Текст книги "Спонсоры"

Автор книги: Жеральдин Бегбедер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Рядом со мной меланхолический красавец утверждает, что именно он – самый яркий пример катастрофы: инженер-электронщик с кучей дипломов не может сегодня работать по специальности, потому что платят за его труд гроши. Инженер-электронщик – это больше не котируется. Чтобы жить более или менее прилично, а если честно и в двух словах – после того, как самоубийство представилось ему единственным возможным выходом из положения, он нанялся на работу стриптизером и стал жиголо. А стоило принять это решение, жизнь тут же волшебно переменилась, – и я киваю, как будто это совершенно нормально, да-да, разумеется, стриптизер и жиголо – самое оно, денег куда больше…

– У тебя небось машинка что надо, – хихикает замужняя дама, наливая себе водки.

Инженер-электронщик-стриптизер-жиголо молча протягивает ей визитку, и вроде бы это ничуть не смущает ни даму, ни ее мужа, все смеются.

Чуть позже Мирослав, Большой Босс и бизнесмен (если я правильно поняла, он торгует оружием) принимаются обсуждать проблемы ядерных отходов, а Снежана, Клеопатра и Стана – благотворность влияния сауны на кожу. Кстати, насчет сауны: жена того типа, который работает в министерстве иностранных дел, пригласила всех к себе в Швецию, там начиная с декабря предоставленный им по службе домик утопает в снегу, и они с мужем устраивают дико веселые сауна-парти с дико красивыми шведками, журчит она, поглядывая на стриптизера-жиголо со значением. Я очень хорошо представляю себе эти оргии: сплетение тел, зады напоказ, молочно-белая кожа – все, как в этих шведских фильмах, у мужиков непременно должны быть прыщи на заднице, а потом все – так же, голожопыми – отправляются валяться в снегу, почему бы не поиграть в снежки, и все кричат с-новым-годом-с-новым-счастьем…

А у нас тем временем беседа, бог знает почему, сворачивает на прошлые и будущие гарден-парти, хотя в нынешнем контексте это звучит странновато, и конкретно речь заходит о празднике, который устроил его высочество принц Александр. Его высочество Александр II Карагеоргиевич вернулся на землю предков,[47] поведала нам Клеопатра с каким-то сдержанным почтением в голосе, надо будет мне вас ему представить, Francuzi, он – наш добрый король… и, заметив на наших лицах по меньшей мере растерянность, добавила, что восшествие его высочества на престол вполне реально, и лучше быть на его стороне, никогда ведь не знаешь, как повернется и что будет завтра, в Сербии все возможно, заканчивает свою тираду она и машет рукой в знак покорности судьбе.

Дальше случается нечто невероятное, совсем недавно такое бы ни за что не случилось: присутствующие единодушно поддерживают возврат монархии, и внезапно все начинают говорить исключительно о его высочестве. Его высочество то, его высочество сё, его высочество там, его высочество сям, даже для Мирослава и Большого Босса, похоже, не осталось других тем, только его высочество, и от этого у меня просто голова кругом идет. Снежана тоже вносит свою лепту: дескать, она, вместе с Казничем и группой таких же нуворишей, бывших преступников, которые теперь запечатлевают на пленку новости для КГБ, взяла однажды у его высочества эксклюзивное интервью, и им удалось снять и всю обстановку, и семейные фотографии, и могилу Тито в королевском парке, невероятно, автору идеи о «независимом пути к социализму», воскресни он и посмотри на все происходящее своими глазами, пришлось бы срочно бежать обратно под землю, но это интервью, конечно же, запустили в прайм-тайм, потому что сербский народ очень любит принца Александра – говорит теперь уж и не знаю кто. Сербский народ очень любит принца, который в ожидании престола заключает союз с врагами Владана, «бандой сволочей» во главе с Казничем, и устраивает с ними попойки, и пирует во здравие Демократии…

У меня смутное ощущение, что начинается мигрень, намек на ощущение, но от него трудно избавиться в этом гаме, который еще усиливается, когда приходит официант с блюдом громадных лангустов и снова все орут как ненормальные.

