Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Скажи по совести: чем еще, по-твоему, можно заниматься в Будапеште? Для меня это совершенно очевидно, ну и чего ты тогда от меня ждешь? Что ты хочешь от меня услышать? И вообще мы сидим в такой жопе, что мне наплевать, чем они там торгуют!

Виктор принимается развивать теорию о том, что все сербы prevarent,[51] словаря под рукой у меня нет, но, насколько я понимаю, он имеет в виду, что все сербы непредсказуемы или что они всегда делают не то, чего от них ждешь.

– Проходимцы, одним словом, – заключает Ален.

Как это ни расшифруй, ничего хорошего оно не предвещает, тем более что мне сейчас пришлось вытерпеть телефонный разговор с Клотильдой Фужерон, в ходе которого она заявила, что ничего не поняла из нашего мейла, и тут же стала выяснять, какое отношение эта голливудская история с Джуди Фостер имеет к «Золотым трубам».

В общем, эта идиотка решила, что мы ее разыгрываем, нет, правда, шутка удалась, помереть со смеху можно, но я сжала челюсти так, что не расцепить, и мне все-таки удалось сохранить спокойствие, зато стоило повесить трубку, как на меня навалилась жуткая депрессуха. М-да, нечего и мечтать о том, чтобы разжиться деньгами на этом телеканале и хоть что-то выцарапать у европейских организаций. Надежды у меня все меньше. Ощущение подтверждается в субботу, 14 июля, на ежегодном приеме во французском посольстве. Ален снова предпринимает попытку вымогательства по отношению к советнику Французского культурного центра Дени Майяру. Год назад нам удалось, хорошенько поднажав, получить-таки от него конвертик из крафта с деньгами на поддержку проектов французских фильмов за рубежом, обычно такие конвертики оседают в его кармане, и бабки оттуда идут на его разнообразные и сугубо личные нужды. Правду сказать, Алену, чтобы выцарапать злосчастный конвертик пришлось в тот раз и угодничать, и чуть ли не жопу подставлять, но все же добились мы денег и вложили их в «Золотые трубы», зато теперь этот чертов пидор подло уклоняется: дескать, его дружок, бывший монтажер из ТКП, который вкалывал на «SindromaniaK», просветил его насчет Большого Босса. Ситуация, дескать, весьма деликатная, и при нынешней конъюнктуре он, дескать, никак не может поддерживать какой бы то ни было проект, осуществляемый бывшим сторонником Милошевича, даже если тот раскаялся.

– Думаю, дальше будет труднее, чем предполагалось, – отвечает Ален, когда Клеопатра пристает к нему с вопросами, что дальше, а Стана, которая после нашей встречи, похоже, прочно обосновалась в ТКП, в это время всячески обхаживает Виктора.

Я имела неосторожность рассказать ей и о «Золотых трубах», и о том, как трудно заставить Виктора оторваться от игры ради монтажа, с каждым разом все труднее, о-о-о, признаю, это была роковая ошибка, потому как я всем этим навела Стану на идею уговорить его смонтировать на халяву куски из фильмов, в которых она занята. Промо-ролик такой сделать, вроде портфолио. Мало того, еще несколько минут – и она получит то, чего мы тщетно добивались многие дни тяжкой и изнурительной психологической работой, стоп, вот она уже и получила: Виктор секунду назад согласился посмотреть, что у нее там за демоверсия.

И вот я сижу здесь, смотрю на них, думая, что ж это за нерушимые связи такие, которые внезапно между ними двоими возникли, и благодаря внезапному приступу прозорливости объяснение рождается само собой. Ортодоксальным византийцам легко опознать «своего» – как зверям одного вида, и именно эта унаследованная от животного мира способность дает Стане по сравнению с нами неоспоримое преимущество, именно эта способность позволила ей удивительно быстро снюхаться с Виктором и получить от него то, чего мы, Francuzi, оказались не способны добиться, несмотря на долгие часы за «Grand-Prix 4» и «Mortal К», несмотря на бесконечный кофе по-турецки на террасе… Ну и как не согласиться с тем, что мы, старайся не старайся, все равно останемся всего лишь милыми Francuzi, милыми, да, но все-таки только Francuzi.

