Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

В конце концов, измученные до предела, мы оказываемся на центральной площадке и погружаемся там в старый парижский автобус – развалюху, проданную за ненадобностью Управлением парижского транспорта белградским коллегам. Рыдван способен ехать только на первой скорости, он плюется дымом, вот-вот отдаст концы, но тем не менее с грехом пополам доставляет свой незакрепленный груз, то есть нас, к дому Гаги, расположенному за площадью Славия. Ремонт тут в разгаре, тротуары и мостовая полностью разворочены, чуть подальше виден кран с подвешенной на стреле чугунной бабой – здоровенным шаром, который с грохотом ударяет в ветхие каменные стены, обрушивая их, а рядом трудится бульдозер, снося с лица земли деревянные домишки. Обломки строений и обваленные кровли тонут в облаках пыли, раскаленным воздухом совершенно невозможно дышать. Закрыв лицо носовым платком, пробираемся через кучи строительного мусора. У Гагиного дома – собрание, жильцы громко возмущаются: дома рядом сносят, а их собственный из-за этого уже весь в трещинах, расползающихся во всех направлениях. Они пережили войну и натовские бомбардировки так не хватало только, чтобы теперь, из-за какой-то там паршивой стройки, крыша свалилась им на голову.

А нам, ко всему еще, надо вскарабкаться на шестой этаж по лестнице, провонявшей кошками. Наконец добираемся, нас приветствует древняя псина, псина парализована – к ее задним ногам приделана площадка с колесиками. Мы все немного ошалевшие, особенно Гага: он взмок, глаза его блуждают, дышится ему трудно. Ставни, чтобы сюда не проникла жара, закрыты, в квартире царят сумерки, здесь много больших комнат, пианино, старая мебель, несколько картин, везде книги и бумаги. Все это вместе несколько напоминает свалку, но атмосфера при этом такая, будто здесь живет не киношник, но ученый. Гага, плюхнувшись на просиженный диван и лаская своего кабысдоха, снова принимается уверять нас, что ему необходимо срочно поехать на море, да-да, жизненно необходимо. Мы, конечно же, сочувствуем, обои у него в квартире наводят тоску, посреди стола – клетка со скачущей канарейкой, канарейка щебечет. Не дав хозяину отдышаться, Стана опять заводит разговор о сценарии. Гага, полностью погруженный в свои мысли, кивает: да, сценарий, разумеется, сценарий его брата Саши должен быть где-то тут, у него, если только не где-нибудь еще, вот сейчас у него, похоже, зародилось сомнение.

Гагa встает, идет в смежную комнату, собака катится за ним, он открывает дверь, и мы видим горы книг, бумаг и кассет – чуть не до потолка. Здесь, в этой комнате, – вся жизнь покойного брата, объясняет хозяин дома, мне кажется, что найти рукопись в этом хаосе немыслимо, тем не менее Гага ищет, ищет, ищет и, хорошенько порывшись в коробках, возвращается к нам… со стопкой кассет.

– Сначала я хочу кое-что вам показать, – говорит он. – Не знаю, насколько вы знакомы с творчеством моего брата, жаль, если совсем не знакомы, Саша был великий режиссер.

Рядом с телевизором громоздятся какие-то аппараты немалых размеров. В течение нескольких секунд обдумываю, что бы это могло быть, наконец понимаю, что это попросту магнитофоны, вернее, мощи видеомагнитофонов, из которых во все стороны торчат спутанные провода. Сроду не видела в магазинах ничего подобного – наверное, это самые первые видаки изо всех, что изобрели. Интересно, а что можно делать с такой рухлядью и как она работает в подобном состоянии?

