Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Ситуация уже тогда была напряженной, все это продолжалось долго, и Белград, за который сражались в австро-турецких войнах, мог бы похвастаться тем, что был разрушен не менее десятка раз. Можно себе представить, что испытывало тамошнее население… Влияние Византии сильно чувствуется в сербской архитектуре, да и в сербском искусстве в целом, но, если присмотреться, на умах она оставила ничуть не менее различимый отпечаток.

Бабушка показывала мне сохранившиеся черно-белые фотографии отчего дома в Белграде, старинного двухэтажного строения, называвшегося Коnаk, – это тюркское слово означает «дворец». Там за высокой оградой был парк, воздух там был насыщен дивным ароматом листвы столетних лип, там были отдельные дома для прислуги, конюшни и… настоящий музей – его построил мой дед и собрал в нем скульптуры нескольких французских мастеров, купленные 30-е годы, когда он ездил в Париж на международные выставки.

Помню и фотографию очень красивого тридцатилетнего мужчины – таким в то время был дедушка. Правильные черты лица, напомаженные волосы, проникающий в душу взгляд. На этом снимке дедушка в костюме для верховой езды и его роскошный доберман стоят рядом с допотопным черным автомобилем марки «Berliet». Машина, сказали мне, была заказана во Франции в 1911 году, а молодой человек с гордой осанкой, как мне показалось, ничуточки не напоминал моего сгорбленного, разрушенного изнутри и снаружи дедушку.

Мама, единственная из всей родни, поддерживала связь с дедушкиным братом Миланом, революционером-марксистом, пустившим по миру семью и изничтожившим плоды труда многих поколений.

Они несколько раз виделись в Белграде в 1980 году, за несколько месяцев до смерти Тито, когда мама попыталась совершить невероятное: помириться с дядей во время дележки имущества. Тогда и был дан старт фантастической истории с перевозом в чемоданах скатанных трубочкой картин французских импрессионистов – тех самых картин, которые несколько лет спустя добрались до Парижа укрытыми под отцовским пальто. Подрастая, я узнавала о Милане все больше: что он умный, что он рафинированный интеллигент, что он педераст, что уцелевшую после конфискации мебель и хранившиеся в подвале картины он разбазарил, что продавал их самым подонистым из английских антикваров, что к концу жизни он почти совсем рехнулся, разгуливал по коридорам родительского дома в смокинге, держа в руке связку ключей, отчитывал пролетариев и властно грозил им пальцем – ни дать ни взять старый большевик дает урок молодежи. Однако он никогда не забывал о своем буржуазном происхождении и мало-помалу, комнату за комнатой, возвращал себе коммунальные квартиры – по мере того, как дом, о содержании которого никто не заботился, превращался в руины и освобождался от жильцов.

После смерти этого моего двоюродного деда, случившейся незадолго до начала войны, в 1991-м, последние обитатели «дворца» охотно покинули гиблое место, предпочтя развалинам новые квартиры Нового Белграда, и развалины целиком перешли по наследству маме. Да… отчий дом, где она росла с младшим братом Владаном, отныне принадлежал ей. Почти в это же время другую фамильную резиденцию – дом в английском стиле на юго-западе Франции – продали под гостиницу с торгов по решению суда, и моим родителям ничего не оставалось, кроме как бомжевать. И тогда, раз уж невероятный поворот событий подарил им – причем даже дополнительных затрат никаких не потребовалось! – новое жилье в Сербии, мама решила поменять в собственном отныне доме на Бирчанинова замки и въехать туда вместе с отцом без чьего-либо разрешения.

Несколько лет спустя, в марте 1999 года, в Париже, я смотрела в восьмичасовых новостях хронику этой войны, картинка была – как в компьютерной игре. Я видела кадры, где натовские бомбы сыпались на Белград, видела – и не могла поверить, что все это происходит в Европе, в двух часах полета от моей квартиры в Сен-Жермен-де-Пре. А мама в это самое время, вопреки всем требованиям безопасности, вбила себе в голову немедленно приступить к реставрации фасада своего белградского особняка, потому что штукатурка с Коnаkʼа уже, дескать, сыплется не хуже бомб.

