Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Хеди родилась в Вене, девятнадцатилетней вышла замуж за фабриканта оружия, австрийского миллионера Фрица Мандля, а потом, после четырех лет неудачного брака, сбежала от мужа-фашиста и из родной страны вообще и сделала впоследствии совершенно фантастическую карьеру шпионки и голливудской кинозвезды. В то же самое время она переживала романтическую любовь к музыканту-авангардисту Джорджу Антейлу, – любовь, невероятным образом совместившуюся с ее шпионской деятельностью. Актриса и музыкант изобрели вместе «Систему секретных сообщений». Точнее, для начала у них возникла идея «прыгающих частот»,[22] и они, используя шестнадцать синхронизированных механических пианино, довели до ума созданный ими метод распространения электромагнитных волн без проводов. Это могло найти (и позже нашло) применение в любой системе военной, цифровой или сотовой связи… Словом, эти двое дурака не валяли, именно им мы обязаны тем, что у нас есть мобильные телефоны, Интернет и так далее… А идея оказалась настолько живучей, что и сегодня на ней базируются все глушилки системы спутниковой связи, обеспечивающей защиту правительства в США. Между тем сами эти прежде времени родившиеся гении – Ламарр и Антейл – ни цента за свое изобретение не получили. Хеди, которая могла бы стать миллиардершей, до конца жизни довольствовалась нищенской пенсией Актерской гильдии. Она умерла год назад в Вене, и прах ее упокоился на маленьком венском кладбище.[23]

И вот тут-то настало время вмешаться в эту историю Большому Боссу. Однажды, когда он разыскивал хоть какие-то сведения о голливудской звезде-шпионке, его почти случайно занесло на то самое кладбище, он стал искать могилу Хеди, смотритель поинтересовался, не родня ли господин иностранец усопшей. Тут Большой Босс с немалым удивлением услышал, что отвечает: «Да, а как же!» Смотритель, ни слова не сказав, удалился, но несколько минут спустя вернулся… с погребальной урной. Выяснилось, что прах Хеди Ламарр ни в какой не могиле, а именно в этом сосуде. Донельзя растерянный Большой Босс взял урну и ушел с ней. Продюсера несколько придавила внезапно свалившаяся на него ответственность, и он чувствовал, что обязан отныне заботиться о судьбе драгоценного праха.

– Ничего себе история, а? Что скажешь, Фредди? Чертовски странная история!

– Да… круто, – пробормотал ошарашенный Роберт-Фредди. – Чертовски странная, ты правильно сказал!

После этого Роберта-Фредди стала одолевать навязчивая идея. Он буквально глаз не смыкал по ночам, от рассказа Большого Босса у него просто крыша поехала. И, стоило бывшим собутыльникам столкнуться в коридоре гостиницы, он схватил Большого Босса за рукав:

– Слушай, прикинув так и этак, я понял: надо тебе записать эту историю. Кладбище, урна… Она же знаки тебе посылает, твоя Хеди Ламарр, оттуда, где она теперь. Если эта баба нашла способ скакать по частотам, она способна и волну послать с того света, ну а по волне ты до нее и добрался… И теперь ты хранитель памяти о ней… Да, да, точно!.. Тебе надо написать этот гребаный сценарий, да, точно!

Рука Большого Босса снова щелкает мышкой – и на мониторе возникает черно-белый фотопортрет голливудской кинозвезды.

– Вот вам Хеди Ламарр в пору своего расцвета, – откашлявшись, говорит непритворно взволнованный Большой Босс.

– А урна? Спроси его, что он сделал с урной? – шепчет мне на ухо прагматичный Ален.

– Да, действительно, что ты сделал с урной?

– Урна здесь, со мной.

Его простой ответ приводит нас в замешательство.

И, черт побери, все это оказалось никакой не шуткой и не легендой. Он открывает дверцу письменного стола, достает погребальную урну и аккуратненько ставит справа от компьютера. Вот это да! Ничего себе влипли. В кабинете тихий ангел пролетел, над нами кружится смутно ощущаемый призрак Хеди Ламарр, а Большой Босс, блаженно улыбаясь, наслаждается произведенным эффектом.

