Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22. Кумалаки

Возле деревянного решётчатого ящика прямо на земле сидел, подобрав под себя ноги, старик казах. Он был в мягкой козьей шапке с длинными ушами. На грудь стекала белыми волнами длинная узкая борода. Перед стариком на широком цветастом платке были рассыпаны глиняные шарики.

Старик то собирал шарики, в горсть, то бросал их на платок и что-то говорил сидевшим вокруг него на корточках женщинам. Они согласно кивали головами, с тревогой и надеждой вслушиваясь в быструю речь старика.

Зорька подошла ближе. Сидят себе люди и разговаривают. Кругом шум, суета, а эти будто на отдельном острове. Интересно!

Старик собрал шарики в горсть, прикрыл сверху рукой, потряс и резко бросил на платок. Шарики побежали в разные стороны, цокаясь боками, и замерли группами и поодиночке. Старик наклонился, несколько секунд внимательно рассматривал шарики, сосредоточенно наматывая на палец конец бороды. Потом поднял голову.

– Суюнши! – радостно