Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Приходится брать дело в свои руки, нужно применить хитрость, подружиться с ними, чего бы то ни стоило, потому что они не идиоты, и они разгадали наш маневр. Ну я и рассказываю все с самого начала: зачем мы приехали в Сербию, как не можем завершить монтаж «Золотой трубы», не забыв о проекте «Хеди Ламарр» и даже о «Милене», правда не уточняя, что режиссер – хорватка, зато нажимая на то, что Алену предстоит сыграть роль французского солдата. Они снова начинают ржать как ненормальные, но тем не менее очень скоро все эти несговорчивые становятся нашими лучшими друзьями, и мы пьем с ними сливовицу, которая льется из бочки рекой, и обещаем пригласить их на нашу свадьбу и на крестины наших будущих детей. И ликуем. Все пятеро.

А в какой-то момент, желая напугать моего Francuzi, один из наших новых друзей вдруг заявляет, что если мой парень хочет вернуться в Сербию, то пусть заплатит тысячу евро.

– Что?! Тысячу евро?! Что он такое сказал? Откуда тысяча евро? Ни с того ни с сего! – так и подскакивает на месте Ален.

– Скажи своему парню, что мы шутим, – говорит наш drug-шеф.

– Они шутят, – говорю я Алену, – они шутят.

И, видя озадаченную физиономию Алена мы смеемся от души – вчетвером.

– Ладно, давайте, издевайтесь надо мной, – бормочет Ален, – валяйте, не стесняйтесь…

Два часа спустя мы уезжаем с визой, продленной на месяц за скромную сумму в тридцать евро, пообещав написать, скоро вернуться и помахав в окно рукой.

И распевая: «Не говорю тебе прощай – мы свидимся опять…»[73]

24

А в Белграде тем временем Гага получил обратно свою «тойоту-ленд-крузер»: Большой Босс, исследовав проблему, уладил ее через Мирослава, который мобилизовал на это дело спонсоров банду из Земуна, маленького селения с милыми красными и желтыми домиками, когда-то бывшего австрийской коммуной и находившегося на северном краю бетонного безумия, то есть Нового Белграда.

Оказалось, что Гагина «тойота» послужила предлогом для беспощадной и кровавой войны между разными бандами, там на самом деле были затронуты куда более серьезные интересы, а история с машиной, насколько я поняла, стала чем-то вроде спускового механизма, неожиданной возможностью для банды из Земуна раз и навсегда утвердить свое полное превосходство. В конце концов Гагa даже нашел кого-то, кто согласился перегнать его лодку, и отбыл в Черногорию.

С этого времени все пошло очень быстро.

Ангелина, со своей стороны, поддержала кандидатуру Алена на роль французского солдата, и Алену уже звонила костюмерша выяснять размеры: окружность шеи, ширину плеч окружность груди, окружность талии, окружность бедер, длину рукава, расстояние от талии до промежности, ну и размер ноги, само собой. Примерка костюмов была назначена в Черногории.

Вдохновленный всем происходящим Ален отправился обсуждать свой гонорар и вообще условия работы с директором фильма, включив в эти условия работы расходы «на разное», а «разное» предусматривало наш переезд на съемки, именно наш – чтобы и мне был обеспечен бесплатный билет на самолет. Из-за этого местоимения первого лица множественного числа разгорелась жаркая полемика: директор никак не мог взять в толк, с какой это радости он должен покупать еще один билет, снимать нам двоим квартиру с видом на море, предоставлять нам шикарный автомобиль с шофером, да еще находящийся постоянно в нашем распоряжении, и вдобавок ко всему обеспечивать нас обоих карманными деньгами. Ален же тупо повторял, что без своей супруги с места не сдвинется, решайте как хотите, дело ваше, только на таком не экономят.

Он выторговал за неделю съемок четыре тысячи евро наличными – совсем немало для дебютанта, а ведь в контракте были предусмотрены еще и непредвиденные расходы.

– В любом случае нам возместят с лихвой все, что мы до сих пор тут истратили, – улыбается мне Ален.

– Ну да, и не считая нашей доли в чемоданчике Мирослава и тех бабок, что мы зашибем на «Хеди Ламарр», – отвечаю улыбкой я.

У нас все в порядке.