Клеопатра, энергия которой, как обычно, брызжет через край, тем временем продолжает свою речь, желая убедить нас не расслабляться и не позволять банде геев, не вылезающих из посольского бассейна и напропалую трахающихся друг с дружкой у бортика всеми своими нетрадиционными способами, выбить себя из седла.

– Все в точности как в гейских порнофильмах, да еще и за счет государства, за счет Французской республики, – хихикает она.

Хотя, если по совести, что они, эти посольские, могут понимать в политической ситуации, которую она и сама переносит иногда с немалым трудом?

Не говоря уж о том, что для монтажа нашего фильма, который и ей стал родным, нам вообще нет смысла искать поддержки у Французского культурного центра, они, жлобяры, не только не раскошелятся, но этот их Дени вполне способен еще и навредить, хотя бы из-за своей некомпетентности. Тратить время на Клотильду, как бишь ее там, тоже ни к чему: она явно не способна действовать как нужно. Нет, единственное, что нам надо, – найти новых спонсоров… и тут Клеопатра, мы и глазом моргнуть не успели, будто фокусник, достает из рукава почетного президента Черногории, который все принесет на блюдечке с голубой каемочкой. Из очень надежных источников известно, что почетный президент Черногории спит и во сне видит, как бы проспонсировать кино: с одной стороны, ему этого хочется, чтобы мир лучше узнал его страну, с другой – ему требуется отмыть кучу грязных денег, ну, разумеется, неужели мы сами не догадались, а с третьей – каким бы бредом это ни казалось, – он даст денег только при условии, что его брат, выпускник киношколы, будет работать на фильме ассистентом оператора.

После этого Клеопатра перескакивает на историю своего знакомства с почетным президентом Черногории. Знакомство случилось несколько лет назад, когда он решил, воспользовавшись войной и натовскими бомбардировками, выкупить у Клеопатры за бесценок права на экранизацию книги ее покойного отца, видного сербского писателя. Предполагалось создать этакую барочную фреску, историческое полотно наподобие «Королевы Марго», и – что особенно соблазняло почетного президента с братом – это должен был быть совместный франко-югославский фильм, снятый с помощью «Ciby 2000».[52] Играть в нем согласился Венсан Перес, постановку предложили Люку Бессону, но, поскольку Бессон отклонил сделанное ему предложение, были все основания думать, что режиссером станет Эмир Кустурица. Увы, проект не состоялся. Кустурица, заваленный работой выше крыши на пять лет вперед, – у него были свои планы – всех измотал, но так и не взялся за экранизацию, а Клеопатра, внезапно поняв, что уступила авторские права за гроши, дала задний ход и стала их выручать через суд. Такой крутой поворот окончательно поставил крест на проекте, зато разразился грандиозный скандал, умело подогревавшийся белградскими газетами.

Однако, несмотря на печальное развитие событий, у Клеопатры сохранились тесные связи с почетным президентом Черногории, этот человек считает ее умницей и деловой женщиной, и, раз уж она завоевала такое его уважение, она и может отвести нас к нему, то есть в любую минуту организовать встречу с почетным президентом Черногории, кстати, одновременно он занимается спекуляцией сигаретами и весьма в этом преуспел, а взамен ей всего-то и нужно соучастие в прибыли. Определенный процент.

– Вот. Все более чем просто, – завершает рассказ Клеопатра. – Ну и конечно, брат президента должен стоять за камерой.

– Хм, – отзывается Ален, и Клеопатра, тут же заметив, что он уже готов сказать «нет», продолжает ехать на нас танком.

С таким фильмом, как «Хеди Ламарр», у нас все шансы на победу, Francuzi, это именно такой блокбастер, у которого жаждет быть спонсором почетный президент Черногории, ситуация исключительная, потому что почетный президент Черногории инвестирует в наш проект огромные суммы, да-да-да, случай вроде этого выпадает раз в жизни, и она так нас убалтывает, что мы – лишь бы отвязаться – соглашаемся, ладно, пусть уж устраивает нам свидание с великим спекулянтом сигаретами.

