Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Отзываясь на приглашение Зорки, мы спускаемся во двор, который делим с Центром очистки культуры от загрязнений, чтобы присутствовать на предпремьерном прогоне спектакля шведской труппы.

Фонд демократизации и создания гражданского общества в странах Востока спонсирует Сорос?[33] миллиардер-венгр, нажившийся на спекуляции валютой, выбивший почву из-под ног у Лондонской биржи, а теперь питающий финансовыми вливаниями Гаагский трибунал.

Зорка-президентша выглядит интеллектуалкой и напоминает сильно постаревшую участницу событий 1968 года. Похоже, бывшая сторонница Тито. Злые языки утверждают, что ее отец, балканский крестьянин, жестокий и кровожадный Partizan, совершенно диким образом прирезал в чаще леса близ города Смедерево нескольких противников коммунистического режима. Зорку постоянно критикуют, но она, несмотря на это, остается воинствующим, испытанным в боях борцом с национализмом. Ее любимые слова – о том, что действия сволочей, создавших отравленную параноидальную, националистическую Сербию, ведут нас сегодня к необходимости «денацификации» и «очистки от загрязнений».

Она идет навстречу, протянув руки так, словно готовится нас обнять. На ней черный, просторный – надо же хоть как-то замаскировать телеса – балахон, к пышной груди приколот орден Почетного легиона, который был в торжественной обстановке вручен ей побывавшим недавно с официальным визитом в Белграде Жаком Шираком. На церемонии президент Франции расцеловал награжденную и подчеркнул ее подвиги в доблестной битве за Демократию, что мигом обелило и самого ее папеньку, и его преступления в лесной чаще.

– Как я счастлива, что потомки славного князя Парачина[34] нашли время прийти на наш спектакль! – Независимо от его желания, Зорка вписывает Алена в нашу семейную летопись, ведь если мы вместе, эта летопись должна стать и его летописью тоже. – Я оставила вам места, идите за мной, сюда, сюда…

И она церемонно усаживает нас на места для почетных гостей в самом верхнем ряду, «чтобы лучше видеть сцену». Неважно, что мы отсюда увидим, главное для нас тут – молиться о крепости подмостков, выстроенных Димитрием прямо под окнами кабинета Владана.

А увидеть нам предстояло поставленную с песнями и плясками историю не имевшей будущего любви и враждующих семейств, то бишь новую сценическую версию «Ромео и Джульетты». Зрители – студенты, несколько сотрудников бывшего посольства Восточной Германии, явившихся сюда из любопытства, два или три жильца окружающих наш двор муниципальных домов социалистической архитектуры. Скамьи наполовину пусты, но ничего другого и ожидать было нельзя: в это же самое время государственные телеканалы транслируют дебаты Коштуницы с Лабусом,[35] двух политических деятелей, соревнующихся за победу на предстоящих в Сербии президентских выборах. Режиссер, которого предупредили об этом непредвиденном обстоятельстве в последнюю минуту, страшно сердится.

– Скажи, а мы что, обязаны досматривать этот идиотизм до конца? – хнычет Ален. – Я же ни черта не понимаю по-шведски!

Он принимается демонстративно зевать, режиссер замечает его зевки и расстреливает нас взглядом.

Удача! Ах, как же нам везет! Посреди второго акта небо внезапно прочерчивает молния, за ней другая, гремит гром, и на «зрительный зал» обрушивается ливень. Жалкие остатки зрителей бегут, артисты за ними.

Мы тоже устремляемся к дому, но едва успеваем укрыться под навесом, как в нас вцепляется какая-то женщина: здрасьте-здрасьте-меня-зовут-Ульрика. Несколько минут – и мы знаем о ее жизни практически всё. Она немка, два года назад развелась, ее всегда очень интересовали великие дела и страны, где идет война Короче, поскольку Ульрику тянуло к славянам и ей были необходимы сильные ощущения, она выбрала Сербию вообще и Нови Сад[36] в частности для организации Центра реабилитации и социализации жертв войны, страдающих пост-травматическим синдромом. А пока искала на это денежки через Берлин – нашла попутно и неплохую работу, чем, естественно, не преминул заинтересоваться Ален, мгновенно увидевший воочию за ее рассказами сюжет не только весьма поучительной, но и «потенциально очень выразительной» документальной ленты, которая, несомненно, привлечет внимание и Клотильды Фужерон, и всего канала «Arte».