В день начала ремонта от первого же взрыва поблизости градом посыпались еще и стекла центральной башенки старого здания, но, к счастью, все отделались испугом, правда не очень-то легким.

Тем не менее, пока длились бомбардировки, обширный фронт работ постоянно оставался одинаково обширным, и бригада ремонтников посреди всего этого хаоса, разрушения и систематического обстрела стратегических точек города вкалывала с утра до ночи, а потом и с ночи до утра.

В июне, когда бомбардировки прекратились, мой дядя Владан – после сорока пяти лет изгнания – в одночасье бросил Америку и проложенную лыжню в финансовом мире, чтобы обосноваться в Белграде и принять деятельное участие в восстановлении страны, которую всегда считал своей настоящей родиной.

Для посткоммунистических Балкан Запад олицетворял процветание, а самая актуальная тенденция нашла тогда воплощение в фигуре предпринимателя-капиталиста. Как модель успеха предлагался бизнесмен. Ну и в такой ситуации Владан, имевший статус банкира, пользовался, естественно, всеобщим уважением и вполне мог рассчитывать даже и на сколько-нибудь серьезную роль в либеральных экономических проектах. Что же до налаженной им в США финансовой системы, то ее он мог бы поставить на службу Сербии, равно как и методы менеджмента и инновационные технологии.

Вот только для самого Владана главным было не это, для него было главным вернуть наше добро, национализированное в конце 40-х годов. Именно такую задачу, в память о родителях, он сделал лично для себя приоритетной. Он просто не понимал, во что ввязывается, вступая в соревнование с партийными начальниками, уже наложившими лапу на все, что им нравилось, не представлял, с какими трудностями столкнется в ближайшем будущем. Возврат конфискованного имущества оставался в Сербии больной темой, но Владан рассчитывал использовать для этого допущенные в стране законом пути, а если уж таковых не найдется, обратиться в Европейский суд по правам человека. Мама же и папа, делившие дом с Владаном, но чрезвычайно далекие от всех его забот, едва представлялась малейшая возможность, сбегали в какие-нибудь туристические поездки, отчего дядя выходил из себя: каково это – быть одиноким воином великой битвы!

Те, кто возвращается в страну, ищет в тех, кого встретил по приезде туда, словно в зеркале, свое собственное отражение. Так же смотрятся в новоприбывших те, кто никуда не уезжал. Так, к примеру, Владан почти полвека хранил представления о Сербии, которые со временем оказались искаженными, а каждый из тех, кто оставался в Сербии, придумывал себе в это время свой Запад, и именно этот Запад виделся ему действительно существующим. Ну и – как обычно… Следствием перекоса реальности в мечтах, взаимного отражения в кривом зеркале, всегда становится несовпадение выдуманных представлений, и с обеих сторон неминуемо возникают вопросы: где на самом деле страна изгнания и кто на самом деле куда был сослан? В результате две категории людей совершенно не понимают друг друга. Они не могут договориться между собой, потому что слишком много воды утекло с того момента, когда разошлись их дороги. При всем при том незримая связь, ниточка, тянущаяся от одних к другим, существует, она сплетена из взаимного любопытства, привлекающего изгнанника к тому, кто остался, и наоборот. Но нас пока интересует бывший изгнанник, потому что именно в таком умонастроении пребывал брат моей матери, мой дядя Владан, с тех пор, как решил навсегда остаться в Белграде.

Мне всегда казалось, что с прошлым так легко не разделаешься. В выросшей во Франции девочке так и живет частица дедушки-серба, и я чувствую себя привязанной ко всей этой семейной истории, пусть даже прошлое для меня отодвинулось достаточно далеко и не имеет отношения к сегодняшнему дню. Совсем как пожелтевшие фотографии из кожаного альбома с потрескавшейся обложкой, который весь пропах нафталином, потому что бабушка держала его в стенном шкафу, куда на лето убирали зимние вещи.