Гага берется за провода одной из мумий, тянет их к телевизору и пытается куда-то там вставить. Операция занимает минут пятнадцать, все это время он распутывает проволочки. В конце концов телевизор включается, кассета засовывается в положенное отверстие, но, поскольку и после этого ничего не происходит, Гага принимается стучать кулаком и по телевизору, и по видаку. О чудо! В ту самую минуту, когда я думаю, что вот сейчас он проломит их насквозь, появляется изображение. На экране Саша, у него берет интервью Бернар Пиво.[54] Наверное, это 70-е – судя по оранжево-коричневому заднику и по галстуку Бернара Пиво: абсолютный кич. На нас вываливают целиком всю жизнь независимого режиссера Саши, все его трудности при производстве фильмов, которые не отвечают линии партии, его анализ режима Тито. Гости студии, французские интеллектуалы, очень серьезно излагают свою точку зрения на фильм и политическую ситуацию, и все это настолько интересно, что и три часа спустя мы еще тут. После передачи Бернара Пиво Гагa показывает нам другое интервью, потом еще одно, потом Сашу на улицах Парижа, Сашу в Белграде, Сашу в Соединенных Штатах… не хватает только Саши в Тибете. Затем на экранчике любительской видеокамеры мы смотрим домашнюю съемку самого Гаги: тут последний семейный обед с Сашей и так далее – вплоть до… держитесь крепче, дорогие гости!.. вплоть до той самой чудовищной автомобильной аварии, которая стоила Саше жизни. Вплоть до кадров с остовом того, что, вероятно, было его автомобилем, прежде чем машину смял в лепешку грузовик на дороге из Белграда в Загреб, ну и конечно, есть съемки похорон так рано покинувшего этот мир Саши.

Гага поистине неутомим: крутятся и крутятся на винтажных видеомагнитофонах кассеты, на которых запечатлен сгусток человеческой жизни. Гага воскрешает перед нами кадр за кадром жизнь брата, вот только творчество его пока нам так и незнакомо, все, наверное, еще впереди: от первой Сашиной, снятой в девять лет, короткометражки до последнего незаконченного фильма – ленты, которая так и не вышла на экраны. Любящий брат сосредоточил в архиве все фильмы, все пленки, где запечатлен едва ли не каждый шаг Саши, и, конечно же, составил их подробную опись.

Бедный Гага! Из глаз его текут слезы, стекла очков запотели, время от времени он судорожно вздрагивает от рыданий. Он изо всех сил старается взять себя в руки, но из-за этих стараний лицо сводит гримаса – странный оскал, улыбка безумца. Мы сидим на кушетке, не очень понимая, что делать, и нам сильно не по себе.

Тишина стоит какая-то гробовая. Потом Ален спохватывается и знаком показывает мне: пора, мол, давай сматывать удочки, все это слишком затянулось. И впрямь пора, надо только выбрать подходящий момент, но, честно говоря, пока я такой возможности не вижу. Мы опять молчим. Не приходит в голову ничего вразумительного. В конце концов Стана шлепает ладонями по ляжкам и как будто хочет объявить, что мы уходим, но тут Гагa тусклым, едва слышным голосом заговаривает о Сашином сценарии. В общем, становится ясно: он готов удерживать нас здесь какими угодно способами, лишь бы не остаться одному.

– Пошли! – делает новую попытку Ален, пытаясь потихоньку отползти к двери.

Скоро рассвет, все устали.

Какое там! Теперь Гага вбил себе в голову, что должен найти сценарий: ясное дело, Саше было бы очень приятно увидеть свое произведение на экране, Сашин проект не заслуживает того, чтобы пылиться в коробке… И вот он уже опять в соседней комнате, лихорадочно вываливает на пол груды бумаг, роется в них. Куда же делась эта рукопись, куда же я мог ее засунуть, она должна, должна быть здесь… если только не где-нибудь еще… Нет! Нет! Она точно здесь, спохватившись, упорствует Гага. И проклинает свою память, надо же так его подвести, и чертыхается, после смерти брата он ведь все-все собрал, все сохранил именно здесь, надо только напрячься и вспомнить, куда он мог положить этот сценарий.

От горы картонных коробок исходит едкий запах пыли. Между ступнями Гаги вдруг пробегает мышка, Стана в панике, масштаб которой явно не соответствует размерам грызуна, вскакивает на стол и верещит, ей вторит канарейка, а пес, вообразивший себя кошкой, гонится за несчастной серой животинкой и отчаянно лает, с грохотом волоча за собой зад на колесиках и опрокидывая все, что попадется на пути. Когда Гага с победным воплем принимается размахивать в глубине своей пещеры папкой с завязочками, у меня появляется ощущение (у Алена, как потом выяснилось, тоже), что мы в сумасшедшем доме.