Бредовый разговор продолжается еще некоторое время, а когда в него вмешивается Стана, чтобы сообщить: в самом скором времени итальянский телеканал RAI приступает к производству совместного фильма, который одна хорватка-режиссер будет снимать в Черногории с Джереми Айронсом в главной роли, ну конечно, с ним, конечно, с тем самым единственным и неповторимым Джереми Айронсом, звездой из звезд, – это еще больше вдохновляет Клеопатру, и оказывается, что нам совершенно необходимо туда поехать, – вам.

Francuzi, совершенно серьезно заключает она, очень-очень стоит поглядеть, как там дела.

Похоже, в эту минуту призрак Хеди Ламарр воспарил над краденой урной с ее прахом, стоящей на самом виду, на письменном столе Большого Босса, иначе с чего бы мою голову стали одолевать безумные мысли. Абсолютно ясно: все мы тут жертвы колдовства, если не порчи, – Большой Босс, Фредди Крюгер, Мирослав, Francuzi, Клеопатра. А вскоре список жертв пополнит и почетный президент Черногории. Это коллективная и невероятно заразная порча.

13

Подойдя к дому 105 по улице Бирчанинова, натыкаемся на Ульрику и Зорана. Я и забыла, что kum ждет звонка, совершенно непростительная ошибка с моей стороны, но, похоже, он на нас не сердится, а может, Зоран, как всегда, попросту накачан гашишем. Ульрика радостно протягивает нам пригласительные билеты. Смываться поздно, мы окружены, ну и – что тут поделаешь? – вместе с компанией бездельников, приспособившихся к этим тропикам, как сказал бы дядя Владан, – нескольких замшелых, но вдохновенных на вид интеллигентов, разнообразных деятелей разнообразных искусств и прочих лоботрясов – двигаемся в направлении Центра очистки культуры от загрязнений. Квадратное строение выглядит внушительно, прежде мой дед выставлял здесь свою коллекцию купленных в Париже картин и скульптур, в свое время особняк национализировали, а недавно присвоили ему имя дедушки.

«Художественный перформанс» должен происходить внутри. Лично я подобного рода представлений напрочь не воспринимаю, ничего «художественного» в них не вижу и скучаю на них смертельно. Но это – обычно, а на этот раз подвиг артистов не может оставить публику равнодушной. Должна признаться даже, что опыт получился более чем впечатляющий.

На экранах расставленных по эстраде телевизоров крутятся нон-стопом совершенно невыносимые кадры геноцида, снятые в разных уголках земного шара, звук оглушительный, безжалостный, от зверски усиленных динамиками автоматных очередей лопаются барабанные перепонки, а посреди всего этого, между экранами, – мертвенно-бледная артистка родом из Берлина, худая до того, что смотреть страшно, и с пирсингом везде, где только возможно (этакое женское воплощение Клауса Кински[53] с косматой линяло-рыжей головой), что-то воинственно рыча по-немецки (мы бы все равно не поняли что, поскольку не знаем ни единого тевтонского словечка), рвет на себе одежду, потом, уже совсем голая, начинает бешено кататься по сцене, засыпанной консервными банками и всяким другим мусором; мусор и консервные банки летят на зрителей первых рядов, все в шоке, только это еще не финал – в финале артистка на глазах потрясенных зрителей еще и режет несколькими бритвами зараз свое тощее тело.

– Омерзительно, – говорит Ален. – Просто жуть.

М-да, штучки те еще. Я с Аленом согласна.

Выходим из зала, разбитые. Ульрика и мой kum, им-то увиденная на подмостках резня явно понравилась, идут поговорить во дворе с артисткой, которая перевязывает свои раны, они всячески расхваливают перформанс и подчеркивают символическое значение действа, ставящее его, по их мнению, в один ряд со спектаклями студий самочленовредительства, организованных венскими сторонниками экшн. Мы пользуемся этим, чтобы потихоньку слинять: быстро едешь – дальше будешь. Чао, чао… Кому-нибудь другому свои глупости показывайте, а я после такого денечка мечтаю только об одном – хорошенько отмыться в душе.

Часа в два ночи, когда глаза совсем уже слипаются, нас резко будит жуткий скрежет шин по асфальту, после чего начинают хлопать дверцы машин. Потом раздаются какие-то крики. Ален, прячась за занавеской, выглядывает во двор и манит меня к себе, показывая, чтобы молчала.