Но тут Стана вспоминает ежегодную гарден-парти французского посла по случаю 14 июля, говорит, что надеется быть там, даже если фуршет предстоит не слишком выдающийся, а, по слухам, будет именно так, и все начинают обсуждать банду пидоров, представляющую Францию в Белграде, так и есть, но смотреть на это тяжело, говорит телезвезда КГБ, и все задумываются, как это Жак Ширак допустил такое, а потом все приходят к выводу, что в Сербии, слава богу, нет таких проблем, и геев на последнем параде хорошенько отделали дубинками вооруженные скинхеды из «Obraz»ʼa,[48] и что знаменательно – в присутствии попа и представителей святой православной церкви.

Я еще не перевела Алену всего, а он уже смотрит на меня страдальчески, и я сразу вспоминаю рассказ Владана о речи некоего французского философа на заседании Центра очистки культуры от загрязнений, речи, посвященной упадку терпимости. И граффити рядом с вывеской вспоминаю: «Смерть педрилам, жидам и усташам»[49] – отличное доказательство того, что изменить сербский менталитет в этом отношении пока еще не удалось.

За десертом все расслабляются, по чьему-то щелчку являются цыгане и заводят песню, и все подпевают с серьезным и вдохновенным видом, отдавшись во власть проникающих в самую душу ностальгических любовных романсов с малость дебильными, конечно, словами, но тем не менее достающими тебя до кишок. У совершенно потрясенного гиганта Мирослава наворачиваются слезы, можно подумать, что перед его глазами под звуки этих песен проходит вся его жизнь, Мирослава переполняют чувства, захлестывают, переливаются через край, внезапно он вытаскивает из кармана пачку баксов и, поплевав на каждую бумажку, наклеивает их на влажные от пота лбы артистов.

– Калашников, Калашников, – орет торговец оружием.

На полсекунды повисает тишина, но вот уже музыканты, сверкая медью, окружают наш столик и носятся вокруг него хороводом, быстрее, быстрее, быстрее; они кружатся, извлекая из своих инструментов мелодию песни Горана Бреговича, и все бьют в ладоши: Калашников! Калашников! В такт, забыв обо всем: Калашников! Калашников! Инженер-электронщик в экстазе взлетает на стол и принимается, вращая бедрами, расстегивать одну за другой пуговицы своей сорочки. У него хищная улыбка, ноги широко расставлены для равновесия, но вот чувственности в нем не хватает, как будто он кукла, а не человек. И вдруг он срывает с себя рубашку и начинает вращать ее над головой с бешеной скоростью – не хуже винта вертолета. Его чисто выбритая грудь сверкает, словно он намазал ее маслом, чтобы подчеркнуть грудные мышцы, отлично сложен парень, думаю я, а он швыряет сорочку куда-то прямо перед собой и спускает брюки, и становится видна обвившая щиколотку змея, которая поднимается вверх по ноге до самой промежности, а он, обеими руками поддерживая зад, резко подает его вправо, теперь влево, и опять вправо, и засовывает руку в трусы, и вынимает руку обратно, и… и это стриптиз по всем правилам искусства, до самого конца.

А потом мы все начинаем собираться – пора бы идти спать.

Но в обстановке общей эйфории бизнесмен вдруг заявляет о желании внести свою долю в производство «Хеди Ламарр», ему тоже хочется поучаствовать, и к вкладу Мирослава добавляется, похоже, еще несколько десятков тысяч долларов, и торговец оружием с размаху шлепает по спине Алена и кричит: «Ну, Francuzi, ты же слепишь нам классное кино, а? а?» – и Ален выглядит каким-то подавленным… как он потом мне скажет, именно в этот момент он ясно увидел, через какую череду неприятностей нам придется пройти. Совершенно ясно увидел.

– От этой «Хеди Ламарр» так и несет отмыванием денег!