– Ладно, – говорит в конце концов Большой Босс и убирает урну с прахом на место. – Это еще не все, но пора приниматься за работу. Я хорошенько подумал и решил, что сделаю этот фильм. Ну а вы-то, вы-то что об этом скажете, Francuzi? – спрашивает он очень серьезно, так впиваясь в нас своими стальными глазами, будто хочет прочесть наши мысли.

Пока не понять, чем все это нам грозит, но сам факт, что Большой Босс пригласил нас к себе и теперь впутывает в свои делишки, кажется мне не слишком-то хорошим предзнаменованием: у него явно в башке какая-то идея насчет нас, а значит, можно опасаться худшего.

– Не знаю, надо подумать…

– Это крупнобюджетный фильм. Ну и как ты собираешься поднять такой проект? – Алену не изменяет прагматичность.

– Вот именно! Много вложишь – много получишь, это закон! А поговорка? «Чем больше – тем лучше». Что, еще не усекли, ребятки?

Нет, мы ничего пока не можем усечь, и тогда Большой Босс раскалывается и выдает нам свой адский замысел целиком. Идея, в общем, проще некуда. Раз уж мы французские режиссеры и сценаристы, нам могут дать грант во Франции, у нас есть имя, есть какие-никакие связи, нам доверяют «Канал+» и «Arte», мы уже делали кое-что для них, короче, если мы присоединимся к проекту, дело будет легче сдвинуть, и все мы неплохо на этом заработаем.

– Весь вопрос в стратегии, в маркетинге, нам нужен кастинг.

Он снова щелкает мышью, и на мониторе появляется Джоди Фостер в обличье Хеди Ламарр. Остается только обратиться к ее агенту через Интернет. Американский рынок – кликни только разок мышкой – и вот он, а с Джоди все будет оʼкей.

– М-да… теоретически это возможно, но беда в том, что никто не доверит мне фильм такого масштаба, – задумчиво отвечает Ален.

Правду сказать, он не слишком ошибается. Если не считать нескольких короткометражек и документальных фильмов, которые нам удалось протолкнуть на кабельное телевидение и которые принесли нам по шестьдесят евро и тридцать центов каждому, а этим едва покроешь расходы на курево за месяц, наш кинематографический опыт в отношении мегабюджетных фильмов несколько ограничен.

– Для этого достаточно малость подсуетиться, а потом – ну кто вам сказал, что мы обязаны снимать это кино? Что нам надо, это получить финансирование по максимуму, а с остальным потом разберемся, – добавляет он, втягивая нас этими своими «мы» и «нам», помимо нашей воли, в собственную авантюру, и изо всех сил бабахает Алена по плечу, словно скрепляя договор печатью.

Мы слегка теряем равновесие. Будущее об руку с Большим Боссом слишком ясно видно: расхищенные миллионы, скандал, Интерпол наступает нам на пятки… И финал: мы вынуждены остаться в Сербии и жить в какой-нибудь глухой деревушке, чтобы не угодить в тюрьму. Неужели мы именно этого хотим?

– Вы все-таки подумайте, Francuzi! Вы подумайте, подумайте хорошенько. От таких проектов не отказываются, такие проекты раз в жизни сами в руки плывут!

Ален соглашается, кивает, да, мы подумаем, но я чувствую, что его уже одолевает хандра. Не хочется быть пессимисткой, только ведь и я не вижу ничего конкретного в предложении Большого Босса, никаких четких очертаний на горизонте, а с какой же радости, зная нашего собеседника, я стала бы предполагать, что весь этот разговор не уйдет в песок и что все у нас не останется как было. У Большого Босса через четверть часа свидание с его бухгалтером, нам пора встречаться с Виктором за очередным заездом «Grand Prix-4», ничего лучше на остаток дня уже не придумать.

