Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Президент поднимает свой бокал: «До дна?» – и выпивает до дна еще до того, как мы пригубим. Следуем его примеру. М-да, градусов тут под девяносто. А он уже снова наливает нам вровень с краями – пора поговорить серьезно.

Клеопатра достает из голубого пластикового пакета переплетенный сценарий Алена, кладет его на низкий столик красного дерева, столешница отделана мозаикой, имитирующей шкуру пантеры. Долгая пауза. Президент берет сценарий, с вдохновенным видом взвешивает его на ладони, рассматривает, словно бы оценивая, потом возвращает на место.

Мы все не отрываясь смотрим ему в рот. Проходит как минимум полминуты, и наконец он торжественным тоном изрекает:

– «Хеди Ламарр» – неплохое название.

И снова выпивает залпом свое странное пойло, и снова мы следуем его примеру.

Интересно, сколько бокалов я смогу осилить… Три, четыре, не больше… После этого я уже ни за что не отвечаю. Жидкость, которую так и не удалось идентифицировать, обжигает мне горло, щеки начинают гореть, на глазах выступают слезы. И ведь тут не смошенничаешь, не выльешь это в цветочный горшок, не притворишься, что выпила. Я уже в кусках, не надраться в стельку просто невозможно.

А президент, глядя в глаза Большому Боссу, опять наливает. Президент пьет профессионально, нам за ним не угнаться. На лбу Большого Босса мелкие капельки пота, он отпивает по глоточку, стараясь не потерять контроля над собой. У Мирослава туманный взгляд, на Клеопатру нападает кашель.

– Эй? Что тут такое? Что происходит? – спрашивает заплетающимся языком ошарашенный Ален.

Он с трудом выговаривает слова, и они выходят из его губ деформированными, растянутыми в длину. Еще несколько бокалов – и он созреет, еще несколько бокалов – и опять без алкогольной комы не обойдется.

– Значит, вы хотите, чтобы я подключился к вашему проекту, вошел в долю? – интересуется президент и умолкает. Потом задает следующий вопрос: – Ну и скажите тогда, зачем мне это надо?

Гробовая тишина, президент сам нарушает ее каким-то гиеньим смехом. Цеца и футболист, который до тех пор был поглощен каким-то журналом с фотографиями пышногрудых красоток в сладострастных позах, тоже смеются.

Мы смотрим на них растерянно, ничего не понимая.

– Блядь, они дурачат нас, что ли? – восклицает Ален.

Внезапно Большой Босс и Мирослав – будто отвечая президенту и остальным, – в свою очередь разражаются громовым хохотом. Мы с Аленом, совершенно выбитые из колеи, переглядываемся.

Черт побери, они тут что – совсем уже в уме повредились?

На несколько секунд образуется пролом во времени, и нас швыряет в другое измерение. Потом, по-прежнему ничего не соображая, обнаруживаем, что все снова срослось: собравшись с силами, Большой Босс на все лады расхваливает фильм, обрисовывает персонажей, покоряя слушателей как никогда. Он превзошел себя. Прирожденный рассказчик, Большой Босс изображает наше кино триллером с такой шпионской интригой, что просто дух захватывает, и – чтобы придать пикантности – с такой знойной страстью между артисткой и ученым-пианистом, автором метода распространения электромагнитных волн без проводов, что дух захватывает еще пуще. Его монолог – великое искусство, помноженное на высочайший профессионализм. Господи, какой же он мастер своего дела, Большой Босс, когда ведет игру, можно считать, что «Оскар» и «Золотая пальмовая ветвь» у нас уже в кармане, восхищенно шепчет Ален. Нет, шутки в сторону, все смотрят на него как завороженные, включая Francuzi, которые отредактировали сценарий покойного Саши. Как он превозносит текст, как он в нем разбирается, наш Большой Босс! Он запросто кого хочешь за пояс заткнет, и спокойненько так, даже и виду не подав, что испытывает на самом деле. Ален наскоро записывает в блокнот несколько уточнений и изменений с твердым намерением переработать сценарий в новом ключе.