– И главное – света не зажигай, – шепчет он. – Иди-ка посмотри!

Прямо под нашими окнами – черный «мерседес», взятый в клещи двумя фургонами. Сначала я решаю, что тут попросту сводят счеты, но, подумав, прихожу к выводу, что это арест. Те, кто кажется мне полицейскими в штатском, выпрыгивают, вооруженные до зубов, из хэтчбеков (марки вроде бы «Yugo») и принимаются вытаскивать из «мерседеса» двух здоровенных парней, парни сопротивляются.

Подобное увидишь только в кино, да и там надо еще найти таких здоровенных, ни дать ни взять – два славянских шкафа с бритыми черепами и в черных куртках-бомберах. Ага, вытащили наконец, теперь руки на капот и – обыск с ног до головы. Потом… потом одного из громил главный, похоже, из полицейских подводит к багажнику и приказывает открыть, тот открывает – и мы, затаив дыхание, смотрим туда. А там, в этом блядском багажнике, целый арсенал! Поклялась бы, что это «Калашниковы», да, точно, «Калашниковы» и еще мешок с белым порошком, который громила взвешивает на руке, стоя перед главным полицейским. И дальше – нет, вы даже не представляете, что происходит, потому как происходит нечто невероятное! – один громила битый час торгуется с главным полицейским, другой, его сообщник, подходит к ним вместе с остальными, теперь у них какой-то общий спор, и кажется, что спор этот затянется до утра.

– Черт возьми! – говорит Ален. – Что это они тут делают?

Хм, до утра, пожалуй, не затянется, вроде бы они уже о чем-то договорились, а-а-а, вот что они делали – договаривались между собой, похоже, они хотят мирно все уладить. Точно! Вдруг один из полицейских начинает смеяться в ответ на реплику громилы, другие – за ним, в конце концов они закрывают багажник, главный полицейский жмет руки обоим славянским шкафам, приказывает всем разойтись, с ума сойти, ведь ни с того ни с сего, внезапно. Все, хлопая дверьми, садятся в свои машины, и мы с изумлением видим, как «мерседес» срывается с места и растворяется в ночи.

– Гм… на мой взгляд, Сербия еще не готова стать европейской страной, вздыхает Ален. – Уж поверь, это так.

Спать ему совсем расхотелось, он сосредоточивается на огоньке только что зажженной сигареты, и мысли его уже не со мной.

Ален прав. Все это очень утомительно. Ложусь и почти сразу же засыпаю.

14

На следующее утро дядя врывается на кухню в тот самый момент, когда выскакивают из тостера ломтики подсушенного хлеба, и выглядит сегодня Владан совершенно неожиданно: у него почти что хорошее настроение, он чисто выбрит и даже сменил подштанники.

Последние новости такие: банде сволочей вставили по первое число, и мы можем собой гордиться, потому что все-таки это благодаря нам тоже, да, да, именно так, он должен немедленно поделиться с нами замечательной новостью: митинг перед пиццерией сыграл свою роль, и под нажимом посольства США компания «Изра-Азия» – помните, конечно, подставная фирма, которая хотела оттяпать принадлежащие семье земли на улице Казнича, – отступила, кажется, окончательно. Не досталось банде сволочей лакомого кусочка! Владану хочется нас поздравить, и он пару раз как следует дает Алену по спине, а меня душит в объятиях, чуть не насмерть.

Мы растроганы. Поначалу. Мы настолько не привыкли к его вниманию, что таем, правда-правда, таем. У меня даже слезы на глазах Ну и в любом случае, приятно же все-таки видеть дядю в таком состоянии. Он распрямляется от радости, и я впервые вижу того статного мужчину, каким он, наверное, был когда-то. Замечаю, что выпрямленный он довольно высок – не меньше ста восьмидесяти пяти – и неплохо сохранился для своего возраста: ни капли жира, упругий, как тетива лука.

– Поквитался я с ними, поквитался, вот вам, пидоры, вот вам! Что? Поимели вы меня? – повторяет он, бегая по захламленной кухне.

Грязная посуда – за сколько дней? – громоздится в раковине, мусорное ведро переполнено, все сыплется через край, пустые бутылки из-под пива валяются на столе.

