Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Жеральдин Бегбедер

Спонсоры

Нет проблем, или Небольшие трансбалканские хроники из страны спонсоров

Алену, мужчине моей жизни, который разделяет мои невинные чудачества и не дрогнув меня в них поддерживает…

Я люблю тебя.

Эта история выдумана. Тем не менее всякое сходство со здравствующими ныне или знакомыми по прошлому людьми не совсем случайно.

Спонсор – физическое или юридическое лицо, финансирующее экономический или культурный проект, проведение некоторого мероприятия, сооружение объекта и т. п. От лат. «spondeo» – «ручаюсь», «гарантирую».

Толковый словарь французского языка

Английское слово «sponsor» используется в разговорном сербском для обозначения мафии и криминальных групп, разбогатевших при Милошевиче во время войны благодаря незаконным сделкам: они спекулировали нефтью, занимались контрабандой популярных у потребителя товаров (сигарет, оружия, наркотиков), наживались на проституции. У этих нуворишей, пионеров зарождавшейся в стране буржуазии, есть деньги на поддержку самых разных проектов.

«Когда людям не хочется уже ничего, а особенно – голосовать, когда больше нет денег и не получишь визы для путешествия, когда молодежь стремится за границу, когда не видишь будущего, потому что страна разрушена и разграблена, у меня рождается ощущение, что нас засасывает аутизм – мы все глубже и глубже уходим в себя. <…> Вернувшись в Белград (после падения Милошевича), я увидел ситуацию такой, какова она была, и понял, что мы жили в аутичном пространстве, практически без связи с остальным миром».

Фрагмент из интервью Горана Паскалевича,[1]посвященного его фильму «Сон в зимнюю ночь» и названного «Кино, аутизм и Великая Сербия».

1

«Мустанг кобра» Дарко срывается с места. Радио – ужас сколько децибел – выдает сербскую ультрапатриотическую песню в стиле турбо-фолк. Опять эта Цеца, бимбо эпохи Милошевича, вдова Аркана, военного преступника, действия которого дали основания TPI[2] выдвинуть против него в 1997 году обвинения в двадцати четырех преступлениях против человечества, в нарушении Женевских конвенций, в геноциде хорватов, боснийцев, косоваров и албанцев – в расправах, убийствах и насилии над мусульманами Боснии.

Бывший уголовник, экс-налетчик на банки, участвовавший в этнической «чистке» Вуковара в ноябре 1991-го, успел хорошенько набить себе карманы и набивал бы дальше, если бы не получил пулю в голову из автомата Хеклер&Кох. Когда субботним январским вечером 2000 года полиция через две минуты после выстрела приехала в шикарный белградский отель «Интерконтиненталь», он лежал в луже крови на полу вестибюля – там, где его и пристрелили. Убийство, похоже, заказал кто-то из окружения диктатора Милошевича – ему ведь охотно помогала организованная преступность. Особенно активно – те, кого называют спонсорами.

Как будто вижу перед глазами фотографию, опубликованную на прошлой неделе в газете «Глac явности». Вдова Аркана Цеца, звезда-символ. Миллиардерша с силиконовой грудью, в сверкающих стразами серебряных мини-бикини от Версаче позирует на фоне собственной яхты со своими двумя детишками, смоляные волосы развеваются на ветру.[3]

Зад – просто конфетка. Вся – будто бомба, которая вот-вот взорвется. Да уж, выглядит эта Цеца потрясающе! Дарко рассказывает, что малышка не просто трахалась с балканским живодером Арканом, они действительно любили друг друга, эти двое. Настоящая история чистой любви – искреннее чувство и все такое прочее. Что тут сказать – ничего, кроме глубокого уважения, подобное чувство не внушает. Цеца даже ввела в моду стрижку, какую носил шеф военизированного сербского отряда «Тигры», добавляет он сообщически-доверительным тоном. И с другой стороны, как будто хочет тем самым предотвратить любые мои возражения. А это ведь правда, что стрижка «под Аркана» – с точки зрения сербской молодежи – полный улет, и они от этой стрижки как тащились, так и сейчас тащатся. Гладко выбритый череп для них – способ показать себя мужчиной. Если мы сейчас встали на путь посткоммунизма и демократии, это еще не повод распускаться. Мы не пидоры, блин!

