё было игрой,

спором, местью. Я, как последняя дура, верила, что между нами что-то есть. Что всё

случившееся – настоящее. А выходит, я была пешкой. Игрушкой в чужих руках.

Слёзы не текли – внутри всё было обожжено. Я смотрела в потолок, слушала собственное

дыхание и думала, что, может быть, это и есть тот самый момент, когда человек перестаёт быть

прежним. Когда он меняется бесповоротно и навсегда. Глупая, наивная, «хорошая» девочка прямо

сейчас умирала. Вместо неё на свет рождалась новая «Я».

Тело разрывалось от боли, но сердце болело сильнее. Каждая схватка отзывалась теперь не

только чудовищной физической мукой, но и невыносимыми душевными терзаниями. Я не кричала, не

плакала – просто дышала и молилась, чтобы ребёнок выжил. Чтобы хоть что-то осталось живым

после всего, что умерло во мне.

Когда я наконец услышала его первый крик, у меня появилась причина жить, даже если жить

больше не хотелось.

Из больницы меня забирали мама и Яр. Единственные близкие люди, кто у меня остался.

Колледж пришлось бросить. Да и кто бы позволил мне вернуться, если директором всё ещё

оставалась мать Марка? Она бы скорее сожгла бумаги, чем снова впустила меня туда. Блестящее

будущее, о котором говорили преподаватели, в которое я когда-то так отчаянно верила —

исчезло, развеялось как дым.

С надеждами на лучшее пришлось расстаться. Смириться с тем, что мне не выбраться из

бедности, из маленького, умирающего поселка.

До меня, даже против моей воли, все-таки доходили обрывки слухов о Марке и о его семье. Так

я узнала о том, что он действительно пришёл в себя, что его почти сразу увезли на

реабилитацию за границу. Он был жив и здоров. Но для меня он умер.

Не будет никаких объяснений. Никаких «прости». Мне не дали шанса.

Я осталась там, где и начинала – в нищете, только еще и с младенцем на руках и без

перспектив на лучшее.

Но теперь у меня было кое-что другое. Что-то, что невозможно отнять. Маленькое, тёплое,

настоящее. Моё.

Мой ребенок. И я готова была жить и бороться ради него.