На мой взгляд, все слишком хорошо, того и гляди в последний момент рухнет, но дядя сейчас чувствует себя крутым, круче некуда, и мимоходом спрашивает, а как дела с нашим фильмом. Не сомневайтесь, вы не ослышались, он действительно поинтересовался «Хеди Ламарр»! Я в шоке.

Понятно-понятно, какая-то то добрая и чертовски тактичная душа нашептала ему на ушко пару слов из газетных статей о нас. Владан даже про согласие Джуди Фостер знает (потрясающая актриса и, на его взгляд, совсем не дура), он знает, что мы в одной связке с Большим Боссом, парнем, который финансировал кампанию Милошевича, а теперь стал этаким стыдливо кающимся карьеристом из бывших… тут дядя пожимает плечами: ладно, все равно ведь выбирать не из кого, куда ни кинь, всюду клин, если в прошлом не коммуняка, то наверняка прихвостень Милошевича, вот и приходится иметь с ними дело, а то ведь один останешься… Нет, сегодня утром Владана решительно не узнать: он даже насчет грязной посуды и переполненной помойки не заикается.

Я уже готова выложить ему все, даже об интервью на телевидении КГБ рассказать, но в последний момент прикусываю язык, сообразив, что эдак можно все испортить, впрочем, он так и так скоро во всем разберется, незачем торопить события. Step by step, как говорит Большой Босс. Звонок домофона, наверное, какой-то дядин агент явился с докладом, ну или Сисястая. Владан желает удачи нашему проекту и воздушным шариком вылетает из кухни.

– Что это с ним? – спрашивает Ален. – Какой-то он странный сегодня, ты уверена, что с ним все в порядке?

– Не волнуйся, это пройдет, причем довольно быстро.

Оказалось, и не агент пришел, и не Сисястая заявилась, а вовсе даже сын того реставратора мебели, которого я недавно встретила в коридоре, – папаша, мол, хочет знать, не надо ли нам еще чего-нибудь починить… Напомнил! Надо быстренько собраться с духом и сходить в Центр очистки культуры от загрязнений за кое-какими личными вещами, которых мы лишились во время большой дележки, все они аккуратно перечислены в списке (вот фотокопия, она хранилась на виду в ожидании такого счастливого дня, как сегодняшний). И спустя несколько минут я уже у Зорки, которую Владан перекрестил в Жопастую.

Коммунизм не вечен, колесо фортуны повернулось, и – ап! – мы в демократической стране, хе-хе! Надо привыкать, друзья, нам в такой стране жить до следующей революции, давайте-ка сюда вот этот комод в стиле Наполеона III, и… ага!.. вот этот портрет предка в офицерском мундире, он ведь тоже наш, правда?

В общем, все утро мы ходим туда-сюда, в Центр очистки культуры от загрязнений и обратно, вещички нам помогает таскать пьяный в сосиску режиссер Димитрий, которому не уразуметь ни того, зачем это мы туда-сюда ходим, ни того, на кой нам нужна вся эта рухлядь.

– Смысл-то какой?

– Смысл политический. Политика, понимаешь?

Не считая того, что появится работенка у реставратора мебели. Услуга за услугу – и в благодарность Димитрий вываливает нам кучу отборных сведений насчет «банды сволочей» с Казничем во главе.

К полудню перетаскали почти всё. Нижний этаж, если не считать нескольких утраченных древностей, стал таким, как прежде, и жопастая Зорка, которая умеет достойно признать свое поражение, заявляется к нам поглядеть, как все теперь выглядит, – да так и замирает на месте, разинув рот. Событие надо отметить, и мы всей компанией отправляемся в ресторанчик на углу, чтобы окончательно забыть прошлые обиды и скрепить добрососедские отношения.

Димитрий заказывает бутылку ракии, Зорка, покраснев как рак, путается в объяснениях, нет, ну правда же, она никогда и не думала присваивать мебель моих дедушки и бабушки, она клянется, что просто взяла ее на хранение, да, конечно, кое-что пришлось продать, ведь жить-то на что-то надо, но это было непросто для нее, это было очень для нее непросто, и в заключение она сообщает, что все это ошибка Истории, виной несчастные обстоятельства, и всем иногда приходится совершать те или иные поступки помимо собственной воли.