Виктор, сидящий на переднем сиденье, поворачивается к нам, пускает по кругу бутылку ракии. Стрелка спидометра резко смещается вправо – до ста восьмидесяти километров в час. Двигатель с диким ревом тащит нас вперед. Шины скрежещут об асфальт дороги. Скорость сумасшедшая, вот-вот оторвемся от земли.

Ален вжался в сиденье, он уже раскаивается в том, что сел в эту машину, и смотрит на меня с легким беспокойством – как в самолете, который нес нас к Белграду. Он всегда боится взлета. А у меня кишки сводит скорее от приземления.

Наверное, наш водитель чувствует, что и я сейчас побаиваюсь, он снова поворачивается назад и говорит, что опасаться нечего. Дарко – профессионал, хочет стать автогонщиком. А тренироваться на улицах Белграда все-таки лучше, чем носиться по кругу, нет, что ли? Там все слишком предсказуемо. Никакого риска. Логика несокрушимая. Что можно добавить? Молча беру Алена за руку. Рука влажная, чувствую, что вот-вот заражусь его страхом. Если смотрю вперед, вижу затылок Дарко, вижу, как напряжена его шея, как вцепились в руль руки, а когда заглядываю в зеркало заднего вида этого чертова «мустанга», мне кажется, что водитель взглядом гипнотизирует дорогу, – в точности так этот псих выглядит, когда они с Виктором обсуждают нескончаемые гонки с преследованием в «Гран-при 4», их кретинской видеоигре. Скотина Виктор истерически хохочет, так громко, что даже перекрывает иногда теплый чувственный голос Цецы. Короче, эти двое уже словили свою дозу адреналина, но продолжают ловить дальше.

На крутом вираже рука Алена еще сильнее сжимает мою. Стараюсь избегать его взгляда, и так знаю, что там отчаяние пополам с яростью. Он не хочет умирать. У нас впереди вся жизнь и еще много чего хорошего. Отвожу глаза, мне стыдно, что это из-за меня мы так вляпались. Ладно, сейчас главное просто пережить этот морок. Главное – не смотреть на спидометр. Не паниковать. Отблески на стекле, мелькающие, наслаивающиеся одна на другую полосы света, будто ускоренное изображение при монтаже видеоряда для телесериала о ночном Париже, снятого методом субъективной камеры. Вот только все на самом деле, и мы в Белграде. Едва промелькнула за окнами площадь Князя Михаила – и мы уже на Славии, протискиваемся между машин. Слаломисты хреновы. Резкий разворот – кру-у-угом! – нас почти укладывает на бок – ничего, все под контролем – снова кру-у-угом! – этот разворот еще кошмарнее – теперь через круглую площадь… и все сначала.

– Дарко, он профи, он ас в круговых гонках! Что я вам говорил, ему же ведь в мире равных нет, он же ведь величайший пилот мира, нет, вы видели, видели такое, Francuzi? – Виктор ликует.

Уж видели, как же! Видели, как сразу за поворотом выскочил прямо под колеса взъерошенный клубок желтой шерсти, видели в свете фар огромные удивленные глаза, видели открытую в последнем лае пасть. А теперь слышим. Скрежет шин. Жутковатый баммм впереди.

Дарко:

– О черт!

Останавливаемся. Дарко и Виктор бросают дверцу открытой и выходят посмотреть. Бродячая собака. Насмерть.

– О черт! – повторяет Дарко, разглядывая вмятину на правом крыле своего «мустанга».

Пнув как следует хромированный бампер и не сказав больше ни единого слова, он садится в машину, Виктор за ним, и мы на полной скорости срываемся с места.

М-да, в мире Дарко и Виктора жизнь точно не имеет никакой цены, тем более – собачья.