На Бирчанинова мы возвращаемся совершенно измочаленные, но я крепко сжимаю в руках доверенный нам Гагой сценарий о Хеди Ламарр. Занимается новый день… впрочем, это просто фигура речи, потому что предыдущий день ни разу не кончился. Несколько часов спустя звонит телефон, я – в коматозном состоянии – снимаю трубку. Большой Босс готов взяться за «Хеди Ламарр».

16

Когда мы прибываем на студию и начинаем разговаривать, видно, что Большому Боссу не хочется посвящать нас в подробности, он вообще уклоняется от рассказа о деловой поездке с Мирославом; чем они там, в Будапеште или еще где, занимались – понять невозможно. Понятно только, что после Будапешта их путешествие продолжилось и пути-дороги невесть каким образом завели их на nо man’s land[55] – в треугольник, затерявшийся между горами Боснии, Сербии и Хорватии. И точка – больше нам так и не удастся ничего узнать, ах нет, кроме того, они, вместе с какими-то вооруженными людьми, рискуя жизнью, устроили на джипе-тачанке бешеную гонку по серпантину и чуть было не рухнули в пропасть… В общем, насколько мы просекли, сделка между спонсорами была заключена в том самом месте, в Междугорье,[56] где многократно являлась богомольцам, мир душе ее, Пресвятая Дева. Крупнейшие сделки, связанные с незаконной торговлей оружием, сигаретами, марихуаной и прочими наркотиками, заключаются в самом сердце Европы, в одной из тех находящихся вне закона серых зон, где нет власти никакого государства, на гигантском базаре – в этакой пещере Али-Бабы, куда пускают, как сказал Большой Босс, всех, вплоть до курдских беженцев.

– Да-да, именно то, что вы слышали. Настоящие курды! – отчеканивает Большой Босс. – Это же колоссально: курды!

Сюрпризы следуют один за другим, самый эффектный Большой Босс приберег напоследок: шатаясь в этот раз то тут, то там, он свел дружбу с местным торговцем оружием, который сбывает «Калашниковых», полученных с Ближнего Востока. Этот тип работает на одного принца из Арабских Эмиратов, и тот не только не остался безразличен к проекту «Хеди Ламарр», а совсем наоборот.

Эй, спокойствие, только спокойствие! Пока еще, конечно, ничего конкретного, обронил Большой Босс, жмурясь, как сытый кот, пока ничего конкретного, но и этим нельзя пренебрегать, тем более что принц – страстный поклонник Джоди Фостер. Главное, как справедливо сказал Большой Босс, понять, сколько принц готов отстегнуть.

Следующие дни параллельно составляется бюджет фильма и изучается сценарий безвременно усопшего и оплакиваемого всеми Гагиного брата. Большой Босс от этого сценария просто оторваться не может, читает и перечитывает, на манер рерайтера-редактора-консультанта анализирует структуру рассказа. Мы много говорим о парадигме, поворотах сюжета, психологии персонажей. Рукопись переходит из рук в руки, от Виктора к Неше, на время оставивших свои компьютерные игрища, и про Дарко не забудьте, и даже Ивана с ее ногами от ушей тоже читает. Каждый смотрит на сценарий со своей точки зрения, все трудятся не покладая рук и языков, и – в итоге эти бурлящие творческие силы превратят сценарий в истинный шедевр, говорит явившаяся на подмогу Клеопатра. Ей тоже хочется дать пару советов по части диалогов, слишком эти диалоги, по ее мнению, в сценарии все разъясняют. Короче, мы уже держим в руках «Оскара», когда Гагa, все еще томящийся в Белграде при тридцати девяти градусах в тени, поднимает щекотливый вопрос авторского вознаграждения и редактуры текста.