Так, значит, и просидели мы втроем на кухне до глубокой ночи, обсуждая возможности разработки сюжета, способного стать основой потрясающего фильма. И Алену уже виделись не только раскадровка, режиссерский сценарий, кастинг, движение камеры, стадикамы и операторские краны, но и – вперемешку с техническими подробностями, как в слайд-шоу, – стоп-кадры войны и мгновенные промельки документальных образов, возникающих из постановочных эпизодов, подобных живым картинам… Проступало, например, через плотное облако едкого дыма видение подвергнутой пыткам женщины, вырванное у нее сердце – оно демонстрируется прямо на истекающей кровью плоти жертвы; ее ребенок, которого поджаривают на вертеле, а на заднем плане – охваченная пламенем деревня… Английский и французский Ульрики более чем условны, но зато она бегло говорит по-сербски, и потому мне приходится впрячься и синхронно переводить Алену ее слова с сербского на французский. Выползаю я из этого испытания совершенно обессиленная, голос начинает садиться – впрочем, это, возможно, было связано и с моими воплями на митинге.

Обменявшись с нами координатами, рукопожатиями и обещаниями очень-очень скоро увидеться снова, Ульрика в четыре утра все-таки отбывает – как никогда убежденная в правильности и полезности трудной задачи, которую ей предстоит теперь решить. А мы буквально падаем в постель, усталые, но довольные, потому что, как не без доли цинизма говорит Ален, наш проект под кодовым названием «Хеди Ламарр» отнюдь не должен мешать нашему знакомству с другими предложениями, ибо, посмотрев на наши дела более реалистично, сразу увидишь, что в «Хеди Ламарр» у нас определенно коготки увязнут, если ты верно понимаешь, что я имею в виду.

Я киваю – ну конечно, нам надо быть осторожнее и постараться обеспечить себе тылы.

Ален тут же проваливается в сон, а я еще долго лежу с открытыми глазами, хотя меня и убаюкивают шепотки в длинной очереди, с ворчанием и тихим переругиванием выстраивающейся под нашими окнами. Очередь выстраивается каждую ночь. Очередь состоит из мужчин и женщин, которые неутомимо приходят и приходят к бывшему посольству ГДР, преобразованному после падения Берлинской стены в немецкое консульство. Уродливая бетонная конструкция была возведена в нашем реквизированном дворе во время Второй мировой войны, а приходят сюда люди в надежде получить визу и сбежать из этой страны, чтобы как можно быстрее построить себе в другой светлое будущее.

Но в конце концов засыпаю и я. Засыпаю и вижу сны – очень странные, не то чтобы кошмары, только и не сказать чтобы очень уж сладкие. Я вижу себя лежащей на дне пустого бассейна, руки раскинуты: крест. На бортике – Ульрика с распущенными волосами, совершенно голая под прозрачным длинным белым платьем. Она открывает краны, бассейн заполняет вода, постепенно я оказываюсь глубоко под ней, но – странное дело! – продолжаю дышать, как рыба, с открытым ртом, пуская огромные пузыри, которые лопаются на поверхности.

Надо ли говорить, что сладкая ночь в объятиях Морфея получилась у нас недолгой…

8

Наутро – после традиционного звонка Иваны со срочным вызовом – мы рванули в ТКП в частном такси с мухлюющим счетчиком, заранее готовые к предстоящим испытаниям. Астрономическая цифра, в которую вылилась стоимость поездки, послужила причиной для лютых пререканий с водителем.

– Хрена ты будешь обирать нас только потому, что мы Francuzi! – во всю мощь легких орал на него Ален.