Эта мысль – вместе с несколькими другими, еще более безрадостными, – вертится у меня в голове, а «мустанг» тем временем мчится на всех парах к внезапно вынырнувшему не пойми откуда трамваю, который, в свою очередь, едет прямо в лоб машине, железо чиркает о железо, от воздухозаборника несет разогретой сталью, Дарко резко берет влево, съезжает на ухабистую боковую дорожку, окаймленную сорняками, потом разворачивается, снова крутит руль – и мы оказываемся еще на какой-то улице, по которой мчимся против движения – оно тут одностороннее, едва не опрокидываем всех пешеходов, будто они кегли, но вот в конце концов наш лихач сбавляет скорость и въезжает на территорию из трех улиц, окрещенную Силиконовой Долиной. «Мустанг» взбрыкивает еще пару раз – и мы у кафе «Диковина». Стайки карикатурных девчонок (такие девчонки – порождение конца войны) на каблуках-шпильках и в декольте до пупа прохаживаются вдоль витрин выстроившихся вдоль тротуара заведений. Спонсорские телки, поясняет Виктор с видом знатока: он глаз не сводит с золотой с бриллиантами цепочки стрингов типа «string bijoux», выглядывающей из джинсов одной из девиц. А сами ее джинсы украшены двумя стразовыми коронами, похоже, они из последней коллекции, созданной Викторией Бекхэм как дизайнером для самой же Виктории Бекхэм. Разукрашенная цепочка, джинсы с коронами и копия Виктории Бекхэм лениво задевают боком кузов «мустанга», впрочем, его не оцарапав.

У Дарко и Виктора здесь встреча с какими-то приятелями.

Мы вываливаемся из машины, слегка оглушенные, и через стеклянную дверь проникаем в кафе «Диковина». Внутри накурено, обстановка как бы модная. Один-единственный прямоугольный зал. Бар в глубине, несколько столиков с банкетками по обе стороны, на подвешенных к потолку и прикрепленных к стенам экранах – клипы умеренного похабства. По преимуществу – «Пинк-ТВ».[4]

Средний возраст посетителей – двадцать пять лет. Все – фанатики видеоигр и прочего виртуального мира. За столиком, уставленным бутылками – в основном ракии (кроме них, виднеются еще несколько баночек «Red Bull»), – компания молодых людей. Едва завидев Francuzi с их бледными физиономиями, они начинают помирать со смеху. Подходим и садимся к ним за столик. Неша, еще один тип с бритым черепом, старший в компании, долго, с какой-то торжественной серьезностью смотрит нам прямо с глаза – типично славянские штучки, бессознательный, почти животный способ исследовать потемки наших душ. Надо же понять, что у них там, у этих Francuzi. Похоже, вождь племени удовлетворен тем, что увидел. Он звучно хохочет и, не сводя глаз с Алена, одаряет его дружеским шлепком, словно говоря: «А ты ведь из наших, парень!» Потом спрашивает, как нам Дарко в роли водителя. Только псих может сесть в машину, когда за рулем такой идиот, говорит он, напирая на конечное «т», но признает в конце концов, что мы молодцы, не сдрейфили, и заказывает без лишних слов еще порцию сливовицы.

Пора бы мне уже рассказать вам, что с Виктором мы познакомились в августе 2001 года в ТКП (Товарищество Капиталистического Производства). На киностудии, принадлежащей Большому Боссу – энергичному сорокалетнему человеку, приземистому, с пронизывающим взглядом голубых глаз, бывшему члену ультранационалистической партии (Югославские ультралевые), ставшему в силу обстоятельств сторонником Милошевича, теперь, естественно, тоже бывшим. Во время войны именно компьютерный гений Виктор придумал зеленую лазерную мигающую надпись «НАТО – агрессор», а идея добавить к ней звуковым фоном саундтрек из «Звездных войн» пришла в голову Большому Боссу в один из вечеров, когда особенно сильно бомбили. Тогда ТКП везло во всем, и Большой Босс обзавелся немалым количеством марок и долларов. Мало того, гениальная идея помогла ему довольно быстро стать личным советником Милошевича по связям с общественностью, а это, в свою очередь, позволило ему приобрести несколько десятков тысяч квартир по две тысячи марок каждая, а кроме того, вот эта вот самая киностудия была именно тогда оснащена последними моделями компьютеров APPLE XXL, лазерных сканеров и ксероксов, даже кофейным автоматом со стаканчиками, ну и еще всяким разным. За образец взяли интерьеры из американских детективных сериалов.