Через несколько месяцев после окончательного переезда мамы и папы в Белград Ален начал переговоры с ЮНЕСКО о съемках документального фильма на территории бывшей Югославии. Пока проект существовал как не очень внятный набросок синопсиса фильма, посвященного тому, как преследовалось албанскими террористами в Косово цыганское меньшинство населения. Проект был запущен, но сразу и остановлен – то ли по политическим, то ли по каким другим мотивам, поди пойми, но досье в переплете формата А4 невесть какими путями попало к некоей Клотильде Фужерон, главному редактору телеканала «Arte», нацеленного на искусство во всех его видах. Эта дама вдруг сильно, нет, очень сильно заинтересовалась проектом, оказала невероятное давление на начальство своего кабельного канала, добиваясь, чтобы мы получили заказ, а дальше проект фильма о травле цыган албанцами превратился, причем каким-то совершенно непостижимым образом, в проект фильма о сербском музыкальном фестивале «Золотые трубы». Видимо, фестиваль, который проходит ежегодно в маленькой горной деревушке под названием Гуча,[17] Клотильда сочла более привлекательным для слушателей и, одновременно, более приемлемым со всех точек зрения: годится в программы, предназначенные для домохозяек до пятидесяти, и хорошо укладывается в сетку передач.

В августе каждого года начиная с 1961-го сербские и цыганские трубачи вступают в борьбу за обладание Золотой трубой. Ее всегда получает лучший, и с ним подписывают выгодные контракты, позволяющие не только играть на свадьбах и похоронах, но, может быть, – почему бы и нет? – обрести мировую известность. По примеру хотя бы Бобана Марковича, ставшего знаменитым благодаря музыке к фильму Эмира Кустурицы «Undergraund».[18] Легенда рассказывает, что некогда солдат, завербованный в турецкую армию, привез с войны в ближайший к Гуче городок, Драгачево, трубу, и играл на ней три дня и три ночи, и постепенно военная музыка превратилась в музыку мира и счастья…

Это может показаться совершенно невероятным, но о существовании потрясающего соревнования трубачей в Гуче – события, которое нельзя пропустить, – Клотильда узнала от какого-то парня, имени которого не помнит. Парень работал в какой-то косовской неправительственной организации, разговор о фестивале происходил на каком-то коктейле в министерстве культуры, собеседник ее узнал о «Золотой трубе» от культурного атташе в Белграде, а тот, в свою очередь, ссылался на слова какой-то цыганки из Гучи…

Дальше… дальше наша свежеиспеченная главная редакторша посвященных искусству телепрограмм буквально вцепилась в идею киноэкспедиции в жалкую деревушку, затерявшуюся где-то в глухомани бывшей Югославии, присвоила эту идею, ну а тогда совсем уже непонятным образом получилось так, что нам с Аленом вроде бы надо туда ехать и пора укладывать чемоданы. Так все и закрутилось. А потом совсем просто: несколько недель, несколько встреч, несколько звонков – и мы с Аленом отбываем в Белград для общения с моим дядей, моими родителями и – уже по делу – с местным продюсером Товарищества Капиталистического Производства. А тому поручают помогать нам с кем-то такое встречаться и что-то такое организовывать, ну и попутно снимать в Гуче документальный фильм о лауреате «Золотой трубы» текущего года.

