Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Мамочка, я пришла со своими друзьями, Francuzi, ты же помнишь, я тебе рассказывала о своих друзьях Francuzi…

Старуха не отвечает, она так и сидит, посасывая чинарик, и взгляд у нее отсутствующий. Древний телевизор, кое-где подклеенный скотчем, показывает клип «Пинк-ТВ»: бирюзовое Адриатическое море, посреди – Цеца в расшитых блестками стрингах (сразу видно, что жир на ляжках отсосан, а груди целиком переделаны), отплясывает на яхте и с деланным надрывом шепчет:

Позабудь, позабудь, уйди —

Только раз бывает рассвет,

Страсть проходит: была и нет,

А за нею – дожди, дожди.

Только раз немота поет,

Только раз сердце знает: тот!

Только раз сердце знает: та!

Плачь не плачь, а жизнь прожита.

Вещей в квартире немного, и с первого же взгляда понятно, что ничего тут не менялось как минимум со времен Второй мировой войны: типичная мебель 40-х годов. Стены оклеены желтыми в белую полосочку обоями, вот только обои эти местами уже покоричневели и отстали от стен. На одной из стен – портрет Иосипа Броз Тито в белом костюме и с медалями на гордо выпяченной груди; цветная фотография, конечно, малость выцвела, но Тито там все равно чертовски представителен, а рядом – черно-белый, куда более скромный Милошевич.

– Выпьете чего-нибудь, Francuzi? Мамочка, ты чего-нибудь выпьешь? – кричит из кухни Стана.

Старуха не отвечает, так, цедит что-то сквозь зубы.

Мы садимся на продавленную кушетку, одна из пружин угрожающе скрипит, я делаю вид, что ничего-ничего, и в это время другая пружина впивается мне в зад, я вся изгибаюсь, но все же исхитряюсь принять позу, тут же перенятую Аленом: спина прямая, руки на коленях. Стараюсь мило улыбаться и сосредоточиваюсь на телевизоре. Цеца окружена теперь группой бодибилдеров, она ходит развинченной походкой по палубе и принимает эротические позы.

Старуха все так же безучастна, она словно загипнотизирована Цецей. На конце тлеющей сигареты дрожит столбик пепла.

Забудь, забудь,

Как нежно я тебя любила,

Забудь, оставь меня…

Я вдруг вспоминаю одну фразу Виктора, сказанную, когда мы как-то субботним вечером якшались со всяким сбродом в splavi – так здесь называют ночные клубы на баржах, стоящих вдоль берегов Дуная. В «Braveheart», где адский шум, размалеванные куколки и захмелевшие мачо. Усач с напомаженными волосами и в подтяжках аккомпанировал тогда на аккордеоне заунывному пению девицы в вечернем платье, а Виктор, сидевший в расстегнутой рубахе и с бутылкой пива в каждой руке, воскликнул смеясь:

– Тито отдал концы, Югославии больше нет, у нас забрали Косово, Милошевич в Гааге, только у нас и осталось, что турбо-фолк!

В ту минуту смысл его слов от меня ускользнул, но теперь осенило, теперь я поняла, что они значат. Во всем этом есть нечто трагическое и жалкое.

Пора цветенья цикламена коротка —

Ты мне ни разу не сорвал того цветка,

И лишь однажды в жизни ты сказал мне «да» —

В тот день, когда я уходила навсегда.

Возвращается Стана с бутылкой сливовицы и рюмками. Старуха не реагирует, пепел сигареты падает ей на платье.

Стана, больше ни о чем нас не спрашивая, наливает нам водки.

– Мамочка, тебе налить?

– Мммммм… – мычит старуха утробно, глаза ее прикованы к ящику.

– Ладно, я тебе наливаю, – говорит Стана, наполняя мамулину рюмку до краев.

– Ммммммм… – снова мычит старуха. – Мммммм…

– Ну ладно, только чтобы доставить мне удовольствие, совсем чуть-чуть, мамочка. Выпей с моими друзьями Francuzi. Угу?