Но вот мы уже в здании Товарищества, и здоровый как бык, полный сил Большой Босс больше двух часов морочит нам голову знаменитой Джоди Фостер, которую он уже называет только по имени, как будто они сто лет приятельствуют. Конечно, рыбку мы подсекли вовремя и голливудскую звезду нашим проектом, безусловно, заинтересовали, но есть тут одна загвоздочка: у нас до сих пор не написан сценарий. Зато, к счастью для нас, есть Драматика[37] – и он небрежным, но уверенным жестом запускает на одном из «Макинтошей» программу написания киносценариев.

– Пожалуйста – можете поиграться. Но учтите, что нам нужен синопсис страниц на двадцать.

В общем, нам нужно нечто до чертиков завлекательное, нечто такое, что в общих чертах подытожило бы его фантастическую беседу со Звездой, и нам следует сделать все за двадцать четыре часа, потому как куй-железо-пока-горячо, бери-быка-за-рога и все такое.

– Дело в шляпе, Francuzi, фильм у нас в кармане! – повторяет Большой Босс в полной эйфории. – Фильм у нас в кармане!

И вот мы остаемся наедине с программой. Нам надо ответить на кучу вопросов о персонажах будущего фильма, о предыстории этих персонажей, об их детствах-отрочествах-юностях, об их родителях… Естественно, всем и каждому следует придумать имя и фамилию, дату рождения, национальность, внешность… Кроме того, на каждого из главных героев нужно заполнить подробнейшую карточку гражданского состояния, обозначить все их проблемы, мотивации любого действия, цели… Кроме того, нужно вставить в предназначенные для ответов ячейки многочисленные и весьма конкретные сведения о Хеди Ламарр: чем она занимается в свободное время, чем красит волосы и чистит зубы, где и почем покупает нижнее белье… Вот это головоломка, иначе и не назовешь! Больше всего времени у нас уходит, естественно, на ее разгадку. И тем не менее часам к пяти мы отдаем готовые двадцать страниц синопсиса Большому Боссу, еще часок вместе с ним вылизываем текст и наконец отправляем e-mailʼoм Джоди. Задание выполнено.

Но ведь у нас еще никак не оформлена эта работа над сценарием, и мы с Аленом втихаря договариваемся, что Большому Боссу больше ни строчки от нас не получить, пока не отдаст нам часть Мирославовых баксов, и немалую часть – с чего бы нам, спрашивается, не рассчитывать на приличные деньги? Но поскольку Большой Босс всегда прочитывает наши тайные мысли, он, некоторое время помямлив, сообщает в конце концов, что да, разумеется, нам будет заплачено столько, сколько стоит наша работа. Ровно столько и ни центом меньше, только прежде чем прикасаться к деньгам Мирослава, следует подумать о том, как наладить отношения с каналом «Arte» в целом и Клотильдой-как-ее-там самой по себе, а кроме того, чем черт не шутит, сделать попытку получить финансирование от CNC[38], не забывая и о других фондах, способных нам помочь. Потому что они, со всеми их фильмами, где только и услышишь, как скрипит паркет, только и увидишь, как женщина смотрит на себя в зеркало, они, черт возьми, могли бы почесаться, раз уж им приносят на блюдечке золотое дело и дают в руки ключ к нему, чего же им еще хотеть-то, господи ты боже мой!

Ладно. На что мы расщедриваемся, так это на второй e-mail – Клотильде, утешительный. Мы в нем извещаем, что монтаж «Золотой трубы» займет больше времени, чем предвиделось, но все-таки мы уложимся в срок, а затем – как бы между прочим – «проговариваемся», что нам страшно повезло, мы напали на золотую жилу, на проект полнометражного фильма, находящийся в стадии переговоров с голливудскими студиями, и что пока мы не можем сказать больше, но нами уже получено принципиальное согласие Джоди Фостер… Большего и не требуется: получилось сдержанно, но достаточно красноречиво для того, чтобы пробудить любопытство и привлечь к проекту интерес телеканала «Arte».