Президент смотрит прямо в глаза теперь уже нам и спрашивает:

– Сколько?

Честно говоря, мы захвачены врасплох. Никто до сих пор и не подумал о реальных цифрах бюджета.

– Так сколько вам нужно, чтобы сделать это кино? – повторяет он весьма серьезно.

Большой Босс, ничуть не смутившись и развивая достигнутый успех, называет число даже и не знаю со сколькими нулями – совершенно безумное.

Я перестаю дышать, но сердце бьется с такой скоростью, что это становится опасным.

– Идет! – ни на секунду не задумавшись, восклицает президент, и в синхронном порыве он и Большой Босс сталкивают ладони, окончательно скрепляя таким образом данное слово.

Партнерство с почетным президентом Черногории! Сказали бы мне такое совсем недавно…

– Готово дело, – радуется Клеопатра и – чрезвычайно восторженным голосом, потряхивая челкой, предлагает: – Чокнемся, друзья, выпьем за «Хеди Ламарр»?

– За «Хеди Ламарр»! – хором поддерживают тост почетный президент Черногории, Большой Босс, Мирослав, Цеца, футболист и – Francuzi!

Дальше ничего не помню, ударная волна гасится встречной, ну и, конечно, перебрала я этой, девяностоградусной…

Одна за другой в кают-компании появляются полуголые спонсорские телки, появляются и исчезают, это похоже на модное дефиле. Некоторые из них, покачивая бедрами и задом, скрываются в каютах, не обратив на нас ни малейшего внимания, идем, дескать, себе по своим делам, а вас в упор не видим. Мы смотрим, как они шествуют мимо, и эти спонсорские телки кажутся нам далекими и недоступными созданиями, эстетическим наслаждением для глаз. Наверное, в этом состоит одна из ролей, которые им назначено играть здесь, остального даже и вообразить не решаюсь.

Теперь президент говорит о необходимости зачислить в киногруппу его брата-оператора так, словно это для фильма важнее всего, излагает братнин curriculum vitae[93] весьма сосредоточенному Большому Боссу и Мирославу, который не очень-то понимает, что это за должность такая «кинооператор», но ему интересно узнать.

– Естественно, брата-оператора надо зачислить, – соглашается Клеопатра.

Цеца снова требует себе роль, потому что ей тоже есть что вложить, да-да, у нее есть капитал, и он куда больше, чем можно себе представить, особенно после гибели ее дорогого Аркана. И вкладывать деньги в киношку, разумеется, куда приятнее и забавнее, чем в ультранационалистическую партию. Футболист, скручивая себе косячок, кивает.

Звонит мобильник. Это совсем потерявшая голову Ангелина. Из последних сил сгребаю в кучку все свои уцелевшие нейроны и понимаю, что она нас уже давно и повсюду ищет. Она уезжает на съемку «Милены» в микроавтобусе с Вуком, Стояном, механиком и Мистером X, она умоляет нас не бросать ее, она дает понять, что если мы додумались таким способом отомстить ей, если это только из-за «мерседеса», то с ним nema problema, она уже все уладила с продюсером. Смотрю на часы. Батюшки, уже полвосьмого вечера, и мы совершенно забыли о начале смены. Чтобы выиграть время, начинаю склочничать:

– Мы согласны только на «мерседес» с шофером, кондиционером и с опускающимся верхом.

– Чтооо? – стонет на той стороне волны просто-таки убитая (по голосу слышно) Ангелина. – Вы в гроб меня вогнать хотите, а, Francuzi?

– Только с опускающимся верхом и никакой другой, – требую я не просто нагло, но на грани садизма.

Она загнана в угол, она уступает:

– Да-да, хорошо, будет «мерседес» с опускающимся верхом.

Пользуясь ее состоянием, осведомляюсь, что она думает насчет эпизодов с Аленом, снимать которые предполагается около двух часов ночи, – съемка-то ведь, скорее всего, начнется ближе к четырем, вспомни, вспомни, насколько Нелле наплевать на расписание! Оказывается, и с этим все легко уладить.