Не притронувшись к рюмке, старуха встает и, шаркая шлепанцами по полу, тащится в соседнюю комнату. Мы – как идиоты – сидим на кушетке с рюмками в руках. В соседней комнате слышится непонятная возня, потом старуха возвращается с какой-то странной штукой, похоже, имеющей отношение к медицине, а-а-а, это же тонометр! Давление решила померить. Не говоря ни слова, мамочка снова закуривает, надевает на руку манжетку с липучкой и давит на грушу до тех пор, пока манжетка не надувается до предела, а стрелка аппарата не застывает на циферблате. Через пару секунд мы слышим шипение – сначала короткое, затем продолжительное: ппшшшшшшшшшшшш…

– У мамули проблемы с давлением, – сообщает Стана. – Правда, мамочка, у тебя проблемы с давлением?

Старуха не отвечает. Манжетка уже снова плоская, но мамуля ее не снимает. Она берет рюмку и заглатывает содержимое. До дна – одним глотком. Ну и здорова же она пить! Я поражена: ухнула добрых сто граммов, и ей ни холодно ни жарко. А она уже схватила пульт и жмет на кнопки до тех пор, пока не возвращается на «Пинк-ТВ». Что ни говори, ситуация странная. Стана показывает нам альбом со статьями про нее, вырезанными из «Глаca», «Данаса», «Новостей» и популярного, желтого из желтых, журнальчика «Stars». Она следит за прессой, вырезает про себя любую заметулечку и наклеивает с прилежанием школьницы, а теперь перелистывает страницы, приговаривая: «Посмотри, мамуля, ну посмотри же, мамочка», но мамочка-мамуля снова давит на кнопки пульта, не обращая на призывы ни малейшего внимания. Наконец Стана добирается до проекта «Francuzi» и цепляется за него как утопающий за соломинку: «Вот видишь, мамочка, они не пустые люди, мои друзья Francuzi, они не бездари какие-нибудь…» Не знаю, зачем она на это так нажимает, что хочет доказать, ясно мне одно: мамочка вовсе не без ума от Francuzi, наоборот, я так и чувствую исходящие от нее волны злобы. И вскоре мои неприятные предчувствия оправдываются.

Когда мы принимаемся как ни в чем не бывало болтать ни о чем таком особенном, мамочка внезапно шипит, глядя на Стану: «Шлюха, блядь!» – и мы тут же замолкаем, и всем ужасно неловко. Не услышать было нельзя, но ничего не попишешь, и, стараясь делать вид, что не слышали, мы возобновляем разговор с того места, где он был прерван. Вот только спустя несколько минут все начинается снова. Старуха, теперь уже громче и сверкая полными ненависти глазами, бросает дочери: «Мерзавка, мерзавка!» Стана опять делает вид, что не слышала, но я чувствую, что это глубоко ее задевает, а мамочка не унимается: «Мерзавка, мерзавка, мерзавка!»

Слово повторяется с равномерными интервалами, старуха работает, как метроном, и каждая «мерзавка» – будто молотком по голове. Но этого ей мало, и она принимается орать: «МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА!» – тюкая по кнопкам пульта с такой яростью, будто это поможет выгнать нас из комнаты.

Облитая помоями дочь смущенно улыбается, вид у нее такой, словно она просит прощения за неприятный инцидент, но, изо всех сил сохраняя спокойствие, она обращается к старухе и все так же нежно спрашивает:

– Хочешь, чтобы тебя оставили в покое, мамочка? Мне кажется, тебе надо отдохнуть.

Стана делает нам знак, мы покорно встаем, и она ведет нас к себе. Новенький замок, кажется, еще не использовался по назначению, наверное, между Станой и матерью перемирие, впрочем, Стана это тут же и подтверждает, да, она пытается восстановить утерянную связь с мамочкой, да, это нелегко, но она делает все, что может, особенно после поспешного отъезда сестры Милицы.

Потому что Милица, эта всегда замкнутая и серьезная Милица, вдруг съехала с катушек и надумала свалить из Белграда: она, видите ли, двадцать девять лет прожила с матерью, и ей это надоело, ей надоела работа за двести евро в месяц, причем еще и не всякий месяц столько получишь, ей надоел этот менталитет осажденных, ей надоело быть дитятей войны, надоела всеобщая безнадега, надоела ежедневная каторга, надоело отсутствие будущего… И она сбежала с заезжим итальянцем полюбоваться Римом, даже визы добилась, ну и пока не собирается возвращаться в эту несчастную Сербию, в эту черную дыру посреди Европы.