Для одного, особенно первого, раза многовато, но все-таки в августе 2001 года в маленькой, находящейся в 160 километрах от Белграда деревне имели место съемки, и все прошло как по маслу, за исключением одного: дежурный оператор, студент Киноуниверситета, во время этих съемок то и дело падал в обморок. Ему оказалось трудно перенести неудержимый взлет столбика ртути в термометре – тут надо сказать, что даже в тени тогда было за сорок, – а может быть, сыграли свою роль и дикие толпы вокруг (во время фестиваля в деревню, где живет три тысячи человек, приезжают триста пятьдесят тысяч гостей!), и густой дух насаженной на вертел свинины, которую обжаривали на каждом перекрестке, или запах капусты, которая томилась в огромных котлах. Короче, отснятый материал уже лежал в коробках, а потом в течение нескольких недель вяло обсуждалось, где монтировать, во Франции, в Нидерландах, в Португалии или еще где-то, лишь бы заплатить поменьше, – и кончилась вся эта затея тем, что наш недоделанный фильм был положен на полку без сколько-нибудь внятного объяснения причин. Забавно…

Следующим летом, после года, в течение которого у нас ничего не двигалось и мы увязали во всем подряд, за что только ни возьмемся, Ален решил, что настало время взять процесс в свои руки и заняться монтажом «Золотой трубы» прямо в ТКП, если, конечно, мы хотим, чтобы когда-нибудь фильм состоялся. Естественно, за свой счет, но при активной поддержке Клотильды Фужерон – ей теперь как никогда хотелось показать эту ленту в рамках вечерней программы «Тема», посвященной бывшей Югославии. Я же, со своей стороны, притворяясь, будто не понимаю, что именно в словах «за свой счет» напоминает о привычных каторжных работах, не прочь была продвинуться дальше в знакомстве со страной и с городом, которые до сих пор мы видели только по чуть-чуть, да и то через видоискатель камеры. И вообще мне хотелось в отпуск.

У нас было два месяца, иными словами – вечность.

3

– Оооо, эта говеная страна! Ооооо, эта банда сволочей и идиотов! А мы, собственно, чем тут занимаемся – дрочим или что делаем?

Каждое утро, явившись на кухню позавтракать, пятидесятисемилетний Владан (этакая жердь с яйцевидной лысиной, с красными, вылезшими из орбит от бессонных ночей за компом глазами, голый до пояса и в кальсонах) первым делом произносил почти один и тот же монолог, состоявший из двух возгласов (варианты которых были так незначительны, что их можно не учитывать): «Оооо, эта говеная страна! Оооооо, эта банда сволочей и идиотов!» – и неизменного, жестко задаваемого вопроса: «А мы, собственно, чем тут занимаемся – дрочим или что делаем?»

Затем он вставляет новую капсулу в кофе-машину, обессилено падает на стул и далее – в бездну долгого молчания, теперь его оттуда уже не вытащить никому. Время от времени он качает головой и, между двумя глотками эспрессо, испускает тяжелые вздохи. Не дядя, а воплощенное отчаяние.

Кухня, свет в которую падает из двух больших окон, была только что наспех перекрашена и стала сине-белой. Большой холодильник «Gorenje» через паузу, но не совпадая при этом с дядиными вздохами, громко урчит. Вместо стола тут обычный лист клееной фанеры, положенный на оставшиеся от ремонта козлы. Груды кастрюль из нержавейки и разномастных тарелок громоздятся на полках металлических стеллажей, постоянно горящих желанием рухнуть и больше всего напоминающих кое-как, опять же чересчур торопливо, скрепленные между собой палочки микадо невероятных размеров. Прямоугольный обогреватель под окном служит сервировочным столиком: на нем в полном беспорядке составлены стаканы и бутылки, полные ракии, тут же сковородка и сушилка для салата. На покрытом прозрачным пластиком паркете тоже гора бутылок, на сей раз от пива «Bip» и опустошенных, – их надо будет потом сдать в маленький продмаг на углу.