5

Проекты Большого Босса – это проекты Большого Босса, в них невооруженным глазом видна присущая ему мания величия, но не надо забывать, что у нас есть и собственные цели, те, ради которых мы приехали в Сербию. Нам надо при поддержке все того же продюсера, а кроме него – цыгана-меломана-миллиардера, игравшего в фильмах Эмира Кустурицы и спонсировавшего кое-какие политические партии, перемонтировать и сократить ряд эпизодов нашей документальной ленты «Золотая труба». А управляться с монтажным столом, принадлежащим Товариществу Капиталистического Производства, как известно, никто, кроме Виктора, не умеет. Снова усадить его за этот самый монтажный стол, да чтобы он работал на нас задарма, совсем не просто, и мы прекрасно понимаем, что ради этого придется жертвовать собой. Нам нужно часами играть в «Grand Prix-4», поглощать на террасе чашку за чашкой турецкий кофе при сорока градусах в тени, гладить Виктора по шерстке, постоянно льстить ему, любить-целовать-к-сердцу-прижимать. Нам нужно то и дело заверять его, что он один, только он один тут на самом деле Большой Босс, что без него эта студия ко всем чертям развалилась бы, не упускать ни единой возможности снова и снова повторять, что он гений, подкармливая его и без того чрезмерно разросшееся эго, причем делать все это лучше при Неше и его парнях. Нам нужно неустанно восклицать: «Ах, что бы мы без тебя делали!», «Без тебя фильму – хана!» (впрочем, примерно так оно и есть), напиваться в стельку ракией с риском впасть в алкогольную кому, ставить на кон свою жизнь, садясь в «мустанга» Дарко, – лишь бы доказать, что «мы все тут с яйцами», при этом ни на минуту не теряя из виду основное: от византийцев можно получить что угодно.

Да, можно – при условии, что ты все перечисленное выдержишь.

Потому что охмурение византийца, уж поверьте, требует закалки и стойкости в любых испытаниях.

После нескольких молчаливых заездов, проходивших при полной концентрации внимания на мониторе, Виктор, как обычно выигравший, – а как ему не выигрывать, если он по десять часов в день не отрывается от этой игрушки? – предлагает нам сделать перерывчик, чтобы выпить кофейку на той самой терраске при тех самых сорока в тени. Нет, сегодня нам повезло: сегодня градусник показывает всего тридцать семь! Такое благоприятное для организма снижение температуры воздуха позволяет нам собрать последние мозги в кучку и попытаться объяснить Виктору снова всю важность и необходимость нескольких сокращений в материале: они-де оживят сюжет нашего, признаться, несколько затянутого фильма, и тогда нам удастся убедить руководство телеканала в том, что пора бы пополнить наш банковский счет, который уже почти полгода как заморожен. Для начальства нужно найти достойные аргументы, а мы уже бог знает сколько топчемся на месте, ни разу толком не затронув самого существенного.

Однако Виктор не дает нам времени самим подойти к проблеме, он нас опережает:

– Ну так что, Francuzi, как поступим с «Золотой трубой»?

И тут же добавляет, что фильм длинный, слишком длинный, и нам надо его сократить по меньшей мере наполовину, если мы хотим, чтобы он смотрелся.

Здесь-то местоимения первого лица множественного числа дают нам фору, нет, положительно, день выдался совсем неплохой!

– Да, конечно… Мы… именно так… мы…

– Мы совершенно с тобой согласны, Виктор, – берет ситуацию в свои руки Ален. – Ты был прав с самого начала. Нам надо вырезать несколько эпизодов. (Подтекст: и только ты один можешь это сделать.)

На наших лицах появляется соответствующее обстоятельствам выражение.

Виктор с глубокомысленным видом хмурит брови:

– Вы сколько еще пробудете в Белграде?

Секунды, прошедшие до этого его вопроса показались нам бесконечными.

– Месяц.

Отвечаю как оно есть, искренне, не задумываясь.

Ох, как лопухнулась…

Виктор делает широкий жест:

– А-а-а… ну, тогда у нас полно времени…

И ссылается на свой более чем перегруженный график, в том числе и на запланированную поездку с Дарко в Гучу, где предстоят трехдневные танцы на столе без минутного протрезвления. Короче, Виктор, как ему свойственно, намерен потомить нас ожиданием. Заниматься делами, когда ему взбредет в голову, когда ему покажется, что пора. Требования производства на телеканале, равно как и проблемы хронометража, связанные с частотами западных кабельных сетей, явно его не интересуют. Ничего мы с монтажом не решили, и я чувствую вдруг, что голова моя становится совершенно пустой. И на меня наваливается такая усталость, какую и вообразить-то невозможно.