– Моя сестричка Милица уже четыре месяца как смылась, четыре месяца! А у мамочки проблемы с сердцем, ну и кто будет за ней ухаживать, когда мне придется уехать? Если с ней что-нибудь случится, я этого не перенесу, – жалостно и монотонно шепчет Стана.

Мы сокрушенно качаем головой. За стеной старуха пускает на полную громкость последние известия, новости безрадостны, экономика разрушена, безработица, коррупция, мафия, сербы весь век будут расплачиваться за годы с Милошевичем.

Стана предлагает куда-нибудь пойти: ей хочется забыться, развеяться, устроить праздник. Сегодня вечером ее приятель, диджей Настич,[65] – вообще-то он звезда техно европейского масштаба – отмечает свой день рождения в «Сава-центре», хорошо бы отправиться туда… Мы пробираемся мимо мамочки, спящей с открытым ртом в своем продавленном кресле, можно подумать, она уже откинула копыта, Стана прижимает к губам указательный палец: молчите, дескать, – и мы втроем выходим на лестницу.

21

«Сава-центр», затерянный на пустырях белградской окраины, напоминает парижский Дворец съездов, только в бетоне. Звуковые волны распространяются от него на несколько километров вокруг. Огромная плотная толпа – молодые люди, тысячи молодых людей, от двадцати до двадцати пяти. У входа участники движения «Врачи мира» раздают бесплатно презервативы, затычки для ушей и листовки, посвященные воздействию экстази, кокаина и всякой другой дури. На двери – знак: вход с огнестрельным оружием запрещен. Думаю: а предусмотрено ли специальное помещение, чтобы это огнестрельное оружие собирать и там складывать? Может, и есть, – в конце концов, Сербия сейчас все равно что Дикий Запад…

– Сегодня тут тысячи тррри наберррется, все так ждали этого вечеррра, – орет Стана, глядя на нас, но прижав к уху мобильник и продолжая договариваться с диджеем о пропуске, не платить же нам за вход.

Стоим в ожидании перед двумя детинами весьма серьезного вида.

– Ты только посмотри на дубинки у них на поясе! – шепчу я Алену.

Звездный диджей выходит за нами сам: камуфляжная майка, порезанная на проймах, штаны из кожи то ли питона, то ли ящерицы, тщательно организованный беспорядок на голове. Больше всего он похож на наркомана, накачавшегося дурью до упора, ага, прежде чем вернуться на рабочее место, он оделяет Стану горстью разноцветных капсул.

Внутри громадная эстрада с несколькими проигрывателями, у каждого – свой диджей. Стробоскопы. На площадке под открытым небом, в дикой тесноте, дергаются тела танцующих. Судя по тому, какие раздрызганные у них движения, все они сейчас в экстазе под воздействием экстази. Смотри-ка, стишок получился! Косяки и бутылки пива «Бип», самого омерзительного в Сербии, но производящегося на национализированном у моего деда заводе,[66] передаются из рук в руки. Можно подумать, мы попали на rave-up,[67] с той только разницей, что здесь никто никому не улыбается, каждый дергается сам по себе – замкнутый в своей крохотной вселенной, никаким образом не общаясь с миром вокруг, и так – до отупения, до одичания, до полного забвения того, что их народ поменял три имени с тех пор, как они родились на свет, и что они если куда и движутся, то к провалу. Да они уже и не помнят, что очнулись однажды от националистического кошмара как с похмелья, чувствуя, что их провели. Мовида[68] на сербский лад – ночь, полная излишеств и безграничная: все, что ждет за ее пределами, это отвращение, разочарование, беспамятство.