Не может быть даже и речи о том, чтобы дотронуться до сценария его покойного брата, твердит Гага, ни-ни, тут нельзя изменить ни запятой, для него подобные действия не что иное, как святотатство. В общем, он страшно взволнован, и даже взбешен. Клянусь памятью моего брата, да услышит меня Бог, что нет-нет-нет, никогда я не допущу ни малейших изменений в Сашином тексте! Оскорбленный в лучших чувствах, Гага так благороден и так упрям, что бесполезно его уговаривать и убеждать, «Оскар» выскальзывает из наших рук, все попытки урезонить этого осла и отменить запрет заканчиваются плачевным провалом.

Наконец, после бесконечных часов, проведенных в спорах и жесткой полемике, принимается решение: мы с Аленом работаем с текстом лишь на правах консультантов, а все деньги будут перечислены вдове Саши и его потомству. Ивана тотчас же садится за iMac и старательно набирает договор по полной форме – договор, который, как считает Большой Босс, не имеет никакой силы и нужен только для того, чтобы успокоить этого старого дурака. Впрочем, тот даже и не заметит, какие изменения будут внесены в сценарий его брата.

Step by step, как говорит Большой Босс, потихоньку-полегоньку все становится на место. Nema problema. И, чтобы продемонстрировать нам свою благожелательность, он даже соглашается выплатить нам аванс. Разумеется, скромный, но тем не менее аванс, и более чем стимулирующий аванс, взятый из суммы, полученной Большим Боссом от Мирослава. По мысли Большого Босса, этот аванс заставит нас как можно скорее погрузиться в долгий и мучительный процесс переписывания сценария.

Ну и стало быть, начавшаяся неделя стала для Товарищества Капиталистического Производства одной из самых плодотворных. Наши расплавленные жарой мозги под гудение кондиционера собрались в кучку, ожили и приступили к обработке Сашиного текста. Мы, ничуть не комплексуя по этому поводу, выбросили или сократили до предела эпизоды, которые показались нам чересчур длинными интрига приняла новый оборот, отныне акцент делался на истории любви между Хеди и Антейлом, на гениальности этой пары, на их творческом потенциале и препятствиях, которые им пришлось преодолеть, чтобы добиться своей цели. Цели, остававшейся пока для нас достаточно туманной, но по ходу дела мы постараемся ее уточнить.

Между тем Клеопатра, тренер-советник Francuzi по связям с общественностью, ставшая консультантом проекта по художественной части и делавшая все более определенные попытки стать еще и продюсером, снова выдвинула на первый план почетного президента Черногории, более кассового спонсора, по ее мнению, нам все равно не найти. Мирослав, конечно, выложил вполне приличную сумму, но ее все-таки недостаточно на проект такого размаха, к тому же еще и международный. Что же до других возможных спонсоров, то – если уж говорить откровенно – они не спешат раскошеливаться. Если мы хотим участвовать во взрослых играх, на это необходимы средства, и поднажать надо именно сейчас, надо именно сейчас решиться на смелый поступок, то есть в фокусе у нас отныне должен быть почетный президент Черногории.

– Для вас, Francuzi, я – это наличные, и, чтобы обеспечить бюджет нашего фильма, я договорилась о встрече с почетным президентом Черногории.

Дополняя слово делом, она лезет в сумку и достает оттуда статью, опубликованную в «Glas» и посвященную предстоящим в Будве съемкам фильма «Милена» – с фотографией Джереми Айронса рядом с хорватской режиссершей Неллой Бибица. Из информации ясно, что нынче они наслаждаются жизнью в бывшей резиденции Карагеоргиевичей на водах, которая стала в новые времена четырехзвездочным отелем. Естественно, и отдых, и съемки спонсирует почетный президент Черногории…

– Главнoe – не забыть про его брата-оператора, – задумчиво шепчет Ален.

– Конечно, конечно, про его брата-кинооператора, – откликается Клеопатра.

И продолжает бредить о том, как мы возьмемся за дело, и о том, какую огромную ответственность мы на себя возлагаем, запускаясь с этим фильмом, и о том, как тяжело оставаться самими собой, оставаться простыми людьми, когда нам открываются такие горизонты… И о нашей будущей карьере в Голливуде, да-да, вот увидите, еще какой карьере! Ален выучит английский и будет там режиссером, а язык он выучит по методу «Ассимиль», nema problema, что уж тут говорить о церемонии вручения «Оскара» или о доме в Малибу с видом на море, который она намеревается приобрести.