Съемки начинаются два дня спустя в окрестностях Будвы. То есть времени на то, чтобы подготовиться, у нас мало, заключает Клеопатра, бегая в Товариществе Капиталистического Производства, где мы встретились, из одного помещения в другое. Она не теряет из виду главной цели и уже успела не только связаться с почетным президентом Черногории, но и заказать ему апартаменты в роскошном четырехзвездочном отеле «Александр» – там же останавливаются Большой Босс и Мирослав, которые как никогда хотят быть в курсе происходящего.

Последнюю читку сценария устроили на следующий день в ТКП. На читку были приглашены критики, писатели-сценаристы, режиссеры и их ассистенты, операторы-постановщики и другие – все, кто решался говорить резко и нелицеприятно. Решение приняли веское: для первого варианта сценарий очень даже толковый.

– Хорошо поработали, Francuzi! – хвалит нас Большой Босс, не прерывая телефонного разговора с Фредди Крюгером – он еще больше, чем обычно, воодушевлен перспективой участия в этой авантюре; а долгоногая Ивана торжественно вручает нам переплетенную ксерокопию сценария.

Большой Босс считает, что это надо обмыть, клянется, что вечер будет незабываемый, и обещает заехать за нами на «майбахе» Мирослава.

Ален хмыкает – раз, другой, третий…

– Тут не слиняешь, – шепчу ему я.

Да ладно, это наша последняя гулянка в Сербии.

Спускаемся с переплетенным сценарием под мышкой с третьего этажа, выходим на улицу – под дождь. Впрочем, 15 августа дождь идет почти везде. Ален ловит частное такси, я по приезде на Бирчанинова расплачиваюсь, даже не отругав как следует мошенника-шофера с его накрутками.

На площадке каменной лестницы, которая ведет в квартиры второго этажа, устроен импровизированный офис: Наркоман делает тут сайт Лиги. Увидев нас, он встает и протягивает чуть дрожащую влажную руку. Кажется, он злоупотребляет транквилизаторами. Двойная дверь большой гостиной закрыта, но слышно, что Владан рассказывает тем, кто не участвовал в боевой операции на пивном заводе «Бип», как там все прошло. Оставив Наркомана наедине с Интернетом, идем на кухню и находим там поэтессу Йованку, которая нам готовит и гладит наше белье. Ей перевалило за семьдесят пять, но она ни минуты не сидит без дела. Моя мать взяла ее в прислуги, потому что на Йованкину пенсию было не прожить и потому что она декламировала прекрасные собственные стихи. Вот и сейчас, едва нас завидев, она тут же начинает импровизировать:

О, Сербия моя, пропащая страна.

Куда же ты, куда – совсем одна?

К обрыву пропасти, в глухую тьму…

К чему нам капитал и равенство к чему,

Когда надежды нет и умолкает честь?

Но с нами Владан есть и Лига с нами есть,

Значит, нерушимы наши узы

И при Tranzicija – что скажете, Francuzi?

Сербский рабочий из Боснии, нелегал, которого наняли доделать какие-то мелочи в кровле нашего дома, пьет кофе по-турецки и рассказывает, как все потерял на родине, как сгорел его дом, как его – будто он козявка, а не человек! вышвырнули эти собаки-мусульмане, как Босния стала рассадником ислама, как эмиры из Саудовской Аравии, которые ее содержат, платят боснийским женщинам за то, что те носят паранджу…

– Платят настоящую зарплату – только за то, что они закрывают лица, да, друзья, да. Господи, вот несчастье – видеть такое в самом центре Европы!

Он качает головой, цокает языком – видно, что бедняга искренне расстроен.

Мобильник вибрирует. На дисплее раз за разом с равномерными паузами высвечивается написанное одними заглавными буквами имя Станы, и я минутку колеблюсь, отвечать или нет, может, пусть лучше оставит сообщение, потом все-таки нажимаю на кнопку с зеленой стрелкой, и голос женщины-на-грани-нервного-срыва вырывается из трубки с такой силой, что мне приходится отвести руку с телефоном от уха – иначе бы барабанная перепонка не выдержала.