Стану тоже хорошо зацепило. Она находит старых знакомых, восстанавливает связи, ей надо столько сказать каждому, ну и узнать кое-что, конечно. Она размахивает руками, словесный поток из нее извергается беспрерывно, быстро и отрывисто. Мы с Аленом в стороне от общего буйства, мы слишком трезвы. Несмотря на наши попытки надраться и быть как все, меня и здесь преследует это неприятное ощущение, что я не такая, устарела, далека от моды, чужая в своей стране. В два часа ночи, с банками «Бипа» в руках, мы покидаем «Сава-центр». У входа все еще очередь, и люди продолжают прибывать. Поток не иссякает.

Возвращаемся домой пешком. Белград похож на город-призрак, и фоном к нему – сверчки. Замяукала кошка, и снова стало тихо. У одного из домов фургончик «Врачей мира», тут они тоже раздают презервативы, снабжают наркоманов одноразовыми шприцами и медицинскими советами. К фургончику приближаются люди-тени, берут шприцы и бесшумно исчезают. Молодые, чисто одетые – ничего общего с отбросами общества. И вдруг мы видим его, да, точно, это он, мой kum, тень среди теней, он ждет своей очереди – так, будто это очередь за покупками… Вот он замечает, что мы его увидели, на мне останавливается недоверчивый взгляд больших черных глаз, но уже через секунду он вытаскивает белый носовой платок и промокает свое залитое потом лицо. А мы уходим в ночь, не сказав ему ни слова и не услышав ни слова от него. Как будто ничего не было, как будто мы ничего не поняли, как будто мы ничего этого не замечаем…

22

– Срок действия наших туристических виз вот-вот кончится, – сообщает Ален, изучив маленькие серые бумажки в наших паспортах, вложенные в них, когда мы приземлились в белградском аэропорту. Надо продлить, если не хотим неприятностей.

На кухне жуткий бардак: гора немытой посуды в раковине, гора грязных вещей на полу около стиральной машины, а посреди всего этого – завеса из сохнущих на вешалке для белья простыней. В тарелке на столе – несколько видов свиной колбасы кружочками, паприка, лук и крутые яйца.

Передо мной дымится кружка кофе. Я киваю: да, действительно надо заняться этим, ведь Ален будет сниматься в «Милене», нам придется еще на сколько-то задержаться в Сербии… а может быть – и навсегда. Говорю об этом Алену как бы между прочим и вижу, что его такая перспектива совсем не радует.

Чуть позже на кухне появляется Владан в костюме десантника: пятнистые брезентовые штаны цвета хаки, той же расцветки майка с коротким рукавом и фуражка на голове. С ним его kum, он же подручный, Душко, – парень лет двадцати с бритым черепом и нехорошим, как у жулика, взглядом, я его терпеть не могу, он, впрочем, отвечает мне взаимностью и сейчас все время посматривает на нас исподлобья вот этим своим нехорошим взглядом. А Владан буквально покорен парнишкой. С одной стороны, потому, что отец Душко, родившийся в Хорватии, впоследствии выкинутый из сербского анклава, Крайны, причем все свое добро ему пришлось там оставить, следил за ремонтом дома во время натовских бомбардировок и благодаря этому удалось порядочно сэкономить при замене кровли на оплате рабочим, а с другой – потому что сам Душко, ас информатики и классный специалист по компьютерам, безотказно чинил дядину машину, когда она давала сбои. Ну и – в здравом уме и твердой памяти – дядя сделал Душко своим kumʼом, это навеки соединило судьбы двух семей и одновременно создало кучу проблем. Сам-то Душко сильно выиграл на этом слиянии, ибо дядя решил оплатить дальнейшее обучение парнишки информатике, но Владану пришлось нелегко, поскольку на его иждивение сразу же перешла вся семья kumʼа, жившая, естественно, в нужде, а кроме того, ему волей-неволей пришлось присоединиться к их семейным сварам.

Сейчас дядя решил организовать нечто вроде разведки на пивоваренном заводе, выпускавшем «Бип», «банда сволочей» отказывалась вернуть ему завод, мало того – пыталась, наоборот, продать его на аукционе каким-то подозрительным бизнесменам. Владан, во всяком случае, именовал их либо «злоумышленниками», либо «преступниками». Все эти разговоры обострили у меня ощущение помойки во рту, ставшее, скорее всего, последствием вчерашних возлияний, и единственное, что я в этот момент думала о пиве «Бип», – что это кошачья моча и самый гнусный напиток, какой есть в Сербии. План Владана состоял в том, чтобы проникнуть на пивзавод инкогнито или представившись будущим хозяином, главой бывшего и будущего семейного предприятия, и обсудить с профсоюзом рабочих новую стратегию, которая поможет избежать грозящего краха и увольнений, когда предприятие закроют.