Как бы там ни было и что бы там ни случилось потом, сегодняшнее событие властно требовало праздника. И вот мы уже на террасе. Разгорячившийся Большой Босс, не выпуская из рук мобильника, докладывает всему Белграду о том, какой лихой оборот приняли дела. Каждому новому приходящему (теперь-то они толпой осаждают ТКП, и, по иронии судьбы, это те самые люди, которые год назад отворачивались от Большого Босса, относились к нему с подчеркнутой холодностью, всячески поносили и шельмовали только потому, что не хотели союзничать с теми, кто «за Милошевича») он рассказывает с самого начала о своем невероятном приключении в Вене, причем всякий раз возникает новая версия с новыми подробностями, и вымысел мешается с реальностью, тем не менее рассказ его привлекает ненасытную аудиторию, готовую с вытаращенными глазами скушать что угодно, и слушателей перед этим прирожденным рассказчиком, способным преобразить жизнь в эпопею, не убывает. А уж когда Большому Боссу звонит Фредди Крюгер, и Большой Босс действительно предлагает ему роль, потому что ты же, дескать, понимаешь, как это выгодно для твоей карьеры, чтобы ты поменял амплуа и сыграл наконец в фильме, достойном твоего таланта, в истинно авторском кино, – тут собравшиеся в кафе фанаты актера, снимавшегося в фильмах категории «Б»,[39] окончательно сливаются в экстазе и начинают хором скандировать: «Фред-ди! Фред-ди!»

И выясняется, что Роберт-Фредди, конечно же, совсем не прочь, да, ему сейчас и впрямь хреновато, этот ярлык серийного убийцы, всегда готового пустить в ход лезвие бритвы, мать его так, просто-таки приклеился к нему, он спит и во сне видит обновить имидж, другим актерам тоже казалось, будто они в пустыне – никого и ничего вокруг, у них тоже бывали глухие, темные периоды в карьере, взять хотя бы Джона Траволту… его же просто отключили от жизни, Траволту, взяли и отодвинули на хрен, добрый десяток лет пробыл в экс-звездах, ну а потом – хоп – и «Криминальное чтиво»! И он вернулся, и не только как ни в чем не бывало, но еще более знаменитым, чем прежде! Разумеется, Фредди готов для своего грядущего рывка и со своей стороны поискать финансирование, да, да, не сомневайся, я же сам это предлагаю, сам, эти парни, ну, те, что нажились на новых технологиях, они рисковые и они мечтают об инвестициях в кино, даже в сербское (тут Фредди понижает голос, тут же, впрочем, повышая его до прежнего уровня), таких в Лос-Анджелесе просто уйма, а особенно в Силиконовой долине, и конечно же, мы там деньги просто лопатой загребем…

– О да! О да! – возбуждается Большой Босс, мысленно подсчитывая, во что ему обойдется этот бесконечный международный звонок с мобильника на мобильник, и краем глаза наблюдая за реакцией аудитории. – Да, конечно, конечно, Фредди, – решает он все-таки подвести итог переговорам, разумеется, ты прав, с этим рывком у нас откроется второе дыхание, мы рванем с новыми силами.

Текст, выданный Большим Боссом, попадает в яблочко, в нем можно усмотреть даже и некоторое политическое значение, и на какое-то время воцаряется тишина…

Затем толпа – а большей частью сюда пришли люди, которые обычно стараются избегать друг друга, напропалую злословя друг о друге, – содрогается, будто бы все внезапно почувствовали неловкость, особенно бывшие сторонники Милошевича. Люди вокруг нас не знают, то ли им смеяться навзрыд, то ли, наоборот, оставаться максимально серьезными, а Большой Босс… ух как Большой Босс любит такие игры, с ним никогда не поймешь, как себя вести, вот уж кто шельма так шельма!.. Ладно, дело не только в этом, а еще и в том, что совсем немного времени спустя, пусть даже политика нас вот так и разделяет, мы все стоим со стаканами ракии в руках и в полном согласии пьем за Сербию.