Потом – хотите верьте, хотите нет – Клеопатра начинает гадать нам по линиям на ладони, видит там нашу будущую грандиозную судьбу, но рассказывает о своей, о том, как во время войны она совершила путешествие-инициацию в Индию с Казничем, Мирой, женой Милошевича, и ее молодым любовником, как они взобрались на вершину одной священной горы ради встречи с одним очень вдохновенным гуру, который и посвятил их во все виды сверхъестественных техник релаксации при стрессе, ну и разумеется, всему этому она обещает научить и нас.

17

До нашего свидания с почетным президентом Черногории оставалось две недели.

– Ясно как день, что вот тут все не просто закручивается, но и вообще становится совершенно out of control,[57] – заметил обалдевший Ален. – Встреча с почетным президентом Черногории – черт меня побери, но если это не шутка, то мы и впрямь в стране психов, нам в жизни никто не поверит, что такое возможно!

Честно говоря, я и сама начала дергаться, особенно с той минуты, когда нас усадили в Дарков «мустанг кобру» и мы понеслись на скорости больше двухсот километров в час по улицам Белграда к «Black-Panthers»,[58] где нас ждали Большой Босс и Мирослав.

Black-Panthers, Black-Panthers… что-то такое я о них знала, никак не могу припомнить что… что-то такое смутное… о! вдруг вспомнила: господи, мне же дядя Владан говорил об этих Black-Panthers, да-да, точно, он. Не вздумайте соваться в «Black-Panthers», предупреждал дядя, это настоящий разбойничий притон, где сплошь ворюги и цыгане, а когда там начинаются разборки, случается, людей вперед ногами выносят. Довольно скоро я поняла, что Владан, при всем своем крайнем пессимизме, отчасти прав.

«Мустанг» вырывается на пустынную окружную дорогу. Мимо на дикой скорости летят полуразвалившиеся, но украшенные граффити дома Нового Белграда, желтые ржавые навесы автобусных остановок, под которыми маячат в ночи неясные силуэты. У меня катастрофически мало времени, чтобы выпустить пар и придумать средство скрыть следы обильного потоотделения, вызванного немаленьким стрессом. Болид задерживается у въезда в Ада Циганлия, металлический шлагбаум идет вверх, Дарко сует бумажку высунувшемуся из будки охраннику, и мы едем вдоль искусственного озера, едем, по сравнению с прежней скоростью, довольно медленно, потом дорога раздваивается, выбираем правую, земляную тропу, пересекающую лес, и вскоре оказываемся на поляне, служащей автостоянкой и забитой шикарными машинами… Ничего себе, сколько ж тут бабок понаставлено-то! Дарко пристраивается рядом с «майбахом» Мирослава, я смотрю на часы и осознаю, что мы добрались за четыре минуты тридцать пять секунд.

«Black-Panthers» выглядит так, будто это часть декорации фильма Кустурицы, чудом сошедшая с экрана. Затерянная на опушке тенистого леса баржа, воздвигнутая на ней из вторсырья и обломков удивительная сверкающая конструкция, этакий арт-объект, кажется плывущей или, вернее, выступающей из туманов Савы. Ни единой детали не упущено, есть даже полная луна. До нас доносится протяжный цыганский напев, и мы, как притягиваемые магнитом, движемся к двери. Ее распахивает перед нами человек с впечатляющим шрамом через всю щеку, он приветливо улыбается, обнажая два ряда золотых зубов. Этот цыган, должно быть, вложил в свои челюсти все, что у него было, гм, сейчас нас обдерут как липку, немедленно соображает Ален.