Они с kumʼом оставались на кухне ровно столько времени, сколько было нужно на то, чтобы выпить крепкий кофе и проглотить несколько бутербродов из кукурузного хлеба со slatko – абрикосовым джемом местного изготовления. Тем не менее Ален успел рассказать ему о наших проблемах с визами, и Владан, впихивая в gibanica с kajmakʼом и овечьим сыром кусочки колбасы, отозвался на его рассказ в своей обычной пессимистической манере. Нам придется пойти в префектуру полиции, где эти мерзавцы наверняка навешают нам лапши на уши, обдерут нас как липку, и вообще там будет дикое количество проблем. Произнося последнюю фразу, дядя засовывал оригинальные свои сэндвичи в старый американский рюкзак все того же цвета хаки, а по окончании этой нехитрой операции он следом за kumʼом удалился, пожелав нам удачи. Та-а-ак, стало быть, дорогие детки, выпутывайтесь из всех своих проблем сами, – спасибо, Владан, я отлично поняла, что ты хотел сказать.

23

Префектура полиции находится в редкостно уродливой бетонной громаде с глубокой воронкой от бомбы. Нет, не находится – находилась: в здание попала натовская баллистическая ракета, и от него сохранился только остов – остальное представляет собой зияющую рану, по которой свободно гуляет ветер. Внутри растут ромашки и всякая зелень, доказывая тем самым, что жизнь всегда берет верх и что природа сильнее всего, а значит – есть надежда…

– Черт! – говорит Ален. – Ничего себе начало для решения проблем с визой! Они наверняка использовали продукты обедненного урана, и мы сейчас наберемся тут радиоактивности… Впрочем, если она тут наличествует, то уже набрались!

Я возражаю: если радиоактивна эта развалина, то радиоактивен весь Белград, надо подумать и о такой возможности. Он не отвечает, но я чувствую – просто по его лицу читаю, – что беспокоится и побаивается.

Со времен войны многие учреждения перебрались на другие места.

– Второй поворот направо, считая от улицы Бирчанинова, – объясняет киоскер, продающий газеты.

Организация, где должны рассмотреть наше заявление, теперь на третьем этаже другого, тоже мрачного, но по крайней мере не тронутого бомбой здания. Лифт не работает. Поднимаемся по лестнице, какое-то время блуждаем по пустынным коридорам. Атмосфера конца света, народу никого – нам попались только два здоровяка в неряшливо надетых полицейских мундирах, они курили, болтали друг с дружкой и смотрели, как мы проходим, всем своим видом показывая: идите-идите, нам на все наплевать.

– Значит, вот как, Francuzi, бумаги у вас не в порядке? – весело спрашивает мужик лет тридцати, сидящий закинув скрещенные ноги на письменный стол.

Мужик толстоват, но сложен хорошо до неприличия, на нем светло-голубая сорочка с короткими рукавами, у него гладко выбритая голова и проницательные голубые глаза, которыми он смотрит в тревожные наши, пытаясь заглянуть в самые глубины души, чтобы понять, с кем имеет дело.

Подходит его собрат по оружию – еще более здоровенный, чем те двое, нам уже тут встретившиеся. Вид у новоприбывшего экзотический: он с длинными, подвязанными лентой волосами, густой спутанной бородой, в белой майке без рукавов, на руке вытатуирован гербовый щит с головой орла – символ Великой Сербии. Теперь они смеются над нашей просроченной визой вместе.

Ален пытается расставить точки над «i».

– Срок наших виз истекает через три дня. Только через три дня. И все, чего мы хотим, – остаться в Сербии еще на две недели. То есть продлить визы. Вероятно, существует способ это сделать?

Лысый мужик с проницательным взглядом осматривает нас по очереди и разражается гомерическим хохотом, длинноволосый коллега немедленно подхватывает этот хохот.