– Ладно, тогда мы приедем к часу, Ангелина. Бессмысленно торчать на площадке, ничего не делая, особенно тем, у кого даже вагончика еще нет, – добавляю я громче, чтобы все слышали.

– А наша квартира с видом на море? – вмешивается, чеканя каждое слово, Ален. – Нам нет никакого резона отказываться от нашей квартиры с видом на море! Она в контракте записана!

Мы быстро усвоили урок: никогда не надо сдаваться раньше времени.

– Хорошо, – уступает раздавленная в лепешку Ангелина. – Все что хотите, но я могу рассчитывать на вас, Francuzi?

– Nema problema!

Отключаюсь, куда более уверенная в себе чем в начале разговора. Ради имиджа потенциальной кинозвезды стоит немного потрудиться, а окружающие, судя по всему, считают, что я веду себя совершенно нормально.

Мы еще несколько часов пьем за «Хеди Ламарр», за клип Цецы, который она намерена снять на яхте президента и в котором намерена занять девок с силиконовыми сиськами, за будущую карьеру Алена, актера в фильме «Милена» и постановщика фильма «Хеди Ламарр»…

– Ты породишь на свет шедевр, – предсказывает президент.

Клеопатра раздумывает, где лучше купить виллу – в Санта-Монике или в Беверли-Хиллз, но в конце концов выбирает Бель-Эр, самое шикарное и самое безвкусное место на земле. Само собой – самое дорогое. Но с теми бабками, какие у нас будут, можно не скупиться.

И тут вдруг в кают-компании появляются пятеро мужчин с девятимиллиметровыми пабеллумами в руках. Без минутного колебания, так, будто они давно все отрепетировали, люди с парабеллумами распределяют между собой пространство. И вот уже одна пушка наставлена дулом на президента, остальные – проследив за передвижениями новоприбывших, только слепой бы не заметил – держат на прицеле каждого из нас. Мы понимаем, что влипли.

Едва мы успеваем это осознать, как на пороге вырастает еще один мужчина – в кожаном пальто до лодыжек, в черных очках, с напомаженными волосами. Вид у него дико надменный, смотрит он на нас свысока. Не говоря ни слова, он нас изучает, от чего напряжение вырастает еще на градус, потом обращается к президенту по-итальянски: то ли речь произносит, то ли чем-то грозит, а может, попросту объявляет, что сейчас нам всем абзац.

Мы не шевелимся. Все полностью протрезвели.

Президент – так же, по-итальянски, – отвечает нежданному гостю, в свою очередь меряя того взглядом, – прямой, ничуть не оробевший. Слово за слово, они начинают спорить, возможно, даже ссориться. Пушки по-прежнему направлены на нас, эти пятеро невозмутимы, какие-то машины, какие-то роботы, готовые повиноваться и убивать, кого прикажут. Ален кладет руку мне на колено, чтобы не дрожала нога. И вдруг человек в длинном пальто снимает очки и разражается хохотом. Несколько безумным хохотом. Дула парабеллумов опускаются, и главарь банды с президентом, смеясь, кидаются друг другу в объятия, хлопают друг друга по спине.

– Если это шутка, мне она кажется совсем не смешной, – глухо говорит Ален.

Я в ступоре. Не могу думать, тем более – хоть слово из себя выдавить, чувствую себя так, будто у меня в мозгу произошло короткое замыкание.

А президент объясняет, что Грека никакой не гангстер и не убийца, он всего лишь постановщик клипа Цецы, а эти мужики с парабеллумами – обыкновенные статисты. И все это была попросту репетиция клипа, проверка готовности такая перед завтрашней съемкой.

– Признавайтесь-ка, вы ведь струхнули, Francuzi? Вы ведь поверили и чуть в штанишки не наложили, а?

Новый приступ гомерического хохота.

И сразу же, не дожидаясь нашего ответа, начинает спрашивать, был ли он, по нашему мнению, убедителен в роли типа, которого вот-вот кокнут; он, видите ли, в глубине души уверен, что у него настоящий актерский талант. Он страстный поклонник Аль Пачино и Де Ниро и, если бы захотел, мог бы тоже стать великим артистом.