Что тут добавишь… ну, в любом случае, дело зашло чересчур далеко, чтобы задумываться, – никакого смысла, да я уже и согласилась дать интервью звезде-ведущей телевидения КГБ, потому что нет в Сербии ничего важнее массмедиа и связей в этой среде.

10

На следующий день мы все в лоскутах. У Алена ночь получилась совсем ужасная: в четыре утра его разбудил выстрел, сигарет не было, он пошел искать ночной ларек – есть у нас такой рядом с гостиницей «Славия» – и по дороге обнаружил в канаве труп юноши. Пуля попала молодому человеку в голову, мертвое тело плавало в луже крови, а продавец в ларьке сказал, что это спонсоры сводят счеты между собой, обычное для нашего района дело. После всего этого Ален, естественно, уже не заснул, он просидел до утра в полной депрессии, думая о том, во что это мы вляпались и как теперь выкручиваться, и к утру от пачки уже ничего не осталось. И вот теперь, всласть накурившись и наразмышлявшись, он – уже совершенно на пределе – орет:

– Я не желаю подыхать в этой говеной стране! Понимаешь?

Киваю. Понимаю, конечно, голова и у меня после вчерашних излишеств раскалывается, во рту помойка, да, ты прав, это просто ужас – труп в канаве, но перестань кричать, ради бога, перестань, я глохну, и вообще ни к чему психовать, если тебе кажется, будто это что-то изменит… Не договорив, машу рукой, сербский жест покорности судьбе: что, дескать, тут поделаешь – Переходный Период!.. Иду за долипраном и в коридоре, по дороге в ванную, встречаю Владана, глаза у него вытаращены: этот ублюдок Казнич подает в этот ублюдочный суд за диффамацию! Говорит, он в деле о незаконной продаже земель ни при чем и я его оклеветал, вот подонок!

Глотаю одну за другой две таблетки долипрана и сажусь на толчок – надо собраться с мыслями. Весь этот цирк начинает действовать мне на нервы. Что и говорить, пост-коммунистическая эпоха не лучшим образом отражается на человеческих отношениях: процветает жестокость. Во всяком случае, если взять доступную наблюдению область. Сербский народ вообще достаточно воинственный, тут всегда готовы разгореться этнические войны из-за клочка земли, тут часть сербского населения, склонная к национализму, не соглашается на независимость Косово и изобретает все более идиотские причины для того, чтобы ни в коем случае не уступить Албании три камушка и несколько ветхих монастырей, не уступить, ну хотя бы под предлогом того, что отечество тогда перестанет быть собой, а наша цель – Великая Сербия… Пытаюсь найти смягчающие обстоятельства, увидеть причину такого скудоумия в замкнутости из-за эмбарго, в диктатуре Милошевича и даже в коммунизме, но никакой уверенности в том что это и впрямь смягчающие обстоятельства у меня нет. Да и нельзя же обвинять во всем один только коммунизм!

К своему огромному удивлению, замечаю, что во мне растет и ширится нечто вроде отторжения некоторых сербов. Кроме того, я очень настороженно отношусь к тщательно отработанным речам моих братьев по крови насчет их взглядов на события времен войны и их толкованию Истории. Пусть это от меня совсем и не зависит, наша чета из-за этого оказывается под угрозой, и я прекрасно ощущаю, что мой спутник смотрит на меня с недавних пор как-то странно, отчужденно и даже с подозрением. Словно бы часть меня совершенно ему непонятна или я вхожу, на его взгляд, в орду первобытных людей, от которых наполовину произошла. Ну и если это только не одна из форм острой паранойи, я чувствую между нами напряг, и он развивается, пусть пока и неявно.

Теперь я для него уже не молодая француженка из Сен-Жермен-де-Пре, а сербка из Белграда, хотя я-то сама ощущаю себя все более и более француженкой и все менее и менее сербкой! Короче, ух до чего же это все-таки сложно – жить вместе вот так. И ко всему еще, Ален совсем не знает языка, ничего не понимает, что уже само по себе достаточная помеха, а из-за моих довольно приблизительных переводов, туманных и неясных, он чувствует себя еще более ущемленным. И это сказывается на наших отношениях. М-да, не хватает только начать ссориться, не хватает только, чтобы я, вспылив, поднялась на защиту «мужественного и отважного народа», который мне самой уже жутко действует на нервы.