Я бы, наверное, еще долго размышляла над прихотями Истории и независимыми от нашей воли обстоятельствами, но тут зазвонил мобильник. Алло-алло? Стана скороговоркой спрашивает, что мы сегодня делаем. Она сейчас с приятелем Гагой, главным декоратором, да, естественно, тоже на картине Жан-Жака Лe Во, и, представляешь, я просто ушам своим не поверила, его брат, ну да, ну да, Гагин брат, не Жан-Жака же, так вот, Гагин брат, разбившийся вместе со своей машиной, незадолго до смерти тоже написал сценарий про… ты стоишь или сидишь? лучше сядь!.. про Хеди Ламарр! Нашу Хеди Ламарр!

– Это непостижимо, нет, это пррросто непостижимо! Ну и я, как услышала, сррразу поняла, что вам необходимо с ним встррретиться.

Как обычно, срочность выше некуда, можно подумать, что всякий раз речь идет о жизни и смерти, этот декоратор, видишь ли, завтра уезжает в отпуск, значит, сегодня или никогда.

– Ладно, – говорю я задумчиво, – согласна, встретимся через час.

Но поскольку один звонок неминуемо влечет за собой другой, стоит мне отключиться, телефон звонит снова. На этот раз слышу Большого Босса: он завтра приезжает, и мы можем наброситься, цитирую, «наброситься на Хеди Ламарр».

Зорка и Димитрий, уловив, что я говорю с Большим Боссом, смотрят на нас с открытым неодобрением, в общем-то и так понятно, что Большой Босс полностью себя в их глазах скомпрометировал, но для окончательной ясности Жопастая уточняет:

– Он же был на стороне Милошевича, Ми-ло-ше-ви-ча!

– Послушайте, – меня уже достало все это лицемерие, – послушайте, Милошевич ведь не сам пришел к власти, не захватил власть? Его ведь единодушно избрали все сербы?

А напоследок выдаю совсем уже убойное:

– Знаете что, для меня что коммунисты, что те, кто голосовал за Милошевича, – один черт, всех в одну кучу можно свалить.

– Точно, – кивает Ален. – И потом, теперь Большой Босс – монархист. Теперь он за принца Александра.

– А-а-а… – Зорка окончательно сбита с толку. – Да-а-а? Он теперь за принца Александра? Тогда ладно…

Тут встревает Димитрий:

– Выпьем за принца Александра. – Он поднимает рюмку: – Выпьем же за принца Александра, черт возьми!

– И за Tranzicija, – подогревает его Ален. – И за Tranzicija!

Никому не понять, до чего мы всем этим измучены. Для того чтобы постоянно приспосабливаться к ситуации, равно как и для того, чтобы лавировать среди таких разных людей, нужно ох сколько талантов. Мало того, таланты эти должны дополняться довольно высоким уровнем знания психологии, изрядной долей терпения и максимумом снисходительности.

Вначале Алену приходилось трудно, но когда «культурный шок» прошел, у него началась стадия приспосабливания к сербскому менталитету, и, надо сказать, теперь уже он на удивление хорошо адаптирован здесь. Его западный менталитет отбирает информацию и перестал тормозить из-за обычных балканских перегрузок. Постепенно, в процессе медленного латентного инфицирования, нереалистичные, по меньшей мере, цели Большого Босса, то бишь поиски средств на съемки «Хеди Ламарр» и проект международного масштаба, стали для Алена своими, и он воспринимает их самым серьезным на свете образом. Для него это теперь вопрос чести и глубоко личное дело. Абсолютный приоритет. Конечно, иногда настроение у него падает – если, например, он сталкивается с ситуацией, которой полностью не владеет, – но он больше не послеживает за мной исподтишка, будто считая, что какая-то часть меня ему недоступна. Он быстро ассимилируется, зато я – хотя, конечно, этого ему не показываю – все больше и больше теряюсь. Мы поменялись местами.