6

Прошло несколько дней. Ладно, если уж честно, мы решили немножко отдохнуть и хоть на какое-то время прекратить наши утомительные посещения ТКП.

Расположенный на двух последних этажах старого дома офис Товарищества Капиталистического Производства представляет собой ультрасовременное служебное помещение с прекрасным видом на Дунай. Все проемы в нем остеклены. Финансировала переустройство партия Милошевича. Сделали ремонт, обставили офис, ориентируясь на «open space»[24] студии «Warner Brothers» в Лос-Анджелесе, разместили на ста квадратных метрах энное количество iMacʼoв.[25] Единственное, что отличает белградскую контору от ее калифорнийской модели, – чистошерстяные ковры (да и то по причине полной невозможности достать в Сербии какой-либо ковер, кроме синтетического) заменили плиткой под мрамор да обставили все отсеки письменными столами из клееной фанеры эпохи Тито вместо предлагавшейся проектом дизайнера мебели из индонезийского тикового дерева Кабинет Большого Босса, где царят лакированный металл и дымчатое стекло, а над солидным директорским креслом с выгравированным на спинке логотипом ТКП висят фотографии голливудских звезд 30-х годов, расположен в глубине и отделен от общего зала застекленной же дверью.

Все это находится на предпоследнем этаже здания, а верхний этаж Большой Босс отвел под гигантскую монтажную, битком набитую весьма впечатляющим оборудованием. Компьютеры с плазменными мониторами всегда включены, и при виде их кажется, что перед нами командно-диспетчерский пункт, которым прямо в полете управляют окончательно свихнувшиеся штурманы. Продлевает всю эту красоту большой балкон. Июльский зной дает о себе знать, и в монтажной – несмотря на наличие пусть и допотопных, но все же кондиционеров – так нестерпимо жарко и душно от щедро льющего лучи сквозь стеклянные стены солнца, что плавятся мозги.

Впрочем, плавятся они в этом городе всюду, и потому мне потребовалось время, чтобы достать из сумки давно уже дрожавший от нетерпения и всячески призывавший меня мобильник. Оказывается, это совершенно растерянная, сбитая с толку Ивана: Большой Босс ищет нас и нигде не может найти, у него новости, касающиеся Хеди Ламарр, и ему надо с нами встретиться, ASАР,[26] максимум через час, чтобы обсудить наши планы.

– Наши планы?

Ну и в результате мы с Большим Боссом и неким Мирославом – громадного роста качком, этаким «властелином войны»[27], сделавшим себе состояние на контрабандных сигаретах, – занимаем в разгаре знойного дня места в какой-то моторной лодке. Мне достаточно было увидеть внушительных размеров золотой православный крест, который болтался у Мирослава где-то посреди внушительных размеров груди, как на память сразу же пришли рэперы из Бронкса – и я поняла, что здесь тяжелый случай, тяжелый и опасный.

Испытывая свою и нашу отвагу, Мирослав намеревается продемонстрировать мощь своего скутера, – решительно, это в Сербии просто мания! Стрелка спидометра трогается с места, и мы – кто с распущенными волосами, кто с бритым черепом – несемся по воде к тихой гавани, к чему-то, напоминающему бревенчатую избушку на пустынном берегу реки. Место определенно глухое – случись с нами что, в жизни никто бы не нашел. Представляю себе заголовки парижских газет:

ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НА САВЕ ДВУХ FRANCUZI

Но вот мы наконец размещаемся за шатким деревянным столиком. Дачную беседку, увитую зеленью, со страшным скрипом удерживают на плаву две огромные проржавевшие бочки из-под бензина. Гигант Мирослав наливает нам в стаканы ракии до краев, теперь все это надо выпить до дна. Прямо над нами пролетает «зодиак»,[28] и мы с Аленом уже подумываем о том, не стали ли жертвами галлюцинации, но Мирослав быстро рассеивает наши опасения, сообщив, что «зодиаки» над Савой – дело обычное. И вообще в Сербии возможно все, так что никаких проблем, nema problema. Нас восхищает конструкторская мысль создателей этой штуки, которую они наделили способностью перемещаться по воздуху, мы обсуждаем научно-технический прогресс и человеческий талант, все раздвигающий и раздвигающий границы изобретательства.