В любом более или менее прилично выстроенном сценарии неизбежна эволюция главных действующих лиц либо в сторону позитива, либо в сторону негатива. В жизни нередко происходит то же самое. Управлять эволюцией персонажей, а особенно их чувств, трудно. На мгновение опечаливаюсь от этой мысли. Я нисколечко не хочу, чтобы Ален отдалился от меня из-за этого сербского вояжа. Наши отношения всегда были гармоничными – и любовными. Мы не переживали кризисов, а такое для нашего времени не характерно. Ну ладно, мы и впрямь сейчас реже занимаемся любовью, но у нас ведь уже не самое начало страсти, и я вовсе не отлыниваю от постели. С годами это может случаться реже, с годами ушло исступление, зато наслаждение теперь более глубокое. Еще немножко подумав о наслаждении, которое мы дарим друг другу, решаю действовать безотлагательно, не давая ситуации рушиться еще и в этом плане. Спускаю воду и выхожу из туалета.

В коридоре второго этажа надрывается домофон. Рабочий-серб, беженец из Боснии, идет чинить кровлю. С ним реставратор мебели – тоже один из шпионов Владана, засланных в «банду сволочей»: те сбывают антиквариат, скорее всего украденный у бывших владельцев. Вспоминаю в связи с этим, что мы так и не забрали у Центра очистки культуры от загрязнений кое-какую мебель, переходившую в нашей семье из поколения в поколение, в том числе очень красивый комод, который Зорка стибрила под шумок во время большой дележки, выдвинув в качестве аргумента следующий: приятнее быть обворованным не кем-то чужим, а кем-то знакомым.

Ладно, как бы там ни было, Владан пригласил к себе сегодня антикризисный комитет, то бишь нескольких самых активных членов Лиги, и этот ее славный костяк, собравшийся в гостиной, испереживался уже просто весь. Костяк составляют тщедушный мужичок с хвостиком и в круглых очках, какие носили последователи хиппи в 70-х, – его называют либо Хвост, либо Музикус: в ожидании, пока ему вернут его рудники, он худо-бедно выживает, играя на кларнете в никому не известной группе; в придачу к нему молодой парень, с которым мы разговаривали на митинге, бывший владелец семейных сталелитейных заводов и целого квартала недвижимости: после того как его кинули с этой самой недвижимостью, бедняга не слезает с колес – все никак не опомнится после истории с квартирой, которую его семья во время войны продала каким-то жуликам… Ничего себе продала: эти бедолаги не получили ни гроша и ютятся теперь вшестером в тринадцатиметровой конурке социального жилья на окраине Нового Белграда!.. Да, а третья выдающаяся фигура комитета – тучная особа, как две капли воды похожая на Аниту Экберг. Особе хорошо за шестьдесят, вроде бы она тут самая крутая, чем владеет ее семейство, я припомнить не в состоянии, помню только, что бабла оно приносит немерено. Подозреваю, что эта пергидрольная блондинка, Владан зовет ее Сисястая, тайно в дядю влюблена, последний раз подозрение подтвердилось во время нашего митинга протеста перед пиццерией: тогда я заметила, как она пожирает его глазами, хлопая приклеенными ресницами. А еще раньше, когда дядя разыгрывал в очередной раз сценку «я на грани самоубийства», я видела, как он на кухне уткнулся лицом в ее обширный бюст и она гладила его по голове, бормоча что-то успокаивающее… Для меня оно звучало как детская считалка или нечто вроде. Все-все-все, не будем отвлекаться.

Короче, дядя Владан намеревается провести в Центре очистки культуры от загрязнений пресс-конференцию, чтобы дать бесчестному Казничу достойный ответ через средства массовой информации, причем, думается, как раз в то самое время, когда мы будем давать интервью для КГБ Снежане.