– Вы в дерьме по уши, Francuzi! Вам надо заполнить кучу документов, огромную кучу, целую гору, конца им нет, этим документам!

И он принимается изобличать сербскую бюрократию – истинно кафкианскую, медлительную, совершенно лишенную логики, более чем абсурдную, при которой никакие хлопоты не имеют смысла, разве что…

– Разве – что? – хватаюсь я за соломинку.

– Да, да, разве – что? – вторит мне Ален.

– Разве что у вас найдется восемьсот евро.

– Ско-о-олько-сколько?! – Я чуть не задохнулась. – Восемьсот евро?!

– Причем с каждого, – кивает Стальной Взгляд.

– Вот именно, – поддакивает Конский Хвост.

– Скажи ему, что об этом и речи быть не может, – говорит Ален, вглядываясь в татуировку длинноволосого.

– Об этом и речи быть не может, – перевожу я. – Как бы там ни было, денег у нас нет. – И добавляю: – Нет денег.

– Nema problema, – говорит Стальной Взгляд.

– Как угодно, – пожимает плечами Конский Хвост.

Минута молчания. Потом они, переглянувшись, снова начинают хохотать, и такого хохота мы еще не слышали: он не просто громовой, от него сотрясаются стены, он заполняет собой все пространство.

– Ха-ха-ха! Какие вы странные, Francuzi! Ха-ха-ха! Что вам ни скажешь – всему верите! – сквозь смех прорывается у хозяина кабинета, после чего он внезапно становится серьезным.

– За что еще он на нас нападает? – спрашивает Ален.

– Ни за что, они просто веселятся. Языки чешут. Ну, надеюсь. – Впрочем особой уверенности у меня нет.

– Ни черта не понимаю, что они говорят, – жалуется Ален.

– Тут переводить нечего, – твердо отвечаю я.

– Ха-ха-ха! Здорово я вас провел, Francuzi! Поимел я вас, ребятки, ух как я вас поимел! – умирает со смеху Стальной Взгляд.

И они с бородачом еще какое-то время ржут, глядя на наши растерянные физиономии.

– Какого черта вам тут делать, Francuzi? Зачем вы приехали в Сербию? Нечего тут делать, все отсюда бегут, кроме вас. Ха-ха-ха! Точно! Ой, до чего же вы смешные!

И снова став серьезным – так же внезапно, как в первый раз, – и глядя нам в глаза, продолжает:

– Что касается вашей визы, я вам скажу, как это дело обтяпать. Дружеский совет.

Дальше он произносит нечто невразумительное типа «Врррсак».

– Что вы говорите? – спрашиваю я.

– А? – недоуменно смотрит на него Ален.

– Врррсак! – рычит он. – Врррсак! Вот вам программа, которую надо выполнить в точности, Francuzi. Вы нанимаете «юго», едете на нем до Врсака – это на румынской границе, такая будет приятная прогулочка, – останавливаетесь поесть в харчевне, где заказываете ćevapčići,[69] пьете сливовицу, запиваете чашечкой кофе по-турецки – и снова в путь. Приехав на границу, вы проходите сербскую таможню, выезжаете на территорию Румынии, разворачиваетесь (только не забудьте поставить там штамп в паспорте!) и возвращаетесь в Белград. Вот как все просто! И не надо ломать голову, заполняя анкеты, не нужна вся эта блядская куча бумаг!

– Так все просто? Правда? – удивляюсь я.

– Что он там болтает? – дергает меня Ален.

– Уж поверьте, Francuzi, если я вам это предлагаю – ничего лучше и не придумаешь.

– Точно, – подтверждает бородач.

Стальной Взгляд дает нам понять, что аудиенция окончена. Мы встаем и благодарим. Хозяин кабинета провожает нас до двери, прогоняет «румынскую морду», которой тоже надо продлить визу, и она томится в коридоре, не зная, к кому обратиться, а напоследок говорит:

– Терпеть их не могу, этих поганых румын, пусть идут ко всем чертям! – И, похлопав по спине Алена, добавляет: – Удачи вам, Francuzi!