Всему хорошему приходит конец, закончилась и война. Милошевича отправили в Гаагу, в тюрьму Международного уголовного трибунала, у ТКП появились серьезные трудности, кое-кто сел на скамью подсудимых. Большой Босс, почуяв, откуда ветер дует, быстро сориентировался и переметнулся в другой лагерь. Вот только, надо думать, недостаточно быстро, потому что никто отныне не желал с ним сотрудничать. Все, кто раньше лизал ему задницу, больше знать не хотели этого типа: внезапно Большой Босс показался им подозрительным и не внушающим доверия. За его спиной перешептывались, о нем распускали грязные слухи, его пытались сломить, выбить из седла. Все завистники, все бывшие коммуняки превратились нынче в либералов и демократов – и чего он только не наслушался! Нелепость на нелепости, что ни слово – чушь собачья, впрочем шли бы они все подальше со своей политикой, на политику ему плевать! С высокой колокольни! Если разобраться, Большой Босс просто неудачливый карьерист, но повезло еще, как он сам говорит, что у него сработал инстинкт и он хотя бы часть своего состояния перевел на Кипр.

С тех пор он пытается искупить свою вину хорошим поведением. Конечно, на это потребуется время, но все получится. Он и не такого навидался, и кожа у него толстая.

Крысы сбежали с тонущего корабля, теперь в ТКП остались только верный Виктор, Неша и несколько случайных людей, называющих себя друзьями Большого Босса, но если и связанных с ним дружбой, то весьма недолговечной. Виктор с Нешей ничего уже не ждали от будущего, потому они укрылись в виртуальном мире видеоигр и Интернета, не оставив себе другого окна во внешний мир.

Что же до Дарко – он не из их компании. Он крутит роман с Иваной, секретаршей Большого Босса, красивой девятнадцатилетней брюнеткой с ногами от ушей, которая кружит головы всем потенциальным клиентам ТКП и благодаря своим прибыльным ножкам уже сколотила – желающих хватало – неплохой запасец средств. Только в глазах Неши и Виктора главное отнюдь не романы Дарко, а то, что он регулярно работает на спонсоров: именно эта его работа укрепляла в них взаимное преклонение, молчаливое, достаточно сдержанное и меньше всего с их стороны относившееся к нему самому…

Насколько мы поняли, что касается спонсоров, – служит им Дарко весьма своеобразно: в нужное время он занимает место на скамье подсудимых и садится в тюрьму вместо кого-то из них. Работенка непыльная и с возможностью роста. Когда-нибудь Дарко и сам сможет стать спонсором. «Мустанг кобра» знак благодарности, он получит еще много других подарков, если будет и дальше хорошо на них работать…

С тех пор как закончились натовские бомбардировки, Белград вступил в период под названием Tranzicija – и, ей-богу, хуже бардака, чем этот самый Переходный Период, не придумаешь: большая месса, к которой собрались все кому можно и кому нельзя.

Спонсоры, хорошо нажившиеся на войне, стали нуворишами, их с каждым днем все больше, и они процветают в полной безнаказанности. На любом перекрестке можно встретить их черные лимузины с тонированными стеклами, увидеть их за рулем сверкающего «понтиака», «корвета» или «шевроле», самым крутым такие привозят из Лос-Анджелеса, а тем, кто на подступах к самой крутой крутости, – «хонды» или «кавазаки». Спонсоры – везде, они просочились даже на самые верхние этажи власти.