Именно так все и происходит. Ровно в четырнадцать часов, когда Владан, Сисястая, Музикус и Наркоман открывают пресс-конференцию в помещении Центра очистки культуры от загрязнений, к нам на первый этаж вваливаются Снежана и ее команда с телевидения КГБ. Тут же и Клеопатра – решила-таки сделать интервью-портрет Алена, дав ему возможность блеснуть. Мне задают несколько вопросов о моих сербских корнях, да, мой прадедушка действительно был министром финансов при короле Александре, да, конечно, наш род весьма знаменит, да, конечно, мы были очень богаты, да, конечно, нас по этому случаю объявили врагами народа… словом, я рассказываю все: и о бегстве моих бабушки и дедушки, и о партизанах, и об ощерившихся овчарках с белыми от пены пастями, бежавших за ними следом, и о том, как они все-таки перешли границу, несмотря на колючую проволоку, перешли с маленьким чемоданчиком, где были все документы на всю их собственность и облигации пресловутых русских займов, и о том, как они прибыли в Париж без гроша в кармане и моя бабушка, которая до того никогда даже и не заходила на кухню, пошла в домработницы к аристократам, считавшим, будто все югославы – цыгане, а мой дедушка стал работать на конвейере, и они впятером жили в комнатке для прислуги – с Владаном, моей мамой и Таей, няней, ушедшей из Сербии с ними, потому что у нее не было другой семьи, и о том, как им приходилось во всем себе отказывать сначала ради обучения Владана, а намного позже – чтобы купить туфли и платья и вывести маму в свет, в тот самый свет, где французские матери говорили, что девушки с Востока не могут быть порядочными – слишком уж хороши собой…

Да, я вываливаю на них все – говорю и про связь между поколениями, и про наследственную склонность к психическим травмам, и про последствия таких травм для здоровья, и про глубокую экзистенциальную депрессию Владана, и про свои непрекращающиеся головные боли, мельком упоминаю Фрейда – это всегда производит хорошее впечатление, пересказываю содержание книжки под названием «Ой, мамочка родная!», которую мама подсунула мне, чтобы я лучше понимала реакции Владана, а главное – причины его озлобленности. Озлобленности, которая может довести до рака или до смерти, утверждает автор книжки, психотерапевт, хорошо известный во всем мире специалист по групповому психоанализу и психодраме.

Становится тихо, очень тихо, и я понимаю, что произвела впечатление своим рассказом, потому что в течение нескольких секунд, которые кажутся мне вечностью, никто не шевелится, все словно окаменели. Затем звезда-ведущая телевидения КГБ, профессионалка высокого класса, откашливается и изящно подводит итоги беседы: рада, что вы вернулись на родину, спасибо большое, – а Клеопатра аплодирует. Техники начинают собираться, они уже сматывают кабели, и в эту минуту Стане приходит в голову, что ей надо заснять свое интервью-портрет не в кафе, как было намечено, а у нас дома. Нетушки, теперь, когда она увидела, какой у нас дом, какой у нас потрясающий дом, она и рта не раскроет в другом месте, какого черта, почему это я должна идти в какое-то дерьмовое кафе… В общем, Стана устраивает истерику.

До этой минуты все шло как надо, и просто чудо, что Владан не заметил, чем мы тут занимаемся, на первом этаже. Думаю, он не мог бы примириться даже с самой мыслью об интервью телевидению КГБ, а время идет, и мне совсем не улыбается встретиться в этой ситуации с дядей и его командой. Честно говоря, я побаиваюсь, как бы не разразился страшный скандал, в ходе которого Владан пинками под зад выставит отсюда всех: вон отсюда, банда предателей, вон из моей жизни, чтоб ноги вашей здесь не было! Но Стана знать ничего не хочет, она отчаянно топает ногами, и от ее шпилек в паркете остаются вмятины. Смотрю на часы, уже измученная, Ален изо всех сил сдерживается, чтобы не задать ей хорошую взбучку (об этом мечтает всякий уважающий себя режиссер, когда какая-нибудь говнюшка-актриса распоясывается), и я в конце концов уступаю.