Помещение небольшое, несуразное, дыма столько, что не продохнуть. Людей под завязку. Четыре, ну максимум пять деревянных столиков со свечами, дощатый пол, низкий потолок и стены сплошь оклеены мятыми фотографиями завсегдатаев, тех самых, которые и сейчас здесь гуляют. Ракия льется рекой; стоит только оркестру, примостившемуся на крошечной эстрадке, оглушительно задудеть в свои медные трубы, в сторону музыкантов отовсюду летят разноцветные бумажки и пьяные голоса подхватывают мелодию. Пьяны тут все. Девушка с длинными черными волосами отплясывает на столе, активно демонстрируя пару здоровенных сисек и круша стаканы своими каблуками-шпильками так, что осколки разлетаются во все стороны. Мы с грехом пополам, то и дело теряя равновесие – мало того, что качает, еще и все вокруг постоянно двигается, – добираемся до угла, где сидит Большой Босс. Мирослав знаком показывает, где нам сесть: сюда, сюда, Francuzi, ха-ха! Одной рукой придерживая стол, который ходит ходуном и с которого вот-вот посыплются пока только стукающиеся друг о дружку бутылки и стаканы, а другой поднимая свою ракию (стакан полон до краев, ха-ха!), Мирослав провозглашает: «Jivili!»[59] Jivili Francuzi! За Хеди Ламарр! За великую Сербию! Ха! Ха! Мы чокаемся, глядя друг другу в глаза с самым что ни на есть серьезным видом, пьем до дна, а в это время несколько пьяных в сосиску буйволоподобных парней выкаблучивают на столах и бьют в ладоши.

Ой, мне кажется, понтон, на котором покоится наша баржа, напоминающая плавучую фуру для бродячих артистов, опасно наклоняется влево, а мы не опрокинемся, волнуется Алан, ерзая на стуле, очень уж сильно качает, но Большой Босс уверяет, что никаких проблем, nema problema, ха-ха! Скажи, дескать, своему дружку, что никаких проблем. Никаких проблем, говорю я Алену, и ловлю бутылку ракии и стаканы, которые катятся по столу. Баржа все еще кренится влево, спятить можно, что ты там говоришь, орет Ален, я ничего не слышу.

Цыгане играют всё быстрее и быстрее, они бегают со своими инструментами вокруг нас, естественно, все кончается дракой, вот уже летит по воздуху один столик, другой… в секунду кабак превращается в боксерский ринг, то тут, то там апперкоты, слева, справа, черт побери, орет Ален, они тут все с ума посходили, что ли? Девица с головокружительным декольте, взобравшись на чудом не опрокинувшийся столик, истерически рыдает, цыганский оркестр играет все громче, jivili, радостно долдонит Большой Босс, и, как будто желая поставить последнюю точку, Мирослав выхватывает пистолет типа браунинга, левой рукой взводит курок, нет, у сербов это просто помешательство какое-то, и несколько раз стреляет в воздух, бах, бах, бах, надо же утихомирить других, прежде чем самому ввязаться в общую потасовку.

Ну и вечерок!

Наконец-то мы бог знает каким образом выбираемся из этой кучи малы, счастье, что еще живы, но тут за Аленом бежит один из цыган, требует, чтобы он заплатил по счету, в счете этом хрен знает сколько всего понаписано, ничего себе шуточки, двадцать тысяч динаров, в жизни ноги моей не будет больше в этих «Пантерах» и вообще в этой Сербии, тут все до одного свихнутые, и нечего говорить, что виной всему чертова Tranzicija, переходный этот период или что там еще, но сами сербы – люди совершенно сдвинутые и к тому же очень опасные. Вот правда и вот суть проблемы, и я сама наполовину славянка и тоже опасна, ведь это я, не осознавая угрозы, притащила Алена против его воли сюда, и теперь он в совершенно безысходной ситуации…

– Да-да, ты прав, – говорю ему, как только он хоть немножко успокаивается, – эти люди сплошь ненормальные, ну и что будем делать?

Ален не отвечает. Стоим в нерешительности на берегу, глядя на все еще накрененный влево кабак, пока не появляется Дарко в разодранной окровавленной рубашке, с широкой улыбкой на губах, правда, одного зуба теперь не хватает, – пока он не появляется и не предлагает нам свои услуги:

– Nema problema, Francuzi, сейчас отвезу вас домой, nema problema, Большой Босс приказал, ну что – оʼкей?