Я никак не приду в себя. Я же и впрямь поверила во всю эту бредятину, я уже видела нас на полу, в луже крови, изрешеченных пулями, я уже видела крупные заголовки в черногорских и сербских газетах, в «Политике», «Глace», «Новостях», «Стар», хрен знает еще каких. Я видела заметки, посвященные сенсационному событию.

«Почетный президент Черногории убит на собственной яхте во время сведения счетов между спонсорами. Почетный президент Черногории спекулировал сигаретами, контрабанда принесла ему свыше трех миллиардов евро. В деле замешаны апулийская Сакра Корона Унита, неаполитанская Каморра и даже сицилийская мафия. Но при чем тут двое подданных Франции, эти Francuzi, зачем они были здесь? Следствие продолжается…» – все это неизбежно появилось бы на первых полосах ежедневных газет.

Внезапно чувствую, что напряжение спадает, я вымотана, слабость ужасная. Ощущения те же, как когда я однажды сперла в супермаркете белье, – страх, какого до того в жизни не испытывала, а потом вся – как сдутый шарик.

– Слушай, этот президент совершенно свихнутый, нормальный человек такого не проделает. Зато мы теперь хоть понимаем, во что влезли, – шепчет Ален, наливая себе порцию крепчайшего, но так и не опознанного напитка. – А хуже всего то, – продолжает он, осушив бокал до дна, – что все это вполне могло случиться на самом деле.

Эта последняя его фраза дает мне обильную пищу для размышлений.

Цеца, чьи размышления дальше дальнего от моих, сушит свой мозг, втягивая в себя дорожку кокаина, футболист, которого вряд ли ожидает блестящая карьера, если судить по тому, сколько дряни попадает в его организм через ноздри, следует ее примеру, Грека и его статисты тоже не теряются.

А Большой Босс, Мирослав и Клеопатра как ни в чем не бывало продолжают – с того места, где он был оборван вторжением псевдобандитов, – разговор о «Хеди Ламарр». Сейчас они с такой предельной серьезностью анализируют сценарий, как будто им уже поручили провести отбор для фестиваля. Важно понять, превосходит ли он остальные: ведь если снятому по этому сценарию блокбастеру и не суждено перевернуть кинематограф, то нашу-то судьбу – наверняка.

В эту минуту я понимаю, что мы поднялись на вершину горы, казавшейся нам неприступной, что все стало более чем конкретно с чертовым фильмом, который придется-таки снимать, и с кучей неприятностей и осложнений, которые только начинаются.

– Нам придется-таки снимать этот чертов фильм, – вторит моим мыслям Ален в некоторой панике от того, что его теперь ждет.

– Надо держаться, – с ученым видом заявляет Клеопатра, почувствовав, что Ален еле сдерживает дрожь, и стараясь опередить его тревоги и сомнения. – Постараешься – и будешь великим режиссером, никуда не денешься. И никаких причин беспокоиться, потому что все возможно.

Не знаю, верит ли она на самом деле в то, что говорит, или пытается себя убедить, но в талант Алена верит точно, и сейчас она похожа на человека, который поставил на лошадь всё, убежденный, что лучше ее нет на свете. А ведь это главное: показывать, что веришь. Потому что в итоге не только мы втянуты в игру, но и все постепенно становится на место, ну, почти все.

Клеопатра принимается развивать перед нами теорию о том, что, поскольку решающий вклад вносит мысль, надо готовиться к работе над своими мыслями. И предлагает нам координаты очень, очень просветленного гуру, который живет в пещере на вершине горы, где-то в Индии, да-да, тот самый, это к нему ездили Казнич, Мира, жена Милошевича и ее молодой любовник.

Я улыбаюсь, делая вид, что согласна, но глазами ловлю взгляд Алена. Надо его, насколько можно, успокоить, отогнать от него страх, хотя тот же самый гибельный страх медленно, но верно растет во мне самой.