Техники разматывают кабели и снова ставят свет, ворча, что вот еще не было печали, только смотали всё, давай разматывай обратно. Стана садится на кушетку, ее позе явно не хватает естественности, она страшно озабочена тем, как смотрится: обратите внимание, я терпеть не могу, когда меня показывают в профиль слева, у меня ужасный левый профиль, ага, поняли, да, хорошо-хорошо, давайте так, а вы уверены, что так с этой стороны лучше, вы уверены, что я так лучше выгляжу… Снежана, проявляя все тот же профессионализм высокого класса, опять достает листки с вопросами, и тут то, что должно было случиться, случается: отворяется входная дверь. Дыхание у меня останавливается, но – к величайшему моему облегчению – шаги Владана, Сисястой, Музикуса и Наркомана затихают на лестнице, которая ведет в кабинет Владана. Снежана как ни в чем не бывало продолжает интервью, но теперь над нашими головами слышны голоса моего дяди и членов его Лиги: они обсуждают итоги пресс-конференции, которая была устроена в ответ на клеветнические выпады прихвостней этого ублюдка Казнича. Крещусь, хотя сроду не верила ни в Бога, ни в какие-либо другие высшие силы, – жест достался мне по наследству, наверное, от бабушки с дедушкой, людей очень набожных, моливших Небо и всех святых нас помиловать. Стана, для которой интервью не закончено, не понимая происходящего, решает, что дело в ее прическе:

– Ну не успела, не успела я ни толком волосы в порядок привести, ни толком накраситься, да что с вами со всеми, не понимаю, чего вы так дергаетесь-то, а?

А техники, оценив, в какую сложную ситуацию попали Francuzi, принимаются снова сматывать кабели, они уже готовы слинять по-английски через какую-нибудь потайную дверь, пока их еще никто не видел и не слышал.

Мы выходим на улицу, и, пока техники укладывают свое хозяйство в машину, Снежана, у которой за весь день во рту маковой росинки не наблюдалось, предлагает посидеть в баре «Luda Киćа»,[50] только сначала ей надо отвезти кассеты на студию телевидения КГБ – если ничего не случится, наше интервью должно выйти в эфир на той неделе. Клеопатра, которая чрезвычайно серьезно относится к своей новой роли пресс-атташе, объясняет, что «Психушка» всем известна как место встреч политиков и нам непременно надо там показаться, непременно, непременно, она уже просто давит на нас, надо показаться там, потому что это пойдет на пользу нашему имиджу. Не понимаю, какое отношение наш имидж имеет к этому всему, но, поскольку Ален из-за Владана не выказывает горячего желания остаться дома, решаем плыть по течению. На небе появляется тучка, за ней другая, третья, и вот уже, по выражению Станы, льет как из ведра, Клеопатра достает мобильник и звонит в «Белградское такси» – вызывает машину с нормальным счетчиком, а вокруг нас непрерывно снуют бомбилы и таксисты-мошенники.

11

Белградские таксисты делятся на три категории: две – это сербы-беженцы, выходцы либо из Боснии, либо из Хорватии, третья – солдаты, ставшие жертвами посттравматического синдрома и находящиеся сейчас на пути к восстановлению своих социальных функций. Наш шофер, вероятно, из последней, третьей категории. У него заметны все описанные Ульрикой синдромы, у него взгляд гипнотизера и резкие, неконтролируемые скачки настроения. А у нас появляется отличная возможность познать все это на собственной шкуре.