Оказывается, Стана вернулась на студию «Авала-фильм», продолжила расследование и выяснила, что роль медсестры отдали депутатке парламента, нет, ты представляешь, эта мерзавка получила роль, она получила роль, так я и знала, я чувствовала, чувствовала! Есть, конечно, роль шлюхи, но в режиссерском сценарии, который она нарыла, пробравшись в пустой кабинет, если я правильно поняла, остались роли только для массовки, для говеных статистов. Но ведь их обычно набирают на месте, да и потом, стоит ли пуп надрывать ради роли шлюхи? Раскошеливаться на авиабилет и лететь в Черногорию посмотреть, чем там пахнет?

– А знаешь, я думаю, что можно рррасширррить ррроль шлюхи! – нежданно-негаданно восклицает она.

– Правда?.. – Надо же мне что-то ответить…

– Да-да, конечно, это вполне возможно!

Роль шлюхи, оказывается, может стать двигателем интриги, придать сценарию новое измерение. Она даже всерьез подумывает об этой роли как о главной. Нет, она точно помешалась на этом, всерьез помешалась, она не отступит. Она напирает на то, что Ангелина обещала ей большую роль и сама режиссерша отдала ей роль шлюхи, а что эти факты не подтверждаются руководством – подумаешь! Мелкие подробности она отбрасывает.

– Конечно, конечно, почему бы и нет? Может быть, ради этого стоит постараться. Значит, ты летишь с нами в Черногорию?

– Не знаю, – вздыхает она. – Мне надо подумать: Снежана пррредложила поехать в кррруиз, в Грррецию, с пррреступными бизнесменами. Прррямо не знаю, что и делать…

Как бы там ни было, ей удалось спереть на студии «Авала-фильм» листок с графиком съемок.

– Снимать шлюху они собиррраются только черррез две недели, но я рррассчитываю на вас, Frrrancuzi, вы же будете там, на месте, вы ведь скажете мне, если даты съемок изменятся.

– Хорошо-хорошо. – Мне не терпится свернуть разговор.

Но прежде чем отключиться, я приглашаю ее на незабываемую вечеринку, которую пообещали нам устроить сегодня Большой Босс и Мирослав. Чудесно, она приедет к нам прямо сейчас, оʼкей? Целую-целую, пока-пока!

25

Ровно в девять вечера Мирославов «майбах» причалил к воротам дома на Бирчанинова, и Francuzi, которым стало все равно, что их ждет впереди, в сопровождении Станы-я-хочу-большую-ррроль под неодобрительными взглядами вышедших в это самое время из Центра очистки культуры от загрязнений Зорки и Димитрия разместились в отделанном крокодиловой кожей и орехом салоне. Вот-вот из двухлитровой бутыли, покоящейся в ведерке со льдом, окруженном хрустальными бокалами, вылетит пробка и…

Jivili! Jivili! Чин-чин! Мы пьем и пьем – за «Хеди Ламарр» и «Милену», за французского солдата и сербскую шлюху из черногорского фильма, за роль шлюхи, которая выйдет как минимум на первый план и которую Стана пытается сыграть прямо здесь, перед нами: nema problema, я умею быть шлюхой, когда надо. Она теребит свои грудки, грудки для этой роли маловаты, надо, чтобы ей туда чего-нибудь подложили или ввели силикон. Она приподнимает юбку, демонстрируя стройные ножки. Она строит рожи, она кривит губы – хорошо бы их тоже сделать более пухлыми, говорят, такими сосать удобнее, кстати, насчет инъекций ботокса, Клеопатра говорит, что одна ее подружка отлично это делает, интересно – что она делает отлично, сосет или ботокс вкалывает, Мирослав и даже Большой Босс с трудом скрывают эрекцию, пьем за Сербию, за Черногорию и кто бы знал, за что еще. Jivili! Jivili!

Потом «майбах» торжественно скользит по ночи к холмам – вот и еще один совершенно изолированный район, Дединье, – и приближается к странной, похожей на бункер постройке из бетона, нет, правда, настоящий бункер! Мать твою, говорит Ален, просто не верится, парня, который тут живет, стерегут посерьезнее, чем государственный банк: здесь суперсистема видеонаблюдения и куча приборов, можно подумать, что он на военном положении. «Майбах» тем временем проезжает под неусыпным и строгим оком видеокамеры наблюдения через первые ворота (закаленной стали XXL) и оказывается в шлюзе, где – безопасности хозяина ради – мы проходим фейс-контроль перед еще одной видеокамерой, после чего раздается щелчок, раздвигаются новые бронированные ворота, и мы попадаем на подземную автостоянку, битком набитую машинами, причем стоимость каждой как минимум миллиона полтора баксов.