На Дединье[5] растут как грибы кричаще роскошные виллы в неоклассическом стиле, украшенные позолоченными статуями. Крайне важная деталь: от бронированных дверей с резными створками к тротуару тянется красная ковровая дорожка. И если посмотреть на все это пристально, неминуем вывод: именно спонсоры – звезды нынешнего Переходного Периода.

А ракия уже ударила мне в голову, и мной овладевает ощущение, что Дарко не доживет до старости, что вся Сербия быстрым ходом движется к катастрофе и что, как бы там ни было, если Белград стал Нью-Йорком образца 1997 года,[6] логовом гангстеров, паскудных политиканов, сутенеров и шлюх с силиконовыми грудями, тут уже ничего не поделаешь.

К двум часам ночи народ из «Диковины» начал помаленьку расходиться. Замечаю, что пол здесь выложен керамической плиткой, и это очень практично: легко вымести окурки. На самом деле диковинного в этом кафе – только название. А так обычная забегаловка, претендующая на стиль high-tech, но явно не дотягивающая до уровня. Мебель, возможно, и итальянского дизайна, но самая дешевая, свет чересчур яркий. Но все-таки есть, есть тут что-то такое, что трудно определить словами, что-то дико трогательное.

Видеоэкраны гаснут, а еще часом позже официант дает нам понять, что пора бы все-таки всерьез подумать о том, чтобы сдвинуться с места. В кафе никого не осталось, если бы ушли и мы, можно было бы закрывать, и нет никакого смысла раздражать этого парня: у него под черной майкой с черепом играют такие мускулы, что ясно – среди нас ему соперников нет и быть не может. Дарко достает из кармана банковские билеты и платит за всю компанию, выкладывая за раз – чисто славянская манера! – эквивалент месячной зарплаты, с нескрываемым удовольствием от того, что у двух других нет таких бабок. И конечно, речи быть не может, чтобы Francuzi сами за себя платили – это он всех пригласил, да-да-да, для него это дело чести, и даже не думайте о складчине, а то ведь он разозлится! Ну и еще вот что: мы же друзья Виктора, значит, теперь и его друзья – правда, Francuzi? Да, конечно, друзья, только нам сейчас уже очень хочется домой. Ракия нанесла нам удар под дых, мы почти уверены, что дикая головная боль обеспечена.

Дарко предлагает нас отвезти, но мы ни за какие коврижки больше не сядем в его машину для смертников. Тут у нас с Аленом полное согласие, и мы в один голос отвечаем, что хочется пройтись пешком. Свежий воздух нам определенно поможет, и потом, разве это разумно – настолько бухими грузиться в автомобиль?

Дарко отвечает: «Ну, как хотите…» – а насмешливый оскал на его лице выдает совсем другие мысли: «Ну и слабаки вы, Francuzi, да не спорьте – бесполезно, только что сами дали себя на этом поймать!» И тут, не знаю почему, меня заносит, я начинаю оправдываться и увязаю еще больше. Некоторое время мы, стоя на тротуаре перед «Диковиной», выясняем отношения, остальные пока курят травку вместе с мускулистым официантом, который вышел за ними, и тут вдруг Дарко осеняет новая идея, ему, видите ли, хочется выпить где-нибудь еще по стаканчику – надо же укрепить нашу зародившуюся дружбу:

– Ну а на это – что скажете? Эй, нельзя же вот так взять и расстаться, a, Francuzi? Всего-то два часа ночи, вы в Сербии, и великая мать-родина смотрит на вас! Расслабьтесь хоть немножко, надо уметь жить и отрываться по полной, черт побери! Знаете, как мы оттянемся, какой кайф словите, ей-богу, вы же еще ничего тут не видели!