Несколько стаканов ракии спустя Мирослав, Большой Босс и Francuzi – уже самые лучшие друзья на всем белом свете. Подарок судьбы: Мирослав оказался фанатом «киношки».

– Я друг Франции, Годар, Пигаль, Луи Маль,[29] Мулен-Руж. Да здравствует Франция! – Он радостно сваливает малоподходящие одно к другому понятия в общую кучу и тяжелой своей ручищей хлопает по спине Алена. – Ну и что вы тут делаете, в этой дерьмовой стране, Francuzi? Ха-ха-ха!

Разговор сворачивает на наш проект, и Большой Босс принимается с типично сербским напором навешивать лапшу на уши. Он сыплет цифрами, определяя стоимость фильма с точностью до миллиона и называя стратегию «тщательно выверенной», он говорит, что сценарий пока не готов, но пишется, ясен пень, в обстановке полной секретности… Он намекает – как на главную тайну – на принципиальное согласие Джуди Фостер, и наш проект внезапно превращается в тот самый фильм Алена, самого клевого сейчас из французских режиссеров. Не случайно же французская сторона с ходу клюнула на проект, она страшно, страшно заинтересована. Мирослав слушает всю эту фигню с потрясающей серьезностью. Да-да, это дело он туго знает, ему давно остоелозили дурацкие американские боевики, американский империализм и этот кретин Буш, Хеди Ламарр – это классный проект, настоящий, дьявольски грандиозный, а он, Мирослав, обожает бросать вызов. В Сербии возможно все, Хеди Ламарр – верняк, прямо джекпот, и Мирослав отмоет свои бабки, nеmа problema, никаких проблем.

И, выпалив все это одним духом, Мирослав – сам не понимая, каким образом до этого дошел, – встает, выходит и возвращается с чемоданчиком, набитым долларами. Вот – для начала, можем считать, что финансирование проекта уже идет. Мы с Аленом мгновенно трезвеем и сразу перестаем смеяться.

– Теперь можно работать! Когда есть деньжата – тебе сразу начинают верить, – говорит Мирослав, закрывая чемоданчик и медленно двигая его по столу в направлении Большого Босса, которому он смотрит прямо в глаза…

Мы уже не в дерьме.

7

Став обладателем чемоданчика с баксами, Большой Босс решает взять быка за рога и для начала ставит на уши всю студию. Он собирает свою шайку и заводит привычную песню, включая в нее на этот раз в том числе и любимый слоган дяди Владана: «Мы, собственно, чем тут занимаемся – дрочим или что делаем?» Народ тут и впрямь мышей не ловит, ну что ж, начиная с сегодняшнего дня мы будем вкалывать: Виктору надо сделать сайт в Интернете, что ему было велено Большим Боссом уже полгода назад и к чему он, разумеется, даже и не подумал приступить; что до Иваны, ей давно пора бы заготовить себе не такой вольный наряд, чтобы принимать наших будущих клиентов… Короче, отныне Большой Босс требует от сотрудников чуть побольше профессионализма и куда меньше разгильдяйства.

Организуется пресс-конференция, где нам с Аленом поручено представить то, что стало нашим будущим проектом, нескольким журналистам из «Глaca», «Данаса» и «Политики». За час до этой пресс-конференции мы провели совещание на двоих, все обсудили и решили, что надо, прав Большой Босс, создать вокруг нас пресловутый buzz[30] – этот buzz и станет главным фактором и движущей силой успеха. Как только мы прославимся и о нас станет трубить пресса – мигом найдутся другие спонсоры, и деньги потекут к нам сами.