Для начала парень пускается в погоню за водителем, не пожелавшим уступить ему дорогу, и в ходе ее внезапно вытаскивает револьвер… откуда? Стана считает, что из бардачка, но я склонна думать, что из-под переднего сиденья. После чего он начинает стрелять настоящими пулями через окно, и пули свистят, а он все прибавляет скорость, ныряя между машинами и трамваями. Фары нас слепят, он, конечно, классный водитель, но это еще не всё: бешеная гонка – держитесь крепче – имеет место в самом центре города, в часы пик, и никому в голову не приходит нас остановить, похоже, во всем Белграде нет ни одного постового, а может быть, дело настолько привычное, что они не находят нужным вмешиваться, и даже пешеходам наплевать… Клеопатра вынуждена применить все свои дипломатические способности, чтобы хоть немного успокоить этого одержимого, впрочем, потеряв след обидчика, он и сам снижает скорость, зато приставляет дуло к виску и грозит покончить с собой.

Ситуация становится безнадежной, но тут Стана блестяще доказывает, какая она потрясающая актриса, и находит в последний момент нужные слова. Те, которые действуют как разряд электрошока, если только… если только это не внезапное пробуждение сознания.

– Сербы не кончают с собой. Конечно, если ты трус и хочешь выпустить себе мозги, ради бога, это твое законное право, но у нас нет ни малейшего желания становиться заложниками твоих проблем, потому что это твои проблемы, а вовсе не наши. Ну и давай вези нас куда положено, а потом делай с собой что тебе угодно, идет?

Пауза. Он колеблется. Наши взгляды прикованы к оружию, и вот… вот вроде бы водитель приходит в себя, оглядывается, смотрит в зеркало заднего вида, такое ощущение, будто он что-то вспоминает… вдруг его лицо начинает сиять, кажется, на него снисходит озарение, и – чтоб мне сдохнуть, если это не так, – парень вдруг радостно вопит:

– Ой, простите, а вы не Стана, артистка? Я вас сразу узнал! Я же видел вашу фотку на обложке последнего «Glas»ʼa!

– Точно. Это я, – отвечает Стана, польщенная тем, что ее узнали. – Я актриса, ты прав, и еще я тебе скажу, хотя, конечно, не хотелось бы этим помешать твоим планам, что меня ждет мировая слава.

Мгновение спустя револьвер уже в руках у Станы. То ли она сама его взяла, то ли парень по собственной воле протянул, – как бы там ни было, лишившись оружия, он здорово сдает, начинает реветь, икать, и сопли текут из его носа. Клеопатра великодушно делится с ним бумажным платочком, а Стана, обрадованная тем, что у нее нашелся поклонник, принимается рассказывать о своем актерском дебюте у Лелуша; о встрече с Кустурицей, который не захотел ее снимать из-за французского акцента, а во Франции, наоборот, вот просто ни одной роли не дают из-за ее раскатистого «р»; о том, как приходится скандалить с Жан-Жаком Ле Во, ему, понимаешь ли, пришлось заложить дом, чтобы закончить картину, но он ей по сей день не заплатил, и что ей теперь делать, спрашивает она шофера-самоубийцу, что ей делать со своим акцентом и с этими бабками, которых она так в глаза и не видела… Она рассказывает так убедительно, она так трогательно спрашивает шофера-самоубийцу, что же ей теперь делать, что же ей делать со своим акцентом и с этими бабками которых она так в глаза и не видела… что тот доставив нас в нужное место, решает денег не брать, да какие между нами счеты, нет-нет-нет, не настаивайте, вы меня обидите, и раз уж мы спасли его от самоубийства, мы теперь его друзья не на жизнь, а на смерть, drugi, он протягивает нам визитку с телефоном компании, в которой работает, если он нам нужен – никаких проблем, отвезет куда захотим, конечно же, даром, не сомневайтесь, и Стана во время этого монолога успевает даже с нескрываемым удовольствием дать ему автограф…

Все дальнейшее напоминает навязчивую галлюцинацию, впрочем, чего же другого ожидать от места с названием «Психушка», в этом кафе и впрямь собираются политики, а хозяева его – китайцы, которые говорят с азиатским акцентом и подают кантонские блюда.

– Что с вами случилось? Почему так долго ехали? Все вас ждут, – говорит Снежана, увидев нашу компанию. – Давайте я вас представлю.