15

Свидание назначено на три пополудни. Стана и упомянутый выше Гага ждут нас где-то на юге города. Место называется Ада Циганлия. «Ada» – сербское слово с тюркскими корнями – означает «остров», а «циганлия» – «принадлежащий цыганам». То есть «Цыганский остров». Этот самый Цыганский остров посреди Савы оборудовали для занятий спортом и спортивного отдыха «обездоленных экономическими войнами 90-х годов народных масс». В результате Ада (с ее лесом – зелеными легкими Белграда, с ее велодорожками, дорожками для катания на роликах и дорожками для бега трусцой, с ее красно-желтым поездом, теннисными кортами, площадками для футбола, регби и хоккея, с водным комплексом и бог знает чем еще) стала огромным парком, полным самых разнообразных развлечений. Что-то вроде «Пари-Пляжа», только куда лучше.

Я совершенно забыла, что сегодня выходной, стало быть, народ с самого утра валит на берег Савы толпами, а когда я говорю «толпы» – это значит, что здесь собралось все население Белграда, тело к телу, подстилка к подстилке, песчинки не увидишь, тысячи купальщиков барахтаются в воде, топчутся по дну, поднимая с него ил, да так активно, что профильтрованная для летних купаний трудящихся масс водичка, окрасившись в коричневый цвет, становится мутной, посмотришь – хоть не заходи в нее, неприятно. Ну и еще на пляже полно бродячих торговцев, понаставивших где можно и где нельзя дымящиеся жаровни, и динамиков, в которых грохочет турбофолк. Адские децибелы Цецы. Я раздумываю над тем, как же мы отыщем друг друга в этом муравейнике, и тут замечаю нечто розовое, точнее, розовую купальную шапочку с рельефными красными цветами, а над ней машущие руки.

– Стана?

Красные цветочки дрожат в знак согласия. Да, конечно, это Стана со своим приятелем Гагой. Приятель же Гага оказывается приземистым дедком лет шестидесяти – лицом он вылитый Дед Мороз, но в белых плавках и в очках с бифокальными стеклами.

– Сматываемся отсюда, – предлагает едва живой Ален.

И Дед Мороз в плавках тащит нас к какому-то кабачку в сторонке, но и там народу тьма, а под навесом из гофрированного железа нестерпимо жарко. По соседству с нашим столиком – компания полуголых военных в камуфляжных штанах: мощные бицепсы с татуировкой, на головах зеленые пилотки, к которым – видимо, из ностальгии – приделаны красные звездочки. Соседи шумно играют в карты, брызгая слюной, изрыгают какие-то хриплые междометия, опустошают одну бутылку ракии за другой, а после каждого очередного стакана изо всех сил бьют кулаком по столу.

Дед Мороз немедленно заказывает и себе ракию, Стана следует его примеру, Ален хочет пива, я – пепси. Молчим. Похоже, этот Дед Мороз неразговорчив, совсем неразговорчив и к тому же в высшей степени депрессивен.

И тут вступает Стана, она-то слов не жалеет, она с места в карьер начинает новеллу о том, как они познакомились с Гагой, отделяя каждый слог и выдавая каждый гортанный звук с открытым ртом.

– Гага – не только декоррраторрр, у Гаги еще и маленькая ррроль в фильме Жан-Жака, он играет сутенеррра, и там есть эпизод, где ему надо меня ударррить, а он не умеет ударррять понарррошку, это ужасно смешно, пррросто уморрра, и когда Жан-Жак сказал «моторрр!», он меня уложил нокаутом на обе лопатки, пррравда-пррравда, так ведь, Гагa, я же рррасказываю, как было, что вот так мы перррвый ррраз встррретились, так ведь?

Дед Мороз кивает, устало отгоняя слетевшихся к столу мух; одни мухи кружатся над нашими головами, другие штурмуют бутылку пепси-колы.

– Ну и вот, – продолжает Стана, – я ему рррасказала пррро нашу каррртину о Хеди Ламаррр, а он и говорррит, что его брррат написал сценарррий на ту же тему, так ведь, Гага?

Дед Мороз опускает веки в знак согласия. Долгая пауза.

– Да? – вполне равнодушно наконец произносит Ален. – Любопытно… в самом деле сценарий о Хеди Ламарр?