– Это как в шахматах, – говорит Большой Босс. – Двигаешь вперед пешки – и ждешь. Step by step.[31]

Раз мы, сами того не желая, втянулись в игру, почему бы не попробовать добиться невозможного, сделав для этого все от нас зависящее? Если для журналистов организована презентация проекта – значит, проект существует. Эффект от презентации потрясающий. «Глас», «Данас» и «Политика» дико вдохновляются Хеди Ламарр, красавец Ален ловит от этого свой кайф: некоторых журналисток пленяют его осанка и его стрижка под Хью Гранта периода лохматости, они покорены моим другом и после пресс-конференции только что не выстраиваются в очередь за автографом.

Идут дни – наша известность растет, да еще как растет. Мобильник звонит не умолкая, и у нас ни минуты свободной. Buzz оказался чрезвычайно плодотворной идеей: бесконечные интервью следуют одно за другим, мы заняты по горло, нас домогаются со всех сторон, даже Владан домогается: он, будучи главой Лиги, несколько дней назад занялся организацией митинга протеста против незаконной продажи одного из наших земельных участков, на который позарилась «банда сволочей», и мы ему нужны на этом митинге.

Пресловутый участок находится прямо напротив парка Калемегдан,[32] рядом с ним возвели когда-то резиденцию сербского короля, которую нещадно бомбили во время Второй мировой немцы и на фундаменте которой сейчас стоит пиццерия, переданная Милошевичем по договору о найме знаменитому аккордеонисту Казничу. Казнич же, начав с этой пиццерии, через посредство подставной фирмы «Изра-Азия» выиграл за понюшку табака грандиозную, возможно даже, одну из самых доходных из всех своих операций с недвижимостью.

– Оооо, эта говеная страна! Оооооо, эта банда сволочей и идиотов! Черта с два! Не дождутся, я им не дам себя поиметь, этим пидорам! – без конца повторяет Владан, у него уже не осталось сил терпеть.

Ну и вот уже мы на площади перед пиццерией, соседствующей, напоминаю, с парком Калемегдан, мы стоим с мегафоном у рта и транспарантами в руках, скандируя «Lo-po-vi! Lo-po-vi!» – по-нашему это означает «Во-ры! Во-ры!» Солнце в зените, весь Белград в испарине, и нам очень трудно расшевелить членов Лиги, числом менее сотни. Они пришли, как приходят на встречи бывших одноклассников или однополчан, несчастные лишенцы, ставшие за годы коммунизма бесчувственными, ни во что уже по-настоящему не верящие, но тем не менее не до конца потерявшие надежду. Они глядят на меня и Алена, они наблюдают за тем, как мы с Аленом суетимся, их забавляют наши усилия, им интересны наша молодость и наша способность заряжать электричеством толпу.

– Только подумаю, что мы тут жопу рвем ради них, – злится Ален, – прямо хоть плачь, нет, ты взгляни, взгляни на эту толпу убогих! Ну и что ты хочешь сделать с этими мертвыми душами? Гиблое дело!

Да уж, тут было отчего всерьез психануть, из всех собравшихся на площади мы единственные выкрикивали лозунги – остальные просто глазели. В конце концов взорвалась и я сама. И обрушилась на эту инертную массу, на этих безмозглых баранов: да проснитесь же вы, черт вас побери совсем, да вякните хоть раз, елки-палки, не видите, как вас тут имеют в бабушку и в бога душу мать, что ли?

И надо же – мои призывы возымели действие! Раздались голоса, их подхватили другие, и полицейские, окружавшие нас кольцом и поначалу вполне равнодушные, почти занервничали.

Наконец появились пресса и телевидение с камерами. Вечером информацию передали даже в главных, восьмичасовых, новостях! Можно было увидеть крупный план Владана, излагавшего свой протест очень точно и очень внятно. Он был словно бы и не он, он словно бы подчинялся какой-то силе, и сила эта управляла им, а не он ею. По всей видимости, события хорошенько его подхлестнули. Пользуясь хорошим настроением дяди, мы, с общего согласия, предложили ему заняться политикой. Есть вакантное место, а он президент Лиги, в которой все-таки по всей Сербии двадцать тысяч членов, а этим нельзя пренебречь. Надо сорганизоваться, объединиться в партию, вызвать волну. Учитывая нынешнюю ситуацию, политика для бывших собственников – единственный вариант спасения своего имущества. Другого способа нет. Если они, конечно, на самом деле хотят его вернуть. Обуреваемый черными мыслями Владан, нахмурив лоб, долго качал головой, потом тяжело вздохнул и сказал, что политика – занятие не для него.