Какие-то люди жмут нам руки, а среди них, держу пари, вам не догадаться, министр культуры, актер кустурицевского «Андеграунда» и приятель того, с крестьянскими подкрученными усами, владельца ресторана; депутатка парламента; юноша в маленьких круглых очочках, похожий на студента, впрочем, ему оказалось под тридцать, и он уже советник Коштуницы; другой молоденький советник – на этот раз Джиндича, на нем «ролекс», а из-за пятнистой куртки цвета хаки можно подумать, будто он только что вернулся с фронта; министр промышленности; президент футбольного клуба «Црвена Звезда» и несколько преступных бизнесменов…

– Держи ухо востро, – шепчет Ален, – мы в питомнике «банды сволочей»!

Да уж, ехать сюда точно стоило: вокруг нас политики и бизнесмены при галстуках оживленно и вполне дружелюбно беседуют друг с другом, известно же, что бизнес и политику водой не разольешь, ха-ха! Вообще-то, они все смешные, ужасно симпатичные и довольно красивые ребята. В какой-то момент встречаюсь взглядом с Аленом, нет, все-таки это странно, это ни с чем несообразно, мы – среди всех этих людей – попиваем китайское пиво под портретом Мао Цзэдуна, делимся своими соображениями насчет сербского переходного периода, насчет займов, которые запаздывают, насчет Франции, от которой только и дождешься, что автобусов и мусорных машин, а сами эти машины хоть сейчас на помойку, сбывают сюда всякое барахло, нет бы прислать что посущественнее… При всем при том мы уходим с карманами, битком набитыми визитными карточками, и у нас куча новых друзей, и министр культуры обещал Стане поговорить с Кустурицей, чтобы тот не обращал внимания на ее акцент, и министр этот не забыл на прощанье помахать ручкой Francuzi, похоже, этот тип с подкрученными усами очень, очень много ему о нас наговорил о, о, «Хеди Ламарр», потрясающий фильм, нам нужны такие инвесторы, как вы, Francuzi, чтобы поднять экономику сербского кино. Ха! Ха! Ха!

Наше проникновение в СМИ, а теперь и участие в политических играх набирает обороты, и это, кажется, очень веселит Клеопатру.

– А что, если нам создать политическую партию, a, Francuzi? – предлагает она на обратном пути. – Владан мог бы ее возглавить. Забавно было бы создать партию, а?

Конечно, нам только того и надо, чтобы было забавно, мы все здесь и собрались только порезвиться вволю, поразвлечься, пожить сегодняшним днем, чтобы не спятить или не пустить пулю в лоб.

– Жить – значит всего лишь играть, играть и играть без конца, Francuzi, помните, что все мы смертны и что завтра будет хуже, чем вчера, особенно в Сербии.

Перед новеньким, с иголочки, небоскребом фирмы «Цептер», созданной сербом-миллиардером, разбогатевшим на кастрюлях, два охранника, выряженные в черные костюмы с белыми сорочками и наушники сверхстильного дизайна. Они охраняют спокойный сон хозяина, оставившего за собой громадные апартаменты площадью в триста квадратных метров на верхнем этаже, так что теперь он возвышается над всем Белградом. Сквозь стекла витрин видно, как сверкают его кастрюли.

– Прелестная витрина! – говорит Ален, прежде чем мы распрощаемся с друзьями, выйдя на тротуар.

Клеопатра сдерживает понимающий смешок, и мы расходимся по домам.

12

Ну ладно, а «Хеди Ламарр»… да-да, «Хеди Ламарр», скажете вы, а с ней-то как?

Отвечу: с ней-то почти никак. Ничего такого особенного не происходит. Наш мейл Джоди Фостер остался без ответа, а Большой Босс в конце недели отправился с Мирославом и бизнесменом, он же торговец оружием, в Будапешт. Зачем их туда понесло – неизвестно, но Виктор, с которым мы в ТКП за очередной серией «Mortal К», доказывает, что наверняка они поехали туда не как туристы, Ален же утверждает, что Большой Босс либо замешан в торговле оружием, либо связался с порнобизнесом.