Но вот уже бьет десять, все выходят, на лестнице страшный гвалт: сказывается действие фруктовой водки. На улице ревут машины, из глушителей черными струями вырывается дым, у меня ощущение, что сейчас грохнусь в обморок, настолько ужасен воздух, я задыхаюсь, со всех сторон несет какой-то удушливой, обжигающей легкие дрянью, и, переходя улицу, надо быть очень внимательной, потому что здесь человеческая жизнь гроша ломаного не стоит. Больше того, едва местный водитель завидит пешехода, рискнувшего ступить на территорию, которую при зеленом свете считает своей, он прибавляет скорость. Насчет этого у Большого Босса собственное, сугубо личное мнение. Сказала бы – теория. Водители, полагает он, обрушивают на несчастных пешеходов, осмеливающихся шагнуть с тротуара, в высшей степени концентрированный гнев, а вызвано их бешенство не только желанием разрядиться, дать выход энергии, но и стремлением забыть хотя бы на время о своей неудовлетворенности, о войне, об эмбарго, обо всей бедственной сейчас экономической ситуации. В общем, надо их понять, я им сочувствую, сейчас и впрямь нелегко, ох как же сейчас нелегко.

Алену хочется плескавицы – это фирменное белградское блюдо, битком набитое холестерином, такой национальный гамбургер из говядины с помидорами, луком, огурцами и так далее.[40] Съесть их можно сколько угодно причем в любое время суток, и Большой Босс предлагает отвести нас в одно местечко, где готовят лучшую в Белграде плескавицу.

Тащусь за ними, слегка колеблясь: я же хорошо знаю эту самую плескавицу, крутая штука, падает в желудок кучей бетона, и брюхо разрывается, потому как плескавица заглотана слишком быстро, а чтобы потом ее из себя извергнуть, нужно запастись изрядной дозой слабительного. «Жить и умереть за плескавицу» – хороший заголовок, не забыть бы записать его, отличная может получиться короткометражка. Ладно, посмотрим. Пока нам надо перебежать несколько улиц, увернуться от множества бешеных водителей, добраться как-то до места. И ровно в ту минуту, как мы оказываемся наконец у заведения – закопченной, насквозь прокуренной и пятнистой в свете болтающейся тут гирлянды из разноцветных лампочек будки, – мобильник Большого Босса разражается звуками Пятой симфонии Бетховена. Та-а-ак. Грядут новые превратности судьбы.

Это колосс Мирослав, властелин бодибилдинговой войны, и он хочет нас видеть. Сейчас он пришлет за нами свой «майбах».

– Что происходит? – спрашивает Ален, предчувствия у него не самые лучшие. – Есть проблемы?

– Nema problema, – отвечает Большой Босс.

– Да-да, никаких проблем, просто решено подхарчиться в другом месте, – по инерции перевожу я. – Nema problema.

Проходит несколько минут, и вот уже за пропахшей горелым жиром дымовой завесой, отделяющей палатку от мира, постепенно, будто на киноэкране при ускоренной съемке, проступает «майбах» за восемьсот тысяч евро – этакое сюрреалистическое видение. Едоки плескавицы с разинутым ртом наблюдают, как Большой Босс и Francuzi влезают в этот безразмерный черный катафалк, как сразу после этого машина исчезает за поворотом улицы и улица внезапно пустеет. Сон, да и только.

«Отлично, снято!» – слышится мне, и статисты, согнувшись пополам, расползаются в разные стороны, некоторые блюют в водосточный желоб и осыпают проклятиями режиссера, этого чертова Francuzi, который ради правдоподобия сцены заставил каждого проглотить по крайней мере полдюжины порций. Большой Босс сидит на стуле, спинка стула украшена надписью «ПРОДЮСЕР», сигара в зубах, вид довольный: «Съемка окончена, порядок, Francuzi!»

9

Action and roll on![41] Сцена вторая, шторка/ночь/«майбах».