Дом в посольском квартале, в двух шагах от площади Славия, – двухэтажный особняк, в котором постоянно живет один-единственный жилец, мой дядя Владан, – был возвращен нашей семье в порядке реституции. Рядом с этим родовым гнездом – бывший райком партии, превращенный теперь в салон красоты, с утра до вечера его осаждают толпы жен и любовниц тех, кто обогатился, пока самолеты НАТО бомбили Сербию. Улицу, как и весь город, непрерывно перестраивают – рев отбойных молотков удачно дополняется ревом клаксонов. Снаружи двухэтажный особняк непригляден, никому не догадаться, что скрывается за потрескавшимися стенами, залепленными политическими плакатами и разрисованными граффити, – как будто здание, подобно хамелеону, постаралось раствориться в безликой социалистической архитектуре муниципального жилья. Стандартные жилые дома выросли на земле моего деда, как грибы, после Первой мировой войны, и мы оказались со всех сторон окружены запутанными веревками и разноцветными подштанниками, украшающими ветви единственного во дворе дерева – очень красивой липы, корни которой чахнут под асфальтом. Живут в этих домах пенсионеры, пролетарии в майках и пролетарки в бигудях, не обошлось и без бывших партийных доносчиков. И все они нестерпимо тоскуют по коммунизму – нам не раз приходилось уворачиваться от их окурков или содержимого горшков, вылитого из окна. Классовая борьба возродилась.

Зато внутри наш дом – мирная гавань, и покоряет он с первого взгляда. На второй этаж ведет каменная лестница. В комнатах, расположенных вокруг центрального патио, высокие потолки, тяжелые двустворчатые двери. Потрескивает узорный паркет, приятно пахнет воском. Одни комнаты пустуют – ждут ремонта, другие уже обставлены старинной, уцелевшей в подвале мебелью, поломанными шкафами в оттоманском стиле, от турецкой медной резной люстры на потолке остались только звездочки…

Вот в такой необычной обстановке моего отчего дома Ален и познакомился с моим таким же необычным дядей. Злобная жалоба Владана – своеобразный и тщательно разработанный утренний ритуал, к которому мы с Аленом со времени нашего приезда в июле на улицу Бирчанинова успели привыкнуть и, притворяясь, будто сочувствуем, на самом деле не придавали ему особого значения. Владан – часть возвращенного нам дома, значит, надо к нему приспосабливаться. Его поведение уже никогда не изменится, потому что хандра, в которую он погружается с каждым днем глубже, может только усилиться. Мой дядя постоянно обрушивается на близких Милошевича, на вождей националистов, на бандитов, разграбивших страну и снова набирающих силу в политике, но в то же самое время живет безумной надеждой на то, что те же самые бандиты без слова протеста отдадут ему обратно все имущество семьи.

Дядя Владан то и дело вспоминает аккордеониста Казнича, ставшего при Милошевиче бизнесменом-миллиардером, и Коштуницу, президента Республики Сербия, к которому приклеили ярлык умеренного националиста; тот получил поддержку Запада, когда сотрудничал с неонацистскими журналами, издававшимися на средства сербской православной церкви. Были мы наслышаны и о некоем сербском премьер-министре со звонким именем Джинджич,[19] стороннике ультралиберальных реформ, известном одним как победитель телевизионного шоу «Кто хочет стать миллионером», обладатель самого крупного выигрыша в 75 000 динаров, а другим – как ставленник американцев, который работает на спонсоров.

Сегодня утром «толпа идиотов» с их законом о приватизации снова вставила ему по самое некуда и всухую… Уж поверьте, этот закон – сплошное надувательство, новый шахер-махер, чересчур они хитрожопы, эти византийцы. Там такое примечание внизу, мелкомелко, вот в нем-то и уточняется, что нам не вернут ни нашего пивоваренного завода, ни банков, ни земель. Вместо этого нам всучат ваучеры, по которым стоимость всего отобранного возместят за тридцать лет и без всякой индексации. Ваучеры!!! Дерьмовые бумажки, цена им ломаный грош в базарный день, да и то если повезет! Ох, сильны, сильны эти византийцы, против них не попрешь.

У власти остались все те же, и ни хрена на самом деле не изменилось. Быстро-быстро поделить между собой пирог, продать втихаря имущество бывших владельцев сомнительным русским или кипрским фирмам, поскорее обратить все в звонкую монету и набить потуже карманы, пока нами не занялась Европа со своим стремлением вправлять мозги.