И выпиваю до дна новый бокал адского пойла.

33

В полдень голос долгоногой Иваны, записанный на автоответчик сотового, доносит до меня новость: Дарко и Виктор погибли в автокатастрофе на обратном пути из Гучи, где три дня пили по-черному, не спали, плясали полуголыми на столах, хлопая в такт звукам труб, выбирали лучшую из них, Золотую Трубу, и вот на повороте – бац! – при скорости двести километров в час врезались в бензовоз. «Мустанг кобра» сразу же взорвался, буквально разлетелся на кусочки, начался ужасный пожар, погибли и другие водители тоже, огромное количество жертв, и раненых тоже много. Трагедия, настоящая трагедия. Все СМИ во главе с телевидением КГБ рассказывали об этой драме, показывали кошмарные кадры с места взрыва, комментировали, вот так и она узнала о том, что произошло, говорит Ивана, еще не оправившаяся от потрясения.

Я сразу же бужу Алена. Кричу:

– Они погибли! Они погибли!

– Кто? Кто погиб? Что случилось? О чем ты? – волнуется Ален, а я тем временем названиваю Большому Боссу в отель «Александр». Оказывается, они с Мирославом уже улетели в Белград.

Второпях набираю номер Клеопатры, у нее в номере есть телевизор, и она может смотреть прямые эфиры телевидения КГБ с места событий. Толку чуть: она, должно быть, чего-то наглоталась, потому что кажется отупевшей и не сразу понимает, о чем я говорю.

Но потом сообщает мне, что жизнь – не компьютерная игра и что тут никакой не несчастный случай, а своего рода самоубийство, на подсознательном уровне они оба, Дарко и Виктор, стремились положить конец своей бездарной жизни. Не сегодня же все началось, это бегство в опасность, бегство от тоски, чтобы не сдохнуть от нее и чтобы даже и не пытаться построить свою жизнь в этой стране без будущего, прямо эпидемия какая-то, так и косит, так и косит белградскую молодежь, и выхода никакого, кроме таких вот трагических финалов. Единственный сын Клеопатры тоже погиб. Слишком много энергии, которую не к чему приложить. Мальчик верил, что сможет изменить Сербию к лучшему, что станет бизнесменом, не будучи преступником, что собственными руками построит свое будущее, но бизнесменом вот так, с кондачка, не станешь, никакой счастливый случай не поможет, особенно в этой стране. И вот мальчик влез в разборку мелких спонсоров, и один из них выхватил оружие и уложил мальчика на месте. Пуля в сердце. Как будто это игра, Mortal К.

– Ничего уже не имеет в Сербии ни смысла, ни цены, – устало говорит она, прежде чем отсоединиться.

Накидываю халат и иду выкурить сигаретку на балкон нашей новой квартиры с роскошным видом на море. Башка у меня не варит, чувств никаких, внутри странная пустота, впрочем, не так уж сильно я и удивляюсь, как будто все произошедшее только что кажется мне неизбежным, как будто я – с тех пор, как приехала сюда, – знала, что финал будет именно такой.

Солнце жарит уже очень сильно, зной нестерпимый, и цементный пол балкона обжигает подошвы. Вокруг меня горы, они отражаются в бирюзовой с солнечными бликами морской воде. Галечные пляжи в бухточках, изрезавших все побережье, уже усеяны зонтиками. От пляжей поднимается неясный шум, шум этот едва слышен, но можно понять, что это разговоры, детские крики, плюханье пловцов в воду.

Ко мне подходит Ален. Он в темных очках «Ray-Ban», подаренных Большим Боссом, и сильно облегающих лазурных плавках-шортах из лайкры. С каждым днем он становится все больше и больше похож на спонсора. Кажется, что такой облик ему очень подходит, как будто он нашел себя самого к концу приключения, которое, по сути, и было для него поисками самого себя.

Ален тоже закуривает. Молчит. Смотрит вниз, на пальмы у дома, они чуть подрагивают под бессильным ветром.