Большой черный автомобиль проносится в металлической ночи. Через тонированные окна Большой Босс и Francuzi видят теперь министерство обороны – вернее, то, что от него осталось к сегодняшнему дню, ясно, что попадание было точным, бомба влетела в одно из окон слева и снесла все, что было внутри, но само здание каким-то чудом устояло, только посмотрите, какая работа, говорит Большой Босс, это вам не Твин Тауэрс[42] какой-нибудь, наши архитекторы, они знают толк в конструкциях, в Сербии все прочное, что и говорить, лучше наших не найдешь, а вот, справа, министерство внутренних дел, ну скажите, разве не великолепная работа, не слышу восхищения, Francuzi, они же потрясающе держат удар, все наши постройки, а что – нет?

Лимузин вырывается на автостраду и мчится в направлении Загреба, поворот на объездную дорогу, и перед нами башня бывшего государственного сербского телевидения, прозванная Koshava[43] – в память истории о балканском ветре, который якобы доводит до сумасшествия, вон она, вон она, вся обгорелая, но высится гордо, там и останки вертолета на крыше видны, правда, только до первого порыва кошавы и видны: как подует, ни от чего следа не останется. Когда-то тут заправляла дочка Милошевича, Мария…

Сворачиваем направо, едем по земляной дорожке между складами, теперь лимузин движется к зданию из красного кирпича, рядом с которым – цистерна для воды. Явно самое изолированное строение на всей территории. Идеальное место, чтобы избавиться от наших тел, провоцируя появление в «Libération»[44] заметки под жирным заголовком.

ТЕЛА ДВУХ УТОПЛЕННЫХ FRANCUZI НАЙДЕНЫ В ЦИСТЕРНЕ С ВОДОЙ НА ТЕРРИТОРИИ ПРОМЫШЛЕННОЙ ЗОНЫ БЕЛГРАДА

Шофер с бритой башкой и бандитской физиономией останавливает машину.

– Приехали, – говорит он.

– Ну и какого черта? – говорит Ален.

– Nema problema, nema problema, – говорит Большой Босс. – Скажи своему дружку, что психовать ему нечего. Никаких проблем.

– Никаких проблем, – перевожу я Алену. – Пошли?

За дверью – занавеска, похоже, из сетки какой прикрывают строящиеся дома. Большой Босс театральным жестом отодвигает ее, и перед нами… глюк из глюков, перед нами – сверхмодный ресторан в стиле хай-тек!

– А это еще что такое?! – восклицает Ален.

В холле нас окутывает тихая нежная музыка, мы проходим через пустой зал площадью не меньше восьмисот квадратных метров – столы, столы, столы, и все накрытые, – мы минуем оранжерею, где собраны деревья всех стран мира, за ней опять идут столы, но компьютерные, и на каждом по iMacʼy затем – библиотека, за библиотекой – увешанная ткаными восточными коврами угловая гостиная с большими мягкими кожаными диванами. В глубине гостиной гигантская позолоченная рама размером примерно в полстены – это окно. За стеклами видны подсвеченные снизу умело размещенными прожекторами металлические конструкции разрушенного склада. Прямо под рамой, на красной кушетке, сварганенной то ли в форме верхних губ, то ли в форме нижних (каждый понимает в меру своей испорченности), – Мирослав и незнакомый мужчина. Седые волосы, седые же длинные усы, подкрученные, как носят сербские крестьяне, надвинутая на лоб зеленая фетровая шляпа, традиционный крестьянский кафтан, под ним белая рубаха со стоячим воротничком, очень короткий, весь расшитый жилет, шаровары, на ногах ораnkе – такие завязывающиеся на ремешки чуть ли не до колен легкие кожаные сандалии с задранными носами. Все вместе впечатляет: незнакомец – вроде символической метафоры, в которой объединены прошлое и будущее Сербии. Наверное, хозяин здешних мест.

Мирослав делает нам знак подойти, и мы все начинаем обниматься: Мирослав, Francuzi, Большой Босс, который попутно всех со всеми знакомит, человек с подкрученными усами – оказывается, да, владелец ресторана. Он много чего слышал о Francuzi… он великий сербский актер, уточняет Мирослав, очень, очень знаменитый, у него есть даже свой театр – тут же, на верхних этажах. Вот именно, настоящий театр со сценой и зрительным залом, и публика у него своя, добавляет качок.