– Ну, бля-я-я! – не унимается Ален. – Скажи, ты способна мне хотя бы намекнуть, где мы находимся?

Когда мы в третий раз называем свои имена перед энной уже видеокамерой наблюдения, укрепленной перед лифтом, нас наконец доставляют на второй этаж, надо понимать к человеческому жилью, доставляют мгновенно, но жилье неописуемо – настолько оно все сверкает. Стена с позолоченными лепными украшениями, потолок – дымчатые зеркала, пол из каррарского мрамора, все вокруг, включая ковры, – от Версаче.

– Ух ты! – вырывается у Алена.

На кушетке с черно-золотыми подушками раскинулась красотка, тоже вся от Версаче, вся целиком – с головы до ног. На красотке бело-золотое длинное декольтированное платье, до предела секси, ой, сдохнуть мне на этом месте, это же Цеца! Это Цеца. Это она поет турбо-фолк, это она – муза болельщиков футбольного клуба «Црвена Звезда», это ее сербский народ почитает, как Богоматерь, и падает перед ней ниц всякий раз, как Цеца появляется на публике, и дотрагивается до нее кончиками пальцев, надеясь на чудо, и все потому, что она – верная подруга главаря «Тигров», рьяного защитника Великой Сербии, истинного патриота, ушедшего от нас слишком рано, – точнее, убитого так и неизвестно кем, когда спонсоры сводили счеты друг с другом.

– Черт, – сердится Ален, – мне это не нравится, мне это совсем не нравится, у меня еще когда в башке зажегся сигнал тревоги, и теперь он уже мигает по всему организму.

Он вытягивает трубочкой губы: ууууу – мимикой обозначая ему одному слышную сирен.

Нам со Станой, не привыкшим к такой роскоши, тоже неуютно, мы тоже чувствуем себя не в своей тарелке. Тихо-тихо… ох, влипли мы, во что-то серьезное влипли… это уж слишком!

– Ничего себе приключеньице, так ведь и сам в Гаагy попадешь, – шепчет Ален. – Представь себе, что «они» ее ищут, намереваясь судить как сообщницу в геноциде, а тут ведь достаточно разок попасть к ней в дом, чтобы сгнить в тюрьме или, хуже того, сразу оказаться в могиле!

Смотри-ка, он умеет драматизировать ситуацию не хуже Владана…

А Цеца плывет к нам во всем своем блеске, умереть не встать, какие у нее сиськи! Пока Мирослав представляет нас хозяйке дома, Стана решает непременно узнать у той адрес пластического хирурга.

– Привет, Francuzi, – шелестит Цеца своим надтреснутым голоском, стреляя в нас зелеными глазами, – рада познакомиться с вами! – Поворачивается и идет, покачивая крупом, назад.

– Оооо, как мне нррравится ее платье от Верррсаче! – задыхается от восторга Стана. – Смеррртельный номеррр!

Мы с разинутыми ртами, как околдованные, бредем за покачивающимся крупом Цецы к фантастически, оглушительно уродливой черно-золотой кушетке.

Тут мы видим за низким столом греко-римского стиля какого-то типа, нам его представляют: Воевода-2.

– Ооооо, это же пррравая рррука самого Воеводы! – внезапно соображает Стана.

– Что?! – тут же встревает Ален. – Что она сказала? Какой еще такой Воевода?

И Стана начинает тихонечко нам рассказывать, как Воислав Ш.[74] по прозвищу Воевода четников, заявляет, находясь в камере Шевинингенской тюрьмы, куда его заточил Международный трибунал для бывшей Югославии, что он самый счастливый человек на свете, поскольку его ультранационалистическая радикальная партия победит на выборах и будет заседать в парламенте. Воевода – это тот, по чьему приказу был организован отряд самообороны «Белые орлы», истреблявший во время войны хорватов и мусульман, тот, кто утверждал, что хорватов надо перерезать, причем не ножом, а ржавой чайной ложкой. Воевода-2 пришел ему на смену, а вот эти – остальные, кто за столом, – они преступники, ну конечно, еще несколько инвалидов – кто без руки, кто без ноги, может быть, они бойцы из отряда Аркана, демонстрирующие таким образом поддержку вдове командира, силу убеждений, из-за которых навсегда останутся калеками. Заканчивает Стана свой комментарий модной в Белграде шуткой насчет того, что самое место для будущего правительства Сербии – Гаагский трибунал.