Вспоминаю, что в сумке у меня есть одноразовый фотоаппарат, иду за ним в спальню, снова выхожу на террасу и щелкаю, хотя кому теперь нужны эти снимки.

Потому что теперь нет и не бывает ничего, что хоть кому-нибудь было бы по-настоящему нужно.

34

Проходит неделя. Все спокойно.

Каждый день, стоит опуститься сумеркам, к нашему дому подъезжает «мерседес» с откидным верхом, водителем и кондиционером. За нами. Мы садимся в машину, мы выглядим, как будто пресыщены всем этим, будто мы люди, которым все это положено иметь, будто мы те, кто выше реальности и выше каких бы то ни было материальных условий, но ни за что на свете не отказались бы от того, что имеют. В наше распоряжение предоставлен вагончик со всеми удобствами, он стоит рядом с таким же вагончиком Джереми Айронса.

Нет смысла уточнять, что сарафанное радио сработало как надо, и по поводу нашей встречи с почетным президентом Черногории был большой шум, в результате чего режиссерша резко увеличила роль Алена за счет роли Джона-Мордашки, спровоцировав тем самым беспрецедентный международный скандал. Вышеупомянутый Мордашка пригрозил через своего агента, что бросит съемки и уедет к чертям собачьим, и английскому продюсеру пришлось проявить чудеса изобретательности, убеждая его остаться. В конце концов, как сказал Вук, он неплохо их поимел таким образом, он далеко не дурак, этот Мордашка, да-а-а, этот парень далеко не дурак. Он согласился остаться, выторговав себе за намного меньшее количество съемочных дней тот же гонорар, какой ему платили бы за оговоренное, а делать-то при этом ничего не надо, ну и его вагончик, и его «мерседес» тоже остались при нем. Ладно, пускай у него машина закрытая, верх не откидывается, но все-таки это безусловное преимущество! Вдобавок к свободному времени, которое просто девать некуда, разве что черногорок трахать!

Между итальянской и сербской командами, после стычек в начале работы, установилось тем временем нечто вроде статус-кво. Большой дружбы так и не получилось, но они тем не менее сотрудничают, друг друга уважают, и грязных намеков больше не слышно. Злые языки с той и с другой стороны притихли. И если не считать неприятностей из-за технического брака, когда Нелла Бибица и ее оператор-постановщик страшно разругались… Ах да, я же не упоминала о стычке между ними… Тогда пришлось переснимать целиком эпизод с массовкой из трехсот моряков, то есть опять собирать всю эту толпу, и снова все репетировать, и заново снимать только потому, что оператор на съемке непонятно куда смотрел и обнаружил, что не хватает света и что на экране ничего не разобрать, уже просматривая рабочий материал!.. Так вот, если не считать этого печального эпизода, съемки «Милены» шли своим чередом, ритмично, по плану, эпизоды следовали один за другим без сучка без задоринки, самым нормальным на свете образом.

Депутатка парламента справилась с ролью медсестры, мало того – она всерьез решила продолжать актерскую карьеру и буквально преследовала Алена просьбами занять ее в будущем фильме, спонсором которого станет почетный президент Черногории. И даже артист с фантастической почасовой оплатой Ники Найлович, который без году неделя как прибыл в экспедицию, самым пошлым образом интригует на ту же тему.

Назавтра после того, как было объявлено о несчастном случае с Дарко и Виктором, Клеопатра улетела в Белград, сказав нам перед отлетом, что перевозкой тел или, вернее, того, что от тел осталось, занимаются Большой Босс и Мирослав. Похороны состоялись на кладбище Ново Гроблье,[94] расположенном на окраине Белграда, присутствовали близкие, родные, мелкие, средние и крупные спонсоры. Спонсоров собралась вокруг могилы целая толпа, и они, дружно приняв приличествующий случаю скорбный вид, наблюдали за тем, как православный священник со словами: «Господня земля и исполнение ея, вселенныя и вси живущий на ней» – высыпает крестом землю на покрытые сербским флагом гробы, и слушали, как тот же поп произносит прочувствованную речь, написанную для него Большим Боссом.