– Нет, я не могу участвовать в этом бардаке, вы думаете, я здесь зачем – дрочить, что ли?

И вот уже он снова начинает нервничать, и вот уже он уставился на меня своими выпученными зелеными глазами, как будто я сказала нечто до беспредела чудовищное, и вот уже он, как обычно, уходит в сторону, говоря о семье – вечном, обширном и неисчерпаемом источнике конфликтов.

– Нет, в самом деле, можешь мне сказать, какого черта твоих папочку и мамочку понесло отдыхать на Миконос, когда я в этом крысином логове один-одинешенек сражаюсь за справедливость?

И дальше:

– У меня два года не было женщины, я похудел на десять кило и выкуриваю по четыре пачки «Lucky Strike» в день! Может, вы считаете, что это нормально?

Мы, подмигивая друг другу, делаем соответственное обстоятельствам выражение лица, сочувствуем и поддакиваем дяде, и он довольно быстро успокаивается. А спустя несколько минут признает, что да, никаких сомнений, политика – единственное средство, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. И наконец, последний раз вздохнув и последний раз покачав головой, обещает нам подумать, но не забывает при этом помянуть напоследок говеную страну и банду сволочей.

С этими добрыми словами он встает и крепко сжимает нас в объятиях, пожалуй, чересчур крепко. Нам в его неловких, истинно мужских объятиях ужасно неудобно, но ежу понятно, сколько в них чувства, да к тому же, отпустив нас, он говорит, что мы славно поработали на митинге и ему это приятно, ему очень, ему безумно приятно видеть, как мы сплачиваемся, оказавшись лицом к лицу с противником. А заключив вот так нашу беседу, он легким шагом возвращается в комнату, служащую ему кабинетом, чтобы написать на компьютере донесение в посольство Соединенных Штатов с итогами сегодняшней акции. Только США и способны защитить имущество любого американского гражданина за границей; на то, что Франция и Брюссель окажут на эту братию давление, нечего даже рассчитывать: у тамошних господ другие приоритеты, я ожидать можно только того же, что всегда, – перекладывания самым подлым образом ответственности друг на друга. А решений – никаких!

Стоит нам выйти из любой комнаты, Владан неукоснительно закупоривает ее из страха, что присланный бандой сволочей полицейский агент явится ночью его прирезать, потому Ален сейчас, не забыв выбросить горы окурков из расставленных там и сям пепельниц, сразу же распахивает окна гостиной – проветрить, а я машинально нажимаю на кнопку выключенного перед акцией мобильника и обнаруживаю уйму голосовых сообщений.

За истекшее время скопились:

– сообщение от Большого Босса: «Нам надо переговорить немедленно. Мне удалось связаться с Джоди, она загорелась сюжетом и хочет как можно скорее прочесть сценарий»;

– и еще одно – от подружки-артистки, сербиянки, живущей в Париже, наверное, самое длинное из всего собравшегося: «Привет-привет, это Стана, я в Белграде, только что закончила сниматься у Жан-Жака Лe Во в фильме „На продажу“ – ну, в этом, о сети проституции на Балканах, я тебе говорила, помнишь, полнометражный, я там играю югославскую путану… Это было классно, и кино просто классное, ладно, короче, все уже уехали, а я осталась тут, позвони мне, мне столько надо тебе рассказать, не представляешь, пока-пока!»;

– вопрос от мамы и папы с Миконоса: как прошел митинг;

– информация от Иваны: Большой Босс назначает нам свидание в ТКП завтра в десять утра;

– еще одна информация от Иваны – с переносом времени встречи на час;

– и еще одна информация от Иваны, отменяющая встречу (мы можем прийти днем, но в любом случае она еще позвонит);