Новая жизнь привела к тому, что Владан выкуривал теперь по четыре пачки «Lucky» в день. Верный способ заполучить рак легких, но нам оставалось только смотреть, как наше домашнее подобие Дон Кихота, выходящего на сражение с ветряными мельницами, разрабатывает, не выпуская сигареты изо рта, планы и стратегии действий Лиги – созданного и возглавленного им союза бывших собственников, страдающих старческим слабоумием реваншистов, средний возраст которых приближается к восьмидесяти. Членам Лиги никак не удавалось выйти из сословия жертв, вечно их лишали прав – сначала при коммунизме, потом при диктатуре и вот теперь при этой растреклятой Tranzicija с ее диким капитализмом.

Гляжу на остывшую, безнадежно потерявшую товарный вид глазунью на его тарелке. Потом делаю вид, будто хочу понять, а нас-то что сюда привело. Зачем мы рванули в Белград? Жизнь в этом грязном до предела городе с развороченными домами, отнюдь не напоминающем идеальный курорт, отпугнула бы любого нормального туриста. Наш фильм? Ой, нет! В ТКП, кажется, труднее, чем где бы то ни было, найти человека настолько легкомысленного, что он согласится монтировать позитив раньше, чем ему это оплатят валютой.

Правда состоит в том, что мы тут ничего особенно и не делаем. Болтаемся весь день безо всякой цели по этой удушающей жаре, приходя в себе после кошмарных ночей, когда с риском для жизни участвуем в попойках с подозрительными собутыльниками – под тем единственным предлогом, что, дескать, стало холодать. Не скрою, во всем этом, в общем-то, нет никакого смысла и, кроме головной боли, ни к чему это не приводит. И тем не менее именно так прошла неделя – с того дня, как мы прилетели в Белград туристическим классом на самолете Jat Yougoslav Airlines рейсом SPO 192…

Вытаскиваю из кармана маленький черный блокнотик, на первом листке которого записала на скорую руку свои впечатления о путешествии.

Суббота, 3 июля

В «Боинге-737» все – в том числе и стюардессы, и пилоты – курят почем зря, пренебрегая правилами гигиены и безопасности. От смеси воздушной струи, идущей от кондиционера, с запахом красных «Мальборо» немножко подташнивает.

Мой сосед – серб из города Нови Сад, он непрерывно пьет и не умолкая говорит о том, что раньше, во времена Тито, Югославия была куда лучше, и тут же вспоминает, что никакой Югославии больше нет, и принимается хныкать.

От подносов с едой воняет пластиком и прогорклым сыром. Где берут эти подносы, кто приготавливает эту, с позволения сказать, пищу? Брр, какая же гадость! Надо обратиться в отдел рекламаций Jat. Если таковой имеется.

Большинство пассажиров – сербы, эмигранты по экономическим причинам. У них отпуск, и они летят в Белград повидаться с родными и близкими. Сразу заметно, что все они – из Восточного блока: какие-то серые, тусклые. Дело не только в одежде, но и в манерах – чувствуется некоторая зажатость. И никто не выглядит богатым. Им не хватает средств восстановить свою прежнюю улыбку: зубы у многих испорчены. Они говорят громко, сильно при этом жестикулируют. Среди них есть закоренелые коммунисты – таких легко узнать по плоским затылкам и по безнадежной тупости. Новое поколение получше. Девушки высокие, худые, классные такие – типа манекенщиц. Парни с накачанными мышцами – точь-в-точь вышибалы из ночных кабаков. Стрижки ежиком.

Вылетев из аэропорта Шарль де Голль в три часа пополудни, причем с опозданием на час, мы приземлились в белградском аэропорту на десять минут раньше положенного. Я так и не поняла, каким образом нам удалось в воздухе нагнать упущенное время…

Голос из динамика сообщил, что в Белграде сегодня тридцать девять градусов. Сволочная жара!