Подсчитываю: в Сербии мы пробыли месяц, и пошла уже вторая неделя в Черногории. Понятие времени вдруг представляется мне чем-то совершенно абстрактным, как и смерть Виктора с Дарко. Все произошло слишком быстро, и, надо признать очевидное, мы с Аленом умеем теперь приспосабливаться к самым сложным ситуациям. После того, что мы пережили, для нас уже и впрямь нет ничего невозможного.

Оставшиеся несколько дней проносятся с такой скоростью, будто стрелки на часах обезумели.

Была снята знаменитая бредовая сцена с Гагой. Для того чтобы превратить нашего Гагу в настоящего учителя-мудреца, его гримировали пять с липшим часов. Найти для него парик, усы и бороду оказалось очень трудно, их пришлось выписывать из Рима, а все потому, что сербские пастижерные изделия вроде бы делаются из человеческих волос, пришитых вручную, а когда слышишь такое после этой войны и этнических чисток – просто мороз по коже. Глупo, конечно, но просыпаются всякие неприятные воспоминания, начинаются разговоры: откуда, дескать, волосы да чьи они… В общем, Ангелина снова взяла на себя труд получить посылку теперь уже с нейлоновыми париками (считается, что они лучше всего ловят свет), встала на пост у окошечка будвинской почты, и после нескольких дней ожидания ей удалось-таки между двумя перерывами на кофе по-турецки получить от тамошних служащих-черногорцев посылку – всего за пару часов до начала съемки эпизода, причем после передачи посылки из рук в руки отделение было немедленно закрыто на замок, а служащие вернулись к своему кофе.

На площадке в это время бригада постановщиков старательно украшала палубу военного корабля миллионом алых роз, живых роз, выращенных местным крестьянином специально для этой сцены, потому что в кадре была бы слишком заметна разница между настоящими и искусственными цветами, сказала режиссерша, погружаясь в мир феллиниевских грез, впрочем, она же пылкая поклонница Феллини.

– Мотор! – рявкает Марко в мегафон.

– На-ча-ли! – произносит по слогам Нелла Бибица, ерзая на стуле, но глаз не сводя с визира.

Наш сидящий на золотом троне Гага одет в просторную белую тогу, его тщательно завитая белая борода ниспадает до земли, направленный на него свет подчеркивает синеву его лихорадочно горящего взгляда, он потрясает витым деревянным посохом и принимается с серьезным, вдохновенным видом декламировать метафорические стихи под названием «Мимолетность» из сборника «Луч микрокосма»[95] черногорского государя-епископа и поэта Петра Петровича Негоша:

Земля вертится. За окном маяча,

проходит время.

Никогда – иначе…

А я кричу, механику круша

и глядя вдаль: там вечность, там душа,

и время там не стоит ни гроша.

Эпизод получается блестяще, даже при том, что Гага немного сбивается и путается – то ли потому, что память в его возрасте сдает, то ли потому, что его смущают суматоха на площадке, вопли Марко в мегафон, противоречивые указания режиссерши… Ладно, как бы там ни было, после двадцати пяти дублей все проходит как надо, все снято, все сохранено для вечности.

В субботу, по случаю окончания съемочной недели, устраивается тусовка в отеле «Святой Стефан». В личных апартаментах Джереми Айронса, которые обходятся продюсерам в несколько тысяч евро за ночь, подаются птифуры и шампанское, того и другого – сколько угодно. Здесь режиссерша, артисты, вся группа в полном составе, конечно же, почетный президент Черногории со своими охранниками, ну и его брат-кинооператор, наверное, где-то здесь – куда же без него. Джереми с гордостью показывает нам новенькие ораnkе – сидят на нем как влитые, сшиты на заказ известным белградским сапожником, его лавочка рядом с Црвени Крест.