Сопротивляться бессмысленно. В конце концов Ален хватает меня за руку и уводит просто-таки посреди фразы. А когда мы, успокоенные безмятежным пением сверчков, подходим уже к Скадарлии,[7] считая, сколько шагов осталось до улицы Бирчанинова, до нашей кровати, и обдумывая каждый что-то такое, что у нас уже не хватает сил высказать вслух (да и зачем – все равно мысли у нас одинаковые), далеко позади слышится рев «мустанга», готового сорваться с места и бьющего от нетерпения копытом о раскаленный асфальт: скорее, скорее начать снова свой безумный, самоубийственный бег в ночи.

2

Пауза – стоп-кадр

Почему два бедных Francuzi оказались в Белграде? Какого черта они делают тут, посреди этого апокалиптического пейзажа, в этом брошенном туристами, разрушенном, но не спешащим отстраиваться городе? Каким ветром их сюда занесло?

Я – Нина. Скорее высокая, чем Дюймовочка, скорее худощавая, чем толстая, скорее блондинка, чем… В общем, из тех девиц, которых люди охотно относят к известному типу блондинка-ноги-от-ушей-без-царя-в-голове, ну, как в фильме «Энни Холл».[8] На три четверти француженка – по отцу, я еще и на четверть американка по бабушке, и на добрую половину сербиянка по матери.

Мама научила меня своему родному языку. Первые слова я произнесла на сербско-хорватском. А папа со мной не разговаривал – он читал, не нам, разумеется, просто читал, сам себе, нет, дети, конечно, интересовали его, но как-то неопределенно, на расстоянии, недоступном для их криков. Больше всего папе нравилось подходить к детям, когда они лежали в кроватках, ровно дышали и глаза у них были закрыты. Жертва английского воспитания, он твердо знал, что никогда нельзя показывать свои чувства, а еще меньше – общаться с мелким народом. No personal remarks.[9]

Только сильно подросши, я поняла, что не жила по-настоящему ни во Франции, ни в Сербии. В первый же мой день в детском саду воспитательница – сухая и не поддающаяся никакому воздействию дылда, у которой воняло изо рта, – услышала просьбу на незнакомом ей языке:

– Можно мне ути-ути?

– Что? Я не поняла, чего ты хочешь, детка!

– Ути-ути! – повторила я.

– Да что ты там за глупости бормочешь?!

Поскольку воспитательница не смогла уловить, в чем заключалась моя просьба, я, потерпев, сколько смогла, все-таки намочила штанишки. Слова «ути-ути» нет ни во французском, ни в сербско-хорватском – это одно из тех слов, которые я, маленькая, придумала сама, а все в семье подхватили. Воспитательница и не могла его знать… Вот только в результате этого случая, надолго оставшегося самой ужасной травмой моей жизни, я так никогда и не почувствовала себя ни до конца француженкой, ни до конца сербиянкой.

И еще я терпеть не могу людей с нечистым дыханием, такие люди сразу же напоминают мне о первой встрече с воспитанием в учебном заведении.

От двуязычия у меня сохранились легкий акцент и певучесть речи – из-за них я то и дело слышу вопрос, откуда приехала.

Я стала бакалавром и получила кучу дипломов, главная польза от которых оказалась в том, что теперь можно было регулярно наведываться в ANPE,[10] где я встретила кореша приятеля моего друга. Кореш этот, как выяснилось, был не чужд кинематографу, и таким образом я продвинулась от статуса безработной до статуса «режиссера-стажера». Теперь, с шести утра ежедневно, я постигала профессию на практике – путем приготовления кофе «арабика» для дремлющей на площадке съемочной группы, и этот вполне убедительный в глазах начальства опыт привел к тому, что меня (знавшую как свои пять пальцев все тайные закоулки всех кварталов столицы) повысили до звания «помощника ассистента по выбору натуры». Потом я работала вторым ассистентом режиссера на нескольких ставших популярными полнометражных лентах, потом была сценаристом ситкома, который вот-вот поставят в prime time, потом писала внутренние рецензии на сценарии, присланные в некую мифическую киногруппу, а после – сотрудничала с одним социалистическим телеканалом… Кстати, телеканал этот прежний его владелец, президент Республики, уступил любимому партнеру по гольфу – хозяину сети фиктивных предприятий, от имени которых всем желающим скрыть доходы от налогообложения выписывались фальшивые счета на несуществующие товары…

Далее… далее я опустилась на самое дно: превратилась, по милости рекрутеров, в заведующую литературной частью с внушительной (на бумаге) зарплатой и проработала несколько недель под началом одного продюсера, весьма охочего до минета. Только я-то ведь понятия не имела, что славится он, главным образом, как самый большой гад в Париже по этой части и что именно этим самым обеспечивает будущее ряду специализированных адвокатских контор.