Теперь жужжание слышно прямо в моем ухе. Я перестаю понимать, зачем мы сюда пришли и что здесь делаем, Дед Мороз выглядит абсолютным тупицей, история со сценарием покойного брата кажется мне все менее и менее реальной, может, и выдумана – как знать? – этим депрессивным старичком, но тут Стана объясняет нам, почему Гага сидит такой хмурый. Оказывается, он уже две недели мучается, весь извелся: ему хочется поехать в Черногорию отдохнуть, но никак не получается найти человека, который поможет доставить туда его лодку.

– Понимаю, – сочувствует Ален, – это очень досадно.

Он искренне сочувствует. Ален и впрямь очень хорошо понимает Деда Мороза, ставшего жертвой повального безделья, всеобщей расслабленности: окружающие здесь будто под наркозом, мы сами не раз сталкивались с подобным и жалеем беднягу от всего сердца.

– Мне надо ехать, мне надо купаться в море, – внезапно забубнил Дед Мороз, печально глядя сквозь бифокальные стекла. – Я должен как можно скорее выехать из города. Как можно скорее. Купаться.

Видно, что силы его на исходе, подбородок у Деда Мороза начинает дрожать, он того и гляди сейчас разрыдается.

– Конечно, – подтверждает Стана. – Конечно, скорррее купаться. Вот только сначала нам хотелось бы увидеть сценарррий пррро Хеди Ламаррр. Понимаешь, Гага, мы же все тут собрррались, чтобы сделать фильм пррро Хеди Ламаррр по сценарррию твоего брррата.

За другим столиком, лицом к нам, сидит человек, отдаленно напоминающий Роберта де Ниро, у него очень длинные темные волосы, черные очки, странный он какой-то, он за нами вроде как наблюдает. На пальцах у «де Ниро» тяжелые перстни, одной рукой он теребит массивную золотую цепочку, украшенную таким же православным крестом, как у Мирослава, но он резко отличается от нашего Мирослава хотя бы тем, что не слишком жалует Francuzi. Во всяком случае, мне так кажется, и мне неприятно. Не знаю, правда, откуда это ощущение взялось, наверное, интуиция, хотя, думаю, она не ошибается.

– Сценарий моего брата где-то у меня дома, – глухо выговаривает Дед Мороз. – Мне надо поискать.

– Ладно, поехали – поищем вместе.

Хорошая реакция у Станы, быстрая.

– Да-да, поедем к вам, – подхватываю я, опасливо глянув в сторону неподвижного «де Ниро». – Сваливаем отсюда, угу?

Ален снова платит за всех, хм, это становится уже весьма обременительно для нашего кошелька.

– Надо серьезно подумать о том, чтобы фирма платила нам представительские, – вздыхает он, словно услышав мои мысли, и сует ресторанный счет в карман.

Мы двигаемся по сплошь забитому людьми берегу в обратном направлении. Из динамиков по-прежнему рвется голос Цецы, вдова военного преступника не умолкает ни на минуту, причем исполняется нон-стопом все время одна и та же прославляющая ее мужа песня. В такую жару оглушительный турбо-фолк действует особенно возбуждающе. Чувствую, что кровь во мне закипает… если только это не предвестник солнечного удара. Вытаскиваю из сумки «моторолу», чтобы вызвать такси. Пробую объяснить диспетчеру, куда за нами ехать, но выкрикивая (надо же переорать Цецу) более чем противоречивые сведения о наших координатах, соображаю, что понятия не имею, где нахожусь, и что не слышу ни словечка из того, что отвечает собеседник. Зато отлично слышу посередине фразы щелчок. Дальше – тишина. Изучаю экранчик – прелестно, диспетчер таксопарка отсоединился. Стана пытается дозвониться со своего «самсунга» – тоже ничего не выходит. Пауза, во время которой Гага, скорее всего, размышляет, как поступить с людьми, навязавшимися к нему в гости. Потом Ален берет инициативу в свои руки и предлагает пойти коротким путем через лес – ориентироваться, он, мол, умеет, служил в парашютно-десантных войсках. Ален становится впереди, мы устало бредем за ним и четверть часа спустя достигаем земляной дорожки, которая ведет к выходу, и понимаем, что могли идти по ней с самого начала, вместо того чтобы наматывать круги по этому чертову лесу.