Чуть позже, в самый разгар вечеринки, то есть именно тогда, когда мы меньше всего этого ждем, – вдруг врывается Стана. Ну просто чертик из табакерки! Она полна разрушительной энергии и твердо намерена заполучить свою роль шлюхи, а заодно свести сразу все счеты с Ангелиной. И начинается такое! Чуть ли не мордобой! Стана доказывает свою правоту плевками и виртуозной руганью, Ангелина на грани обморока, охранники своими мускулистыми руками оттаскивают от нее Стану, и тут… Оказывается, все происходящее чрезвычайно возбудило почетного президента Черногории, он не устоял перед темпераментом Станы, он вмешивается и – он-то полностью владеет собой, – ему удается Стану образумить. В жизни не поверите чем! Предложив ей роль в следующем фильме, который собирается спонсировать. Вот именно – роль, соответствующую масштабу ее таланта, в «Хеди Ламарр»!

Наутро мы идем к продюсерам – пересматривать в сторону повышения контракт Алена. Это устроил агент Джереми Айронса, ставший теперь и Аленовым агентом благодаря одному-единственному телефонному звонку: алло, да-да, молодой человек с большим будущим, очень многообещающий, у него нет агента, почему бы тебе им не заняться?

При новом раскладе меньше чем через месяц Алену предстоят еще две недели съемок, этого требует резкое увеличение его роли французского солдата, который отныне принимает активное участие в развитии сюжета, и теперь за неделю съемок Ален получает восемь тысяч евро чистыми, о том, что наличными, – и говорить нечего; кроме того, ему положены карманные деньги, ну и кое-что для его подруги-консультанта. Короче, новые переговоры округляют обещанную новоявленному герою-любовнику сумму до двадцати пяти тысяч евро, не считая агентских. Дополнительные расходы – такие, как покупка авиабилетов, аренда жилья, равно как «мерседеса» с опускающимся верхом, водителем и кондиционером, – само собой разумеется, берут на себя продюсеры.

Внимательно прочитав и перечитав контракт, Ален визирует каждый его пункт и подпункт и ставит свою подпись на последней странице, внизу справа, – авторучку «Montblanс» для этого ему услужливо подсовывает директор картины. Остается только пройти в кассу, которая находится в кабинете секретарши – именно там держат чемоданы, битком набитые деньгами. Встречаем выходящего оттуда очень веселого Вука: у него в кармане недельный «заработок» плюс две недели пролонгации, чтобы оставаться в резерве. Две полностью оплачиваемые недели на то, чтобы трахать черногорок с агромадными сиськами.

– Я готов ублажить и Неллу – как ей заблагорассудится и когда ей заблагорассудится, пусть она только скажет, эта Нелла, хе-хе-хе. – Намек, как всегда у Вука, весьма игривый.

Один из сбиров почетного президента Черногории рассказал ему по секрету об одном спонсорском плане, там дела на три месяца подряд, рискованно, конечно, но кто не рискует… да ну, ничего особенного, рутина, грех жаловаться.

Перед тем как уйти, Вук оставляет нам свои координаты.

– Удачи, Francuzi! – говорит он, награждая Алена увесистым шлепком по спине. – Встретимся через три недели, если буду еще жив!

Он преподносит свое «если буду жив» как остроумную шутку, и в этот момент звонит мой мобильник.

Сексуальный телефонный робот трижды сладенько и гламурненько произносит «You have a call»,[96] я наконец тюкаю на ОК – и слышу гнусавый голос Клотильды как-ее-там с канала «Arte». Голос проникает мне в ухо, и оно тут же на максимальной скорости доносит информацию до коры моего головного мозга… а может, сначала кора, потом ухо, кто их разберет… Клотильда не понимает, что мы, черт побери, делаем в Черногории.

– А «Золотая труба», как дела с монтажом «Золотой трубы», а?

Ага, обычный лейтмотив, пошла по кругу, она постоянно талдычит одно и то же. Слушаю этот ее назойливый рефрен словно со стороны, на расстоянии, словно все это нас больше не касается, а она там, с другой стороны, принимается стенать, на нас сыплются упреки в непрофессиональном поведении, потом она говорит, что из-за нас у нее дыра в сетке вещания, и что сорван тематический вечер, и что…