Толпа шоферов-леваков, ожидающих, кого бы тут пощипать как следует, без зазрения совести нападает на туристов, едва они, на свою беду, выходят на волю из терминала. Зной нестерпимый. Сразу погружаешься в атмосферу страны.

Вывод:

Исходя из того, что аэропорт чаще всего отражает ментальное и экономическое состояние государства, белградский дарит гостю с Запада ясное ощущение всеобщего бардака, характеризующего любую страну, когда она выходит из войны.

Переворачиваю страничку блокнота. Следующая пуста. Закрываю блокнот и снова засовываю его в карман. Окно кухни открыто. Со двора слышны звонкие песни – это труппа шведского театра репетирует спектакль.

Обосновавшийся несколько лет назад в каких-то пристройках бывших угодий Конака, где при Милошевиче концентрировалась теневая власть, Центр очистки культуры от загрязнений устраивает в нашем дворе всякого рода хэппенинги и разнообразные представления, значение которых для культуры как-то не очень ясно, как, впрочем, и их глубинный смысл.

– Черта с два! Не дождутся, я им не дам себя поиметь, этим пидорам! Лучше уж дрочить, а? – выныривает из бездны молчания Владан, уставившись на меня и буквально зондируя взглядом мою душу.

Судя по всему, дядя в совершенстве овладел местным вариантом игры в гляделки, и я просто дурею от того, с какой скоростью он, бывший политический эмигрант, оставивший Сербию семилетним мальчиком, живший во Франции, потом в США, где, получив гарвардский диплом, освоил профессию банкира, – как быстро он обучился здесь правилам этой игры. Вот и доказательство неистребимости корней. Короче, момент непростой, и мне нельзя отвести глаза в этом решающем поединке.

Угораздило же Алена именно в этот момент бросить в стакан с водой таблетку эффералгана! Таблетка сделала пшшшик, и я чуть было не отвернулась от дяди. А отвернись я – все было бы потеряно.

За окном уже не слышно шведских песен, зато слышно, как режиссер шведской труппы дает ценные указания, и Зорка, директриса Центра, пользуется моментом тишины, чтобы наехать на режиссера с руганью за продырявленный поливальный шланг, а Димитрий, уже пьяный в стельку, отбрехивается, клянется и плюет на землю. Но делаю над собой усилие и, собравшись, неотрывно смотрю своими голубыми в дядины зеленые.

– Да, ты прав. Лучше уж подрочить. Иногда это так приятно…

Не знаю, какая муха меня укусила, почему я так отвечаю, таким типично славянским вывертом, позволяющим уклониться от ответа, вывертом, полностью исключающим картезианскую[20] логику, вариантом подсознательного отказа противостоять реальности и всему, что она несет с собой. Но я наполовину сербиянка, так куда ж деться – это рано или поздно вылезает наружу. Только Владан ведь, в конце концов, сам напросился. Ладно, как бы там ни было, мои слова возымели эффект. Он замирает. Просто-таки не дышит. Потом трет себе лоб, как боксер, которому только что сильно врезали, долго качает головой, зеленые глаза затуманиваются, и я понимаю: эта его бдительность, это его всегдашнее «остерегайся приспосабливаться к местным условиям» – как вирус, который подхватываешь, едва ступив на сербскую землю. Не добившись безусловной победы в гляделках, дядя встает и, все еще несколько прибалдевший, молча выходит из кухни. И в эту минуту звонит телефон.

Пронзительный голос Иваны сообщает с того конца провода, что мы срочно понадобились Большому Боссу и он просит прибыть к нему после обеда. Она говорит, что мы услышим нечто очень важное. Это официальное сообщение, подкрепленное интонацией Иваны, мгновенно включает мою интуицию, и я понимаю, что да… нам предстоит-таки основательный сеанс онанизма.

4

Ровно в пятнадцать ноль-ноль Ивана открывает перед нами дверь, ведущую к Большому Боссу, и мы следуем за длинными ногами и мини-юбкой из красной искусственной кожи в снабженный кондиционером кабинет. Хозяин, сидящий за компьютером с плоским экраном, делает нам знак подойти.