– и совсем другая информация – от Милорада, экскурсовода туристического автобуса, с которым мы поболтали во время митинга: он уже обработал сделанные днем снимки, выложил их в Интернете, и мы можем их посмотреть на его сайте – www.geocities.com/Milorad-Pavlovih;

– уведомление от Виктора – он раздобыл новую многосерийную игру под названием «Mortal К»: «Там жуть какая смертельная битва, Francuzi, просто жуть, вам понравится!»;

– толстый, толще не придумаешь, намек от Клотильды Фужерон с канала «Arte» на то, что пора бы нам закончить монтаж «Золотой трубы»;

– приглашение от Шарля-Анри Т.: советник французского посольства в Белграде ждет нас на традиционном празднике в честь 14 июля;

– еще приглашение – помирающие со смеху Дарко и Виктор предлагают покататься на «мустанге»: «Вау! Вау! Нет, это брехня, что вы боитесь, вы же не боитесь, a, Francuzi? Ну-ка, признавайтесь! Bay! LOL! LOL!!!»;

– и еще одно приглашение, теперь от Зорки, директрисы Центра очистки культуры от загрязнений, – на предпремьерный прогон спектакля шведской труппы;

– признание от друга семьи Катарины, увидевшей Владана в вечерних новостях: «Я не осмеливаюсь его беспокоить, зная, как много он работает, но прошу вас передать, что он выглядел прекрасно и очень достойно!»;

– еще признание – от Зорана, моего kum’а, все, у кого есть kum, поймут, о чем это я, kum – это навсегда, kum с тобой в жизни и в смерти, он некто вроде духовного крестного, которого семья выбирает за его высокие моральные качества, а он в обмен должен оказывать услуги, это неразрывная, передающаяся из поколения в поколение связь, потомок kumʼа уже просто автоматически, хочет он того или не хочет, делается kum’ом твоего потомка, и так далее, и так далее… Довольно скоро kum’овство становится тягостной обузой, превращается в путы… Ну так, стало быть, мой kum сообщает, что всей душой с нами, но, к сожалению, не смог приехать поддержать наш протест и – чтобы заслужить себе прощение – приглашает нас на художественный перформанс;

– …ну и наконец, что-то такое от Снежаны, звездной ведущей телевидения КГБ, принадлежащего Казничу (тому самому знаменитому аккордеонисту, ставшему бизнесменом который хочет оттяпать наши семейные владения): Снежана наслышана о нас от знакомьте журналистов и хотела бы встретиться с Francuzi, чтобы обсудить известный кинопроект, а может быть, если получится, сделать подробное интервью в том числе и об акции, такое своеобразное, настоящий портрет, так что если мы можем позвонить ей и условиться о месте и часе встречи, будет с нашей стороны очень-очень мило, спасибо…

Отключаюсь – на меня навалилась дикая усталость.

– Эй, что там такое? – спрашивает Ален. – От кого?

Неопределенный жест одной рукой, другая протягивает мобильник. Последнее, что я услышала, меня несколько озаботило. До сегодняшнего дня нам небывало везло: Владан не подозревал, с кем мы встречаемся, нам удавалось проскользнуть сквозь ячейки сети, и журналистам не приходило в голову увидеть какое-то родство между моим дядей и Francuzi. Послание Снежаны и ее предполагаемое «подробное интервью» могли сильно испортить весь расклад. Кажется, я уже не управляю ситуацией, у меня в голове все смешалось, но что поделаешь, это опять-таки Tranzicija – странная окрошка из сосуществующих стилей жизни, шагающих плечом к плечу по дороге Демократизации в светлое… нет, скорее, в темное будущее. А поскольку в Сербии возможно все, не должно быть никаких проблем из-за соприкосновения с диаметрально противоположными друг другу вселенными, в любом случае из-за царящей здесь невыразимой путаницы все каким-то способом перемелется, и, даже оказываясь не всегда способными действовать как нужно и не всегда все понимая, мы, нельзя не признать, так или иначе в конце концов вполне приспосабливаемся к существующему положению вещей.