– Скажи, это он своим актерством столько бабок наварил или как? – шепчет мне на ухо Ален.

Официант приносит ведро со льдом и со всем что положено внутри. Большой Босс снова заводит песню о Хеди Ламарр, о Фредди Крюгере, о Джоди Фостер, о разнообразных проектах финансирования, и хозяин здешних мест, поглаживая седые усы, чрезвычайно внимательно слушает. Можно подумать, он тоже хочет вытащить чемодан с баксами, но нет – он довольствуется информацией о своих особых и исключительно подходящих к случаю связях в политических кругах, о приятеле тоже актере, ставшем нынче министром культуры… Да-да, ничем нельзя пренебрегать, все может пойти на пользу.

Вдруг Мирослав покидает нас, чтобы позвонить каким-то таинственным гостям, которые, скорее всего, заблудились, потому что найти это место в темноте непросто, надо его знать, а у меня мелькает мысль, на кой черт нужен пустой ресторан, которого никто не знает.

Оборачиваюсь на голос Мирослава:

– Вот и они!

Явившаяся из-за сетчатой занавески группа таинственных гостей направляется к нам. Впереди гарцует наша приятельница, актриса, которая снимается сейчас в фильме о балканской сети проституции, увидев нас, Стана на секунду замирает, ах, какой сюрприз, просто глазам своим не верю, жесты у нее, как у старой куклы, у которой разболтались ручки-ножки.

Мы познакомились с ней несколько лет назад, на сборище, где встречали Новый год по юлианскому календарю. Тогда она училась на археолога. Стана – очень красивая девушка со светлыми волосами и миндалевидными голубыми глазами, у нее высокие скулы и пухлый рот. Она миниатюрная и всегда – как натянутая струна. Энергия у нее бьет через край, это забавно, но тем не менее обещает – вкупе с немереными амбициями – блестящее будущее. В ее принадлежащей к среднему классу семье две девочки, она – старшая. Она очень похожа на отца, белградского врача, и тот обожал дочку – еще бы, вся в него, такая же воинственная. Доктор никогда не ладил с депрессивной женой и перенес всю любовь и нежность, на какие был способен, на свою старшенькую, балуя ее без меры. Незадолго до войны, следуя папиным советам и пользуясь папиным кошельком, Стана отправилась в Париж изучать археологию: папа, если бы не выбрал в свое время медицину, стал бы археологом.

В Париже Стана жила на улице Сен-Дени в каморке для прислуги под крышей обветшалого дома, битком набитого самовольно вселившимися туда югославами-иммигрантами. Югославы эти вкалывали чернорабочими у торговцев готовым платьем в Сантье.[45] Заключив фиктивный брак с другом-гомосексуалистом, Стана получила благодаря этому французское гражданство и, проучившись семь лет в университете, защитила диплом, который хоть и был весьма престижным, но постоянной работы не давал. Естественно, надо было выбирать другую профессию, она и выбрала: подалась сначала в манекенщицы, потом в актрисы. Стала бегать по кастингам, встречаться с разными болтунами, обещавшими золотые горы, которые оказывались на поверку пшиком, хваталась с горящими глазами за любой проект, одно разочарование сменялось другим, и из-за всего этого вместе она в конце концов наполовину свихнулась. А когда ее все-таки брали сниматься в каких-то рекламных роликах, каких-то телесериалах каких-то малобюджетных авторских фильмах она неизменно показывала себя актрисой не слишком убедительной, не умеющей слушать партнера и чересчур самовлюбленной, потому даже и таких работ насчитывались единицы…