– Ну? – игриво спрашиваю я. – Что у нас новенького?

Я могла бы выдать какую угодно чушь – только ради того, чтобы что-то сказать.

Нет ответа.

Рука Большого Босса щелчком мыши вызывает прямо из детских страхов на жидкокристаллическую поверхность монитора изуродованную ожогами физиономию Фредди Крюгера, маньяка-убийцы из американского ужастика, его перчатку со стальными ножами-когтями.

– Фредди Крюгер, – торжественно провозглашает Большой Босс и снова щелкает мышкой.

Новый снимок, на нем опять Фредди, точнее, исполнитель этой роли Роберт Ингланд – и Большой Босс. Они выпивают за столиком брюссельского ресторана, перед ними тарелка с жареным картофелем.

Какое-то время мы ни слова не говоря наблюдаем за манипуляциями Большого Босса. Мы слегка сбиты с толку и стараемся разгадать, какое продолжение сулит нам столь странное начало беседы. Вернее, что стоит за предложенным нам странным квестом.

Ретроспекция.

Два года назад Большой Босс преподнес себе самому купленные за триста тысяч марок билет в кино и карточку профессионального продюсера, занявшись производством короткометражного фильма ужасов «SyndromaniaK». Героиню, разродившуюся в сортире, внезапно настигает послеродовой синдром, понуждает ее спустить воду, и новорожденный младенец тонет в унитазе. С точки зрения обычного зрителя, фильм получился настоящим жутковцом, жанр его можно определить как невыносимый для психики, спецэффекты заключались в обилии запекшейся и текущей крови. Поскольку денег на тиражирование копий не осталось, кассету положили на полку. В результате Большой Босс переругался со всей группой: актеры и техники вкалывали день и ночь, а теперь не осталось ни малейшей надежды хоть на какой-нибудь грошик. Но Большого Босса ничем было не сломить, он парень упертый, и он единственный, кто верил в успех. Ну и благодаря этому или вопреки, неважно, важно, что он отыскал какого-то спонсора, а тот – другого спонсора, и вот так, от спонсора к спонсору, накопилась сумма, достаточная для того, чтобы «SyndromaniaK» был переснят с экрана кинескопа на кинопленку, переозвучен в Dolby Stereo и, наконец, отобран для показа на большом экране во время какого-то фестиваля в Бельгии. И надо же так случиться: место Большого Босса на просмотре его ужастика оказалось рядом с местом Роберта-Фредди, члена жюри фестиваля, так что, заметив, что Ингланда едва не парализовало от увиденного, шустрый продюсер сразу понял: успех предрешен – фильм заметят, более того, фильм может получить специальный приз жюри.

– О-о-о, это круто, это очень круто, – повторял Роберт-Фредди, утирая лоб, он никак не мог выйти из шока.

Большой Босс качал головой: скромности, несмотря на комплимент маньяка-убийцы, он не утерял. Тем не менее будущее его как продюсера уже рисовалось Большому Боссу в самом розовом свете, настроение его резко взлетело, и, решив поправить здоровье после таких сильных эмоций, он пригласил нового приятеля выпить и закусить в ближайшую пивную.

Голова Большого Босса, как и ящики его письменного стола, всегда битком набита гениальными замыслами гениальных фильмов. Несколько рюмок – и Большой Босс, видя, что его проекты собутыльника не увлекают, перешел к старшему козырю. Таким козырем для него была Хеди Ламарр.[21] Ее жизнеописание, в этом Большой Босс нисколько не сомневался, станет для них верным шансом получить и «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, и «Оскара» в Голливуде. Роберт-Фредди ловил каждое слово Большого Босса, а рассказ – без всяких передышек – продолжался до рассвета. Если коротко и только по существу: Большому Боссу удалось найти в доме одного венского крестьянина записки, письма и множество документов со сведениями о легендарной Хеди Ламарр.