– Мне все это не нравится, – ворчит Ален, – то есть совсем не нравится, просто ужас как.

А Воевода-2 тем временем подходит к нам, окруженный шлюхами в тряпках от Версаче, и хлопает Алена по спине – привет, дескать, Francuzi, ха-ха-ха!

Он от души хохочет, видя Francuzi, мы его забавляем, нас никто здесь не принимает всерьез, в этой кошмарной стране, ха-ха-ха! Военные преступники налегают на кокаин, поданный на резных серебряных блюдах, – делают дорожки и нюхают во все ноздри. Позади нас men in black[75] – бритоголовые качки, в татуировках, с наушниками и с золотыми цепями на бычьих шеях. Пусть только попробует сюда, на нашу миленькую импровизированную танцульку, войти кто чужой или наряд полиции – ему не поздоровится, с оружием тут порядок. Мирослав, Большой Босс, Francuzi и все, кто вокруг, хлещут «Столичную» – сорок градусов. Потом подается закуска: икра, блины, вареная картошка, балтийский лосось, копченая селедка – ммм, как вкусно; набив как следует желудки, мы все наваливаемся на кокаин, потом опять пьем водку по-русски, капая ее в глаза,[76] потом опять – кокаин, пока хрящи в носу не начинают гореть…

Цеца и сейчас почетный председатель нуждающейся в реанимации Партии сербского единства (ПСЕ), основанной ее покойным супругом. Кто-то говорит, что Босния и Герцеговина не в состоянии существовать самостоятельно, что Republika Srpska должна присоединиться к Сербии, равно как и Хорвато-Боснийская Федерация к Хорватии.[77] Кто-то ему отвечает, что наша победа – это победа Воеводы и других отданных под трибунал в Гааге. Еще кто-то воспевает сербских героев – на самом деле генералов-беглецов, экс-военачальников боснийских сербов, обвиняемых международным судом, Радована Караджича и Ратко Младича.[78] Еще кто-то провозглашает тост за «нашего покойного патриота», главаря «Тигров». Между тем Стана, расспросив шлюх с силиконовыми грудями насчет лучшего в Белграде пластического хирурга, узнает адрес некоего Деяна по прозвищу Скульптор-с-золотым-скальпелем, который может высечь тебе, как высекают из мрамора, тело Памелы Андерсон в «Спасателях Малибу».[79] Не упускает она и возможности узнать, где берут такие шмотки от Версаче и прочего «от-кутюра», – оказывается, мешки со шмотками «падают» с грузовиков, идущих из Италии, а потом их распродают в каких-то складских помещениях на белградской окраине. И тут откуда-то появляется оркестр, и Цеца, наша национальная Цеца, на бесконечных металлических шпильках, упакованная в коллекционное эстрадное платье от Версаче, вырастает рядом с ним на импровизированных передвижных (на колесиках) подмостках и поет в микрофон:

Я знаю город под названием Белград,

Я не могу произнести его названья,

Он вечно юн – и ты в нем, юным пребывая,

Клянешь его и новой встрече с ним не рад…

Ловить уста твои, вкушать их горький мед —

Кто от безумья этого спасет?

А потом и другие песни: «Иди, пока ты молод», «Роковая любовь», ну и еще «Иисус, дай мне сердце льва». Концерт включает в себя ее хиты, это прогон перед ближайшей премьерой на стадионе Маракана, где соберется, по предварительным подсчетам, сто тысяч зрителей. Мгновения чистого турбо-фолка, великие блистательные мгновения…

В два часа ночи мы, обожравшиеся, пьяные в зюзю и нашпигованные кокаином – и как только дошли? – попадаем в просторное подземелье. В тир. И я думаю, что настал наш последний час, ибо, как ни силюсь, не могу вспомнить, что мы там говорили в присутствии Воеводы-2 и других военных преступников. Вспомнить не могу, зато очень хорошо представляю себе заголовок в «Фигаро»:

ДВУХ FRANCUZI В БУНКЕРЕ ЦЕЦЫ ПО ОШИБКЕ ПРИНЯЛИ ЗА МИШЕНИ

Но ничуть не бывало. Мы идем за Цецей к железной двери, один из ее телохранителей набирает секретный код, дверь открывается, и мы оказываемся в обитом красным помещении, где собран полный военный арсенал. Огнестрельное оружие, боеприпасы, приборы ночного видения, тепловизоры, телескопические прицелы, глушители, конечно, «Калашниковы», автоматы, гранаты и даже несколько противотанковых гранатометов китайского производства…

– Ах! Ах!.. – нежно воркуют военные преступники.