Наверное, против Francuzi он ничего не имеет, думаю я, но надо еще проверить, не запудрили ли мозги нам эти двое только для того, чтобы взять нас измором или чтобы от нас отделаться.

Все идет в точности по сценарию Стального Взгляда. Берем напрокат «юго» (самую дешевую, но самую крепкую из сдававшихся в наем машин), заправляемся и трогаемся в путь. Дорога до выезда из Белграда раздолбанная, повсюду раздавленные собаки и перевернутые помойки, то и дело застреваем в пробках, дышать нечем, одним словом – хаос. Направление, стало быть, на Врсак.

Погода между тем отличная, окно у нас открыто, и вскоре деревенский воздух нас успокаивает. Я уже и позабыла, как это – дышать, чувствовать божественный аромат сосен и свежескошенных трав, к которому примешивается сладковатый запах дунайской тины… Прикуриваю – нельзя же терять хорошие привычки! – и наблюдаю за смертниками-насекомыми: они с завидной регулярностью кончают жизнь самоубийством, разбиваясь о ветровое стекло. Звук, с которым они это проделывают, – шмяк, шмяк, шмяк – малость раздражает, гнойно-желтые потеки на стекле тоже. Чтобы заглушить хотя бы звуки, Ален включает радио. Опять Цеца, на этот раз песенка под названием «Воздух, которым я дышу», в которой певица заявляет:

Мне не нужно ни воздуха, ни тишины,

Губ твоих поцелуи – и те не нужны,

Ничего мне не нужно, оставьте меня…

Мимо проплывают дома, похожие на калифорнийские виллы. Кажется, их строят и строят бесконечно, их возводят из кирпича и бетона бывшие каменщики или чернорабочие – те, кто годами вкалывал на Западе, те, кто там трудился до седьмого пота и заработал-таки достаточно, чтобы собственными руками построить себе мечту своей жизни и показать всем, как преуспел в дальних краях, не сумев ничего добиться в родной стране.

Мне не нужно воды, мне не нужно весны,

Твои сильные руки – и те не нужны,

Ничего мне не нужно, оставьте меня…

По словам Стального Взгляда, от столицы до этого самого Врсака часа два, но, принимая во внимание, что мы едем со скоростью восемьдесят километров в час, поскольку «юго» – не самая мощная машина, а дороги в отвратительном состоянии, Ален считает, что меньше чем в три или даже четыре часа мы не уложимся, и это еще в самом лучшем случае. Нам все время приходится объезжать ямы, следить за тем, чтобы не попали под колеса бродячие псы и прочие твари разных видов, включая подобных нам двуногих – крестьян, идущих пешком или едущих в повозках, запряженных строптивыми ослами.

Меня начинает сильно тошнить, спину и шею сводят болезненные судороги, и я обретаю уверенность в том, что «юго» – машина примитивная и ни к черту не годная для поездки по балканским ухабам.

Первую остановку делаем вдали от населенных пунктов, по существу – в пустыне. Нам надо пописать и размять затекшие мышцы.

Следующая остановка – у швейцарского шале площадью метров в тридцать, которое при ближайшем рассмотрении оказывается чайным салоном. Да-да, чайным салоном – на обочине дороги, с полями до горизонта на заднем плане. Этакое сюрреалистическое видение, обставленное вполне китчево – в стиле Пьера и Жиля,[70] столики накрыты вышитыми скатерками, кругом красные атласные подушки в форме сердца, со стен подмигивают иконы, огромное распятие, усыпанное стразами, представляет агонизирующего Христа в колорите наивного искусства, тут же пластмассовая Святая Дева из Лурда с чудодейственной водой… Управляет тут хозяйством свихнувшийся трансвестит в австрийском дирндле.[71] Этот псих подает нам «русский чай» в стаканах наливая его из серебряного самовара, и венское печенье, рецепт которого, безусловно, никому, кроме него… или нее, неизвестен.