Оттуда я перешла на такую же должность при более чем незначительном продюсере авторских фильмов, чьим главным источником доходов была оплачиваемая заказчиком наличными переработка дебютных романов в сценарии фильмов, которым, конечно, не суждено было увидеть свет. Но последнее не имело значения, потому что полученными за «адаптацию» бабками вполне окупалась аренда виллы на Ибице. Немногие мои попытки реального продюсирования свелись к тому, что на них ушли те небольшие накопления, которые, как ни странно, все-таки удалось сделать.

Короче, вы уже поняли: я по натуре безнадежно оптимистична и доверчива, к тому же легкая циклотимия вкупе со склонностью беспрестанно фонтанировать идеями отнюдь не научили меня говорить «нет», мне это просто не по силам. И отсюда – у меня особый дар попадать в совершенно немыслимые ситуации. Точнее – самой в них вляпываться.

Мой друг и спутник – полная мне противоположность. Высокий брюнет с ореховыми глазами, тридцать пять лет, внешность кинозвезды на роль героя-любовника. Скорее сдержанный, если не замкнутый, он часто держится в сторонке, говорит медленно и умеет одним взглядом из-под чуть нахмуренных бровей особенно близко к себе не подпускать. Поэтому кто-то его считает чересчур занятым, кто-то чересчур молчаливым – по собственному выбору.

Ален – просто режиссер или режиссер-интермитант,[11] когда как – по обстоятельствам. Несколько фильмов, сделанных в соавторстве, два рекламных ролика и штук пять документальных короткометражек, снятых на средства ЮНЕСКО в развивающихся странах, позволяют ему регулярно получать пособие от агентства для безработных деятелей искусства и оставляют достаточно свободного времени на реализацию собственных проектов, большею частью – малометражных, снятых на свои деньги. Надеждой накопить таким образом достаточно средств, чтобы хоть когда-нибудь перейти к «большим фильмам», он и живет. Как множество других будущих звезд, он мечтает о славе, которая принесет ему приличный доход и поможет наконец вырваться на свободу из заурядного, как он считает, бытия. Но пока (скажем так) его карьера никак не могла стронуться с места… или он пока не нашел концепции, которая поспособствовала бы его таланту полностью раскрыться.

Мы живем вместе пять лет. У нас маленькая квартирка на шестом этаже без лифта на Левом берегу, в Сен-Жермен-де-Пре, между кафе де Флор[12] и улицей Бюси[13] – в квартале бобо.[14] Мы довольно левые, но мы и либералы – когда это устраивает нас самих. Мы ездим на «4x4», это работает на наш имидж, пусть даже наша «тойота» подержанная и старая как мир. Мы могли бы считать себя сложившейся и прочной парой, мы нашли несколько лет назад оптимальный ритм жизни и работы, и теперь никто и ничто не способно поколебать нашего общего стремления к свободе и самой полной, какая только может быть, безответственности.

Вместо того чтобы наделать детишек, мы написали вместе несколько сценариев короткометражек, правда не нашедших еще своего зрителя, и предварительный набросок экспериментального авангардистского сценария, пока не нашедшего средств на производство. Короче, даже если мы художники, со страстью работающие на будущее, даже если у кого-то создается ложное впечатление, будто мы живем святым духом, самим нам кажется порой, что мы мало чем отличаемся от рабов на галерах.

Ладно, пусть, ну и что? Все равно ведь непонятно, как нас занесло в Белград. Еще чуть-чуть терпения – сейчас подойду и к этому.