Я выбираю полуавтоматический пистолет 22-го калибра, Ален – спецревольвер «шериф-янки» 44-го калибра из гравированной стали и «беретту» ХХ-Treme нового образца: вороненый пистолет с навинченным на него очень впечатляющим ХХ-компенсатором и оптическим прицелом, Цеца – темно-бронзовый кольт М 1911, а военные преступники – «Калашниковых» АК 47 и автоматы Sten на 550 выстрелов в минуту. Воевода-2 дает нам несколько ЦУ по части самосохранения:

– Огнестрельное оружие очень опасно – по нечаянности им можно ранить, в том числе и себя самого, в том числе и смертельно. Огнестрельное оружие – это оружие, оно существует затем, чтобы убивать, истреблять или ранить, неважно, есть для этого основания или нет. Оружие придумано человеком, чтобы удобнее было воевать, – не дрогнув заканчивает он свои наставления.

После этого все занимают свои места в кабинках из плексигласа. Высшая степень сосредоточенности. Нажимаю на зеленую кнопку на черной панельке слева от меня, прямо передо мной появляется бумажная мишень с изображением президента Боснии и Герцеговины Изетбеговича[80] с подписью: «Исламист-фанатик». Мишень едет прямо на меня, и я останавливаю ее на расстоянии пятидесяти метров.

– Целься прямо в голову этой мусульманской собаки, – говорит у меня за спиной охранник-инструктор, а Ален в это время, затаив дыхание, целится в мишень с портретом хорватского президента Туджмана.[81]

Мы стреляем и стреляем, из того и из этого, одиночными выстрелами и очередями, снова и снова. Мы стреляем по мишеням с лицами Изетбеговича, Туджмана, этого подонка Буша, государственного секретаря Мадлен Олбрайт – и даже философа Бернара-Анри Леви.[82] Мы думаем: а он-то что тут делает, ну разве что его антисербская речь вызвала всеобщее негодование в Белграде, с тех пор он заклятый враг сербского народа, его чуть было не линчевали на площади… И БАХХ! БАХХ! БАХХ! В башку этого предателя Джинджича, этого хамелеона, который отрекся от тех, кто помог ему прийти к власти! БАХХ! В сердце Бернара-Анри Леви. ТРАААТАТА-ТАТА! «Калашниковы» трещат в унисон. По этой блядской картонной роже – БАХХ! БАХХ! БАХХ! И ТРАААТАТАТАТА! И Воевода-2, в остервенении стремясь разрушить все, хватается за огнемет, едва не устроив пожар и не спалив всю компанию.

На первом уроке стрельбы мы не подкачали. Из подвала возвращаемся взвинченные, но опустошенные, растерянные, травмированные всем происходившим там и мечтающие об одном: чтобы арсенал в обитой красным комнате не взорвался прямо при нас. Охранники в подвале орудуют огнетушителями, а мы тем временем снова налегаем на кокаин – надо же собраться с духом, мы обещаем друг другу увидеться, пока-пока, Francuzi, говорит Цеца и – как бы между прочим – замечает, что и она могла бы спонсировать «Хеди Ламарр», только надо сначала прочесть сценарий – посмотреть, нет ли там для нее роли, потому что она подумывает пойти в актрисы, а почему бы не пойти?

– Почему бы не пойти? – повторяет Ален, сдавая позиции.

Мы садимся в «майбах», стараясь поскорее изгнать из памяти крепость с ее бронированными дверями, шлюзами, видеокамерами и ее арсеналом, и Мирослава, и Большого Босса, но Стана, которая не увидела ни гардеробной, ни знаменитой коллекции обуви звезды турбофолка, вбила себе в голову, что нам непременно надо было настоять, чтобы вдова пригласила нас в свою шикарную костюмерную площадью в сто квадратных метров, всего и делов-то – подняться на этаж, ведь костюмерная находится в частных апартаментах этажом выше того места, где мы пировали. Стана кудахчет не умолкая, пока лимузин не тормозит у нашего дома на Бирчанинова, и даже тогда все еще продолжает оплакивать упущенные возможности.