В общем-то, съемки и все такое прочее требовалось ей по причинам вполне прозаическим: а вы знаете способ прожить без денег? Но бытует ведь еще и легенда, будто появление на экране дает власть над людьми, а значит, можно добиться реванша в обществе, вот и Стане это почудилось. И девизом она выбрала: ни шагу назад. Красотка ожесточилась, пытаясь не просто удержаться на зыбучих песках шоу-бизнеса, но и сделать какую-никакую карьеру, – и нервы ее сдали. Она, незаметно для себя самой, стала одной из тех – даже, пожалуй, трогательных – сломленных девушек-невротичек, которые за неимением в жизни никаких опор и привязанностей тусуются ночами в модных парижских кабаках, присаживаясь за столик к той или иной начиненной кокаином знаменитости, обижаются, когда их публично хватают за задницу, но втихаря идут отсосать, как другие идут за покупками. Она не проститутка (жаль – торгуя телом в открытую, могла бы хорошо зарабатывать), а так, хорошенькая актрисулька с ребяческими повадками, хотя уже и стареющая. Стана не заметила, как пролетело время, после тридцати она начала скрывать свой возраст, подделывая дату рождения, но в принципе интеллект у нее все-таки куда выше среднего, и из-за этого в моменты прозрений она чувствует себя глубоко несчастной.

Она бы не погрузилась в душный белградский июль, если бы не досъемки фильма Жан-Жака Лe Во, но раз уж так получилось, то заодно можно уладить проблемы с наследством, потому что отец умер от рака. Его смерть – страшный удар для Станы, она никак не может оправиться после ухода единственного человека, который что-то значил в ее жизни, и это делает ее еще более хрупкой. Теперь уже и речи быть не может ни о каком душевном равновесии.

Она двигается по направлению к нам, с трудом справляясь со своими высоченными каблуками, повторяя как заводная одни и те же слова и страшно раскатывая «р»: не верррю, не верррю, откуда вы здесь, не верррю!

Стана познакомилась с Мирославом только сегодня к вечеру: качок-миллионер подцепил ее на Саве… нет, правда-правда, он не совсем в моем вкусе, но у него такой хорошенький кораблик, шепчет она нам, подмигивая: ну вы-то понимаете, – а потом, без всякого перехода: я же в курсе всего, скрытники вы этакие, а что, действительно «Хеди Ламарр»? Так это ж должен быть обалденный фильм, да, да? Порывшись в сумочке, Стана вытаскивает «Glas» с нею в рост на обложке, она ведь здесь не без работы, статья про нас на второй странице, видели, видели, мы тут тоже чего-то стоим понимай под этим – в любом другом месте мы никто и ничто, это, конечно, делает положение менее завидным, и она не упускает возможности добавить с заговорщическим видом и все так же раскатывая «р»: ну и я очень рррассчитываю на рррольку в вашем фильме…

Мирослав опять начинает всех знакомить. Среда вновь прибывших журналистка Снежана – звезда-телеведущая канала КГБ, атомная бомба с грудями как снаряды, создание в стиле манга, одетое в коротюсенькое открытое платье из оранжевой замши и обутое в бесконечные лакированные сапоги. Блин, это ей, что ли, мы должны были перезвонить, тихонько спрашивает Ален, и глаза его туманятся. После Снежаны нас представляют причесанной на манер Луизы Брукс[46] зрелой женщине по имени Клеопатра, чьи черные глаза любого просверливают насквозь, и какому-то юному красавчику, он же инженер-электронщик, и какой-то семейной паре из Швеции (муж работает в МИДе), и какому-то бизнесмену, и двум каким-то неопознанным объектам мужского пола с немыслимыми рожами, а правду сказать – с мордами киллеров… А потом официант ведет нашу компанию к столику вблизи аквариума с акулами – маленькими, но прожорливыми, их надо кормить много раз в день, говорит Мирослав и хохочет.

– Да, конечно, – соглашается с ним Стана и задумчиво глядит на снующих в воде рыбок, – да-да, конечно, много ррраз в день!

Садимся за стол, за которым мы имеем право на специальное меню – фантастическое, икра ложками и омары, предвидится настоящий пир, все начинают ахать, – и только разговор никак не завязывается, каждый опасается подвоха, каждый поджидает, пока заговорит кто-то другой. А когда заговаривают – заговаривают на самые общие темы: ужасная, ужасная экономическая ситуация, людям даже за электричество заплатить нечем, телефон стоит с каждым днем дороже, инфляция такая – просто кошмар, ну и, как обычно, народу-страдальцу за все отдуваться.