Третью остановку, часа два спустя, мы делаем перед государственным рестораном. Он – посреди леса. Свернув с шоссе, надо ехать по земляной дорожке, где на каждом шагу указатели, прибитые гвоздями к деревянным столбикам. Сюда, по всей очевидности, мало кто добирается, а сегодня, похоже, мы вообще единственные посетители построенного между соснами домика под соломенной крышей – в таком могли бы жить Ганзель и Гретель. Столики на козлах, вместо стульев – скамейки, выдолбленные из стволов гигантских деревьев, официантка с пшеничными косами и фарфоровым личиком… Нам приносят шопский салат, блюдо сармы,[72] пиво и непременную сливовицу – она включена в счет. В финале подается турецкий кофе, и все вместе стоит меньше десяти евро. Прямо по-царски.

В четыре пополудни машина начинает икать и кашлять, мне кажется, что вот сейчас она отдаст богу душу, оставив нас под палящим солнцем, но Ален подливает воды в радиатор и масла, и мы сразу же трогаемся с места и едем, даже что-то мурлыча, ля-ля-ля…

Ровно в 16.35 «юго», начиненный Francuzi, останавливается у пограничного поста во Врсаке. Всю дорогу Ален верил в успех нашего предприятия, но тут вдруг начинает сомневаться, сможем ли мы вернуться в Сербию, вот окажемся за границей – а обратно нельзя, и придется нам остаться в Румынии. Вполне ведь вероятно, говорит он, что «эти» (он имеет в виду Стальной Взгляд и его приспешника) попросту навешали нам лапши на уши, ничего себе розыгрыш, сейчас наверняка помирают со смеху, ха-ха-ха, ха-ха-ха! – радуются, вона как облапошили бедных Francuzi, м-да, все-то «им» хиханьки да хаханьки… Сомнения Алена настолько велики, что в конце концов он и меня склоняет к тому, что, да, конечно, есть такая возможность, и, когда строгий на вид сербский таможенник просит показать бумаги, сердце у меня уходит в пятки. Но строгий на вид таможенник пропускает нас без каких-либо осложнений, и мы доезжаем до чана с какой-то сверкающей на солнце и отливающей голубым жидкостью для дезактивации, то бишь санитарной обработки, но кого здесь надо дезактивировать, ни черта не понимаю, видимо, всех сербов скопом – раз и навсегда.

С той стороны – румынская граница. Как нам было сказано, мы разворачиваемся, немного не доехав до чана с жидкостью, отливающей теперь бутылочно-зеленым, строгий на вид таможенник смотрит на нас из будки и бровью не ведет, мы возвращаемся в Сербию, и тут другой строгий на вид таможенник опять просит предъявить бумаги, минута легкой паники, когда он указывает на пограничный пункт, куда нам следует, оставив здесь машину, пройти, чтобы обновить картонку с визой.

– Что такое? – волнуется Ален. – Мы вляпались в дерьмо, так я и знал, так я и знал с самого начала! – Он трагически морщит лоб.

Пограничный пункт представляет собой сборный домик барачного типа из клееной фанеры с оцинкованной крышей. Внутри сидят еще трое строгих и ужасно несговорчивых на вид, они играют в карты. Воняет потом, перегаром и лежалыми окурками. Когда мы заходим, они, едва взглянув на нас, продолжают партию, а один даже делает новую ставку, выкладывая динары и евро на бочку сливовицы, которая заменяет им стол.

– Что, Francuzi, – говорит первый Несговорчивый На Вид (должно быть, он успел уже познакомиться с нашими документами). – Значит, возвращаемся в Сербию?

Этот толстяк – он точно главный у них, похоже, он командует остальными, и на вид он самый несговорчивый, ну просто ужасно-ужасно несговорчивый и строгий.

– Ну всё, они видели наш маневр, не такие они кретины, их не проведешь, я знал, с самого начала знал, что это дурацкая затея, – шепчет Ален.

– Он кто – твой парень? – спрашивает другой, с иронией глядя на меня.

– Да… – лепечу я. – Это мой жених…

– Чего ж ты его не кормишь, барышня, вон он какой тощий! Надо его хоть у нас малость подкормить, чтобы потолстел твой Francuzi! – советует он, смерив взглядом Алена.

Остальные начинают хохотать во все горло: и впрямь надо.

– Надеюсь, он тебя не обижает? – интересуется третий.

– Чего они на меня глазеют? Я знал, с самого начала знал, что добром это не кончится, – снова шепчет Ален.