Заходим во двор, Ален запирает ворота, и мы садимся на скамью под вывеской Центра по очистке культуры и офиса Жопастой. Тихо, только сверчки поют, приходит кошка, мурлычет, трется о мои ноги. Молча, не сговариваясь, закуриваем. Воспоминания о том, что с нами случилось сегодня, настолько невероятны, что кажутся сном… казались бы, если бы не металлический вкус во рту, если бы жутко не чесался нос – так, будто внутри бегают толпы муравьев, – если бы не так, до судорог, были напряжены все мышцы.

– Ты как – ничего? – спрашивает Ален.

– Ничего, – шмыгая носом, отвечаю я и продолжаю любимыми словами Владана: – Оооо, эта говеная страна!

– Оооо, эта говеная страна, – машинально повторяет Ален, думая о своем. Зрачки у него расширены.

– Не думаю, что смогу заснуть, – говорю после паузы.

– И я, – вздыхает Ален. – Я тоже.

– Что будем делать?

– Ничего. Посидим.

Но у нас оказывается слишком мало времени как на то, чтобы посидеть, так и на то, чтобы переварить произошедшее: в ночи гремит звонок, прерывая песню сверчка и заставляя кошку удрать под скамью.

Вытаскиваю мобильник.

– Алло! Алло, это я! – тупо отзываюсь в трубку. – Это я. А это ты, Стана?

Здесь ловится очень плохо, и голос Станы еле прорывается сквозь шорохи и трески.

– Что там еще случилось? – спрашивает Ален, ставший из-за наркотиков совершенным параноиком. – Промахнулись, я уверен, они промахнулись. Но сейчас они разнесут нас в клочья, ах, блядь…

Он поворачивает голову и смотрит туда, где скрывается предполагаемый убийца.

Стана забыла дома ключи. Мамочка-мамуля не отвечает ни на звонки в дверь, ни на телефонные, даже когда Стана принялась стучать в дверь ногами, она и то не открыла. Стана в отчаянии – она уверена, что мамочка умерла.

Ее сердце не выдержало. Мамочка умерла, умерла одна, как собака, – повторяет она глухо, и тон у нее более чем трагический.

Потом она начинает хныкать, приговаривая, что все из-за нее, что ей теперь никогда не оправдаться перед самой собой, что нельзя было оставлять мамочку одну, что все это должно было произойти, потому что такая уж у нее карма. Она предчувствовала с того дня, как вернулась в этот несчастный город, предчувствовала…

– Успокойся, мы сейчас приедем.

Ловим на площади Славия такси, рассказываем водителю о разыгравшейся драме, и он меньше чем за пять минут доставляет нас на Скадарлию. У входа в дом Стана, но не одна: она успела поднять на ноги весь квартал. Пожарные и «скорая помощь» уже на месте. Женщина в цветастом халатике и со свечой в руке громко молится, толпа хором ей вторит. Протискиваемся сквозь рыдающую и молящуюся толпу, шофер такси – за нами: когда то и дело на голову обрушиваются такие тяжелые удары, сербы должны поддерживать друг друга, сербы должны это уметь, и он непременно хочет участвовать в общей трагедии.

Стало быть, таксист идет за Станой и пожарными, которые стрелой взлетают по лестнице. Жильцы, теперь уже совершенно проснувшиеся, – глубокой ночью, не когда-нибудь! – выползают на каждом этаже из своих квартир и плетутся за нами плотной толпой, похожие на стаю мух, бормоча: «Господи, Господи, какое несчастье, какое огромное несчастье, Господи, Господи…» – и крестясь во имя Отца и Сына и Святого Духа.

– Отойдите вы все, ради бога! – кричит один из пожарных, прежде чем обрушить топор на дверь в квартиру Станы.

Дверь разлетается мелкими щепочками.

Входим в квартиру: пожарные, Стана, Francuzi, конечно же, таксист, следом толпа жильцов и при свете фонарика обшариваем одну за другой комнаты.

– Мамуля! – кричит Стана. – Мамочка, где ты?

Никакого ответа. Идем в комнату мамочки, распахиваем дверь, видим мамочку: она – навытяжку, руки вдоль тела – в постели. Пожарный светит фонариком на восковое лицо.

Стана склоняется к телу мамочки.

– Мамуля, мамулечка! – рыдает она, орошая тело слезами.

И внезапно пальцы мамулечки начинают шевелиться, глаза моргать, потом она открывает их, смотрит на нас, не дыша склонившихся над ней, на залитое слезами лицо дочери, жмурится – ее ослепляет яркий свет фонарика.

– Мамуля, мамуля! Слава Богу! Ты жива! – ликует Стана.

– Что?! А?! Это что… – бормочет мамуля, живенько садясь.

Она вынимает затычки из ушей и внимательно нас всех осматривает – нисколько уже не сонная, только испуганная и все-таки слегка ошарашенная увиденным.

– Что это… что это тут… – Мамуля крутит головой налево-направо. – Кто все эти люди и что делают соседи в нашей квартире?

И, внезапно сообразив, чья во всем вина, обрушивается на Стану:

– Мерзавка! Скопище грязи! Шлюха! Девка! Тебе что надо – чтобы я умерла от разрыва сердца?

– Слава Богу, ты жива, мамочка, мамулечка моя! Я так счастлива, так счастлива! – лепечет Стана, пытаясь обнять старуху.

– МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА, МЕРЗАВКА! Что ты еще придумала? – шипит мамочка, вырываясь из объятий любящей дочери. – Ты хочешь, чтобы я умерла от стыда, да, доченька, ты хочешь, чтобы я умерла от стыда на глазах всего квартала! Что тут делают все эти люди? А ну, пошли отсюда, вон, вон из моего дома! Какого черта вы все на меня пялитесь, я еще не померла, насколько мне известно!

В общем, она нас выгоняет.

Мы молча выходим из комнаты – пожарные, Francuzi, водитель такси, все еще следующий за нами по пятам, жильцы дома, следующие по пятам за таксистом; мы спускаемся по лестнице – лестница дрожит и грозит обрушиться. Внизу мы понимаем, что слух о чудесном воскресении мамочки-мамули нас обогнал. Сарафанное радио позаботится, оно всегда распространяет информацию, слухи, сплетни, самые безумные истории, к тому же еще измененные до неузнаваемости и преувеличенные до крайности, мигом разлетаются по городу. Завтра… или даже сегодня весь Белград будет в курсе, случившееся превратится в анекдот, в предмет всеобщего высмеивания, от чести семьи не останется и следа, и мамочка-мамуля не осмелится теперь нос высунуть из дома, и все из-за ее доченьки, этой шлюхи, мерзавки, этой сволочной девки, нет пощады для мамочки, породившей на свет это вместилище греха, это стыдобище!

Светает, ночь на исходе. Таксист, естественно, предлагает отвезти нас обратно на Бирчанинова: похоже, ему просто неохота с нами расставаться. На Бирчанинова у нас короткая стоянка: времени хватит ровно на то, чтобы собрать вещи, пока шофер – да, точно, он не хочет уходить! – пьет кофе и закусывает его burеkʼом, прослоенным шпинатом, и крутыми яйцами в компании проснувшегося дяди Владана.

Распростившись в семь утра с Владаном, который напрочь забыл о том, что нам сегодня лететь в Черногорию (удачи тебе в актерской карьере, Ален, привет от меня Джереми Айронсу!), едва не столкнувшись в 7.50 на шоссе с нагруженной овощами машиной, водитель которой пьян в стельку, мы – бог знает каким образом, но вовремя: рейс на Тиват, как ни странно, еще не отправлен – оказываемся-таки перед дверью, где написано «Выход В». Здесь, кроме нас, другие актеры, прошедшие кастинг на роли солдат, здесь белградская знаменитость – стилист Мистер X, с искусно растрепанной головой и в майке с английской надписью «Любовь – в волосах», и гримерша, и менеджер по кастингу Ангелина, та самая, что не умеет отказывать. Именно ей поручено привезти на съемочную площадку всех нас, и теперь она распределяет между нами авиабилеты. Потом мы регистрируем багаж, потом Ангелина предлагает выпить по чашечке кофе в ближайшем кафе, познакомиться и поговорить.