Мои бабушка и дедушка по материнской линии принадлежали к элите, к господствующему классу. Их предкам удалось изгнать турецких оккупантов из Парачина (это сербский город в долине Моравы к северу от Крушеваца), а отец моего дедушки был в царствование Александра[15] министром финансов. Семья владела банками, отелем, пивоваренным заводом, землями и домами, была принята при дворе, участвовала в царской охоте на муфлона, а то и на лося.

Но вскоре после Второй мировой войны их, невольных, просто на собственном примере, проповедников буржуазных ценностей и индивидуалистических взглядов, объявили врагами народа. Донес на них Партии – причем без тени раскаяния – родной брат дедушки, partizan, убежденный в справедливости коммунистических идей и необходимости очиститься от реакционных элементов.

Все семейное имущество было конфисковано. Деда арестовали и отправили в трудовой лагерь, где он работал «на пользу общества» – вкалывая с утра до ночи землекопом на восстановлении разрушенных бомбардировками дорог. Бабушка лезла из кожи вон, чтобы вытащить его оттуда, использовала все свои знакомства, даже отправилась с мольбой о пощаде к мужниному брату-доносчику, и тот милостиво снизошел к ее мольбе, вот только условие поставил: либо они вступают в компартию, либо навсегда убираются из страны – с детьми и вещами.

Дедушка и бабушка предпочли оставить Сербию, им удалось с помощью проводников и с опасностью для жизни перейти границу, и в конце концов они прибыли во Францию, в Париж, где получили статус политических беженцев.

Дедушка и бабушка не любили рассказывать о родине. Казалось, с получением гражданства им отшибло память, и эта амнезия была вроде благодарности земле, которая их приютила. Совершенно утратив связь с родиной, они тем не менее и во Франции никогда так и не почувствовали себя совсем своими. Стоило мне заговорить о Сербии, на глаза бабушки наворачивались слезы, и разговор обрывался, будто страница эта была безвозвратно оборвана… оторвана, будто со времени насильственного и поспешного отъезда жизнь их перезагрузилась, как компьютер, будто коммунизм был неизбежен и будет теперь всегда.

Дедушка и бабушка больше никогда в жизни не увидели своей страны, а уж тем более – дедушкиного брата. Даже его имя, Милан, они цедили сквозь зубы, с болью, горечью и враждебностью. Я знала, что Милан живет в родительском доме, конфискованном квартальным комитетом, затем поделенном на коммунальные квартиры, в каждую из которых поселили несколько семей, кухня и печка там были общими для всех. И мне говорили, что эти люди ненавидят наш класс как таковой.

В качестве доказательства приводилась доставленная из-за границы каким-то шпионом-осведомителем информация: никто, по слухам, не потрудился снять со стены портрет нашего предка, висевший в гостиной, но его лицо – там, где нос, – было продырявлено трубой от печки. За сообщением об изувеченном портрете последовали жаркие споры между дедушкой и бабушкой, но в результате они сошлись на том, что речь идет о необъяснимом поступке.

Я отроду даже и не видела Белграда. Когда мы с братом были маленькими, мама с папой возили нас летом, в августе, под Дубровник – в черногорский курортный городишко под названием Малый Затон. Помню, как мы совершенствовали свой сербско-хорватский, разговаривая с рыбацкими детьми, а те из-за французского акцента принимали нас за белградских сербов.

О Югославии я знаю совсем немногое. Знаю, что эта страна находится в точке пересечения Востока с Западом. Знаю, что ее население представляет собой гремучую смесь разных народов: в шести республиках пять национальностей с двумя алфавитами, четырьмя языками и тремя основными религиями – есть и католики, и православные, и мусульмане. Знаю, что пять столетий Сербией владела Оттоманская империя,[16] и при въезде в Белград, то есть «Белый город», путешественников встречали насаженные на пики головы сербов, предупреждая, что будет с теми, кто проявит малейшую склонность к мятежу против турецкого владычества.