– Оʼкей, оʼкей, а что еще остается, – шепчет Ален. – Нам туда, что ли? – он усталым жестом фаталиста показывает на «мустанг», который смирно ждет нас бок о бок с «майбахом» Мирослава.

– Ага! Поехали, Francuzi, – весело отвечает Дарко, влезая в свой болид и включая мотор.

Разумеется, мы следуем за ним, какое уж тут сопротивление, мы совершенно без сил.

18

– Да-а, жизнь в Белграде – это вам не санаторий, – дожимает нас за завтраком дядя Владан, глядя при этом вполне сострадательно.

Мы на кухне. Я делаю себе бутерброд с prsutʼом, копченой свиной грудинкой, выпиваю рюмку ракии и закусываю. Клин клином вышибают, учил меня Мирослав, ракия с утра – лучший способ избавиться от похмелья, так что инструкция выполнена в точности. Алена при одном только виде моего завтрака тянет блевать, настроение у него поганое, жить не хочется, мрачно на меня глядя, он наливает себе полный стакан антипохмелина под названием Schoum с поистине волшебным составом: это раствор 95-градусного этилового спирта с маслом перечной мяты и метилпарагидробензоатом. Владан за компанию со мной пьет ракию: ему надо излить душу.

– В Сербии все меняется каждую минуту, если не каждую секунду, уж я-то знаю, мне ли не знать, – говорит дядя, вздыхая. – Они… (за этим местоимением у Владана стоят сербы, все сербы, в том числе и «банда сволочей») они страшно утомляют, они то и дело загоняют тебя в угол крутыми и совершенно нелогичными поворотами любой ситуации, вот что они, эти византийцы, проделывают с нами.

Владан хочет сказать – с европейцами, с Francuzi, вообще с «нормальными людьми».

В подтверждение он начинает излагать собственную теорию: здесь ведь как – вот, дескать, ты веришь в нечто, а этого в следующую же секунду уже нет, а то, чего, как ты думал, не бывает, как раз и случится в ближайшем будущем, и нет здесь никакой уверенности ни в чем, потому что, мысля рационально, невозможно предугадать, что произойдет, а чему не бывать, и действительность в этой стране почище любой выдумки, разве тут хоть чего-то нормального дождешься, коммунистическая диктатура, самоубийственный режим Милошевича, войны, экономические санкции, натовские бомбардировки, один жестокий шок за другим, без передышки, и этим многое объясняется.

– Тебе надо бы уже привыкнуть к этому блядскому менталитету, парень. Сербия – страна вялой шизофрении, и болезнь тут куда тяжелее, чем где-либо, ну и часто приходится из-за этого сталкиваться с иррациональным поведением, – объясняет он явно подавленному Алену. – Сербия – это сплошной бардак, и нет никакой уверенности, что выйдешь из этого бардака целым и невредимым.

Между тем для самого дяди многочисленные и разнообразные повороты ситуации, в последние-то дни, вроде бы вполне благоприятны. Для начала, закрепляя свою победу над «бандой сволочей», он намеревается провести еще один митинг Лиги, потом снова созвать пресс-конференцию, и на этот-то раз мы вернем себе все отнятое у нас имущество, да, он твердо решил отстоять свои права, отобрать у «банды сволочей» награбленное, мы еще посмотрим, кто кого возьмет за яйца… Тут Владан залпом допивает свою ракию и отправляется в кабинет разрабатывать стратегию и тактику.

Едва он исчезает за дверью, принимается трезвонить мобильник. Это Стана. Даже без «здрасьте» она начинает выкладывать, какой ужас приключился вчера вечером у них с Гагой. Они совсем уже собрались ехать к нам в «Black-Panthers», и тут Гага обнаружил, что его «тойоту» последней модели, припаркованную на углу и стоившую целое состояние, попросту угнали.

– Черт побери, ничего себе сюрпризец!

– Пррросто катастрррофа! – подхватывает Стана. – Это катастрррофа, Гага на грррани самоубийства, а хуже всего – что он знает виновника трррагедии.

И давай рассказывать, как они ночью бродили по кварталу мелких спонсоров – знаешь, рррядом с аэррропорртом? – и как нашли машину перед домом одного из них, и как всю ночь смотрели на «тойоту» и не знали, что же теперь делать, и как этот наглец, не обращая на них никакого внимания, вышел из дому и увел машину прямо у них из-под носа, будто она его собственная.

– Черт побери, – повторяю я. – Поганая история. А что полиция? Вы ходили в полицию?

Да нет, конечно же нет, какая там полиция! Этот ублюдочный спонсоррр как ррраз и служит в полиции, так что, сама понимаешь, сбыть кррраденую машину для него не пррроблема!

– Конечно… – отвечаю я, разобравшись наконец в ситуации, – тогда все понятно, и ты права: это катастрофа.

– Тут есть одно-единственное рррешение, – продолжает Стана. – Это дело нужно улаживать между спонсорррами. Нужно попррросить Большого Босса, чтобы он поговорррил с Мирррославом и его ррребятами. Они-то знают, что делать!

– Да, я тоже думаю, что в подобных случаях так лучше, да ничего другого и не придумаешь.

А тут еще эта история с кастингом для «Милены» на студии «Авала». Конечно, речь идет только о второстепенных ролях, на главные уже нашли актеров в Риме и Лондоне, весь Белград только и говорит что о Джереми Айронсе, чья фотография украшает первые страницы «Данаса», «Гласа» и «Новостей», а наш проект «Хеди Ламарр» и наши светлые образы оказались позабыты-позаброшены. Ничего не поделаешь, надо признать, что СМИ переключились с нас на них полностью.

– Черт, подумать только, а мы то наизнанку выворачивались, ну и чего ради? Только не говори, что все это было зря. – Ален ужасно разочарован новым поворотом событий.

Стане же, по-прежнему необузданной, как дикая кобылица, натянутой как струна Стане, у которой ноздри дрожат от возбуждения, нет никакого смысла втолковывать, что речь идет только о маленьких, эпизодических ролях, она и слышать ничего не хочет.

– Нет-нет-нет, я хочу большую ррроль, я хочу сниматься с Джеррреми Айррронсом, только большую ррроль, и никаких там эпизодических!

Она остановила свой выбор на первом ассистенте режиссера, некоем Марко, который поклялся раздобыть для нее большую роль, и вот уже несколько дней как пустилась во все тяжкие, изобретая новые и новые стратагемы (каждая следующая вдвое бессмысленнее предыдущей) с целью заполучить сценарий и самой выбрать роль своей жизни, а Марко водит ее за нос, потому как ему-то хотелось только одного: ее трахнуть. Конечно, все это совершенно ни к чему не ведет, но именно потому мы оказываемся в тот же день вместе со Станой на пресловутом кастинге.

19

Киностудия «Авала-фильм» расположена на горе в парке «Кошутняк», в шести километрах от центра Белграда. Этот тонущий в зелени и состоящий из десятка строений неороманского стиля киногородок был создан в 1946 году и, кажется, так и застыл во времени. После славной эпохи пропагандистских фильмов при Тито студию не то чтобы совсем забросили, а в порядок не приводили. Тут все заросло сорняками, трава пробивается даже сквозь трещины в цементе, ну и когда сюда приходишь, на тебя, хочешь не хочешь, накатывает что-то типа ностальгии и становится немножко грустно.

Мы вылезаем из такси у красного кирпичного здания. Здесь и проводится кастинг для фильма хорватского режиссера Неллы Бибица. Кстати, что касается хорватского режиссера, этой самой Неллы, то Стана не понимает, зачем ей надо устраивать кастинг в Сербии. Она терзала нас этим вопросом всю дорогу до Кошутняка, а к концу пути пришла-таки к выводу: дело в том, что сербские актеры стоят куда дешевле, чем хорватские, и тут пахнет эксплуатацией, помноженной на нечто вроде мести сербскому народу. Никакого другого объяснения она не видит, Нелла Бибица, должно быть, испытывает стойкое отвращение к сербам, то есть не «должно быть», а совершенно точно. И шофер такси поддержал Стану, мало того, подлил масла в огонь, напомнив, что хорваты были союзниками нацистов во Второй мировой, просто о геноциде сербского народа, бывшего союзника Франции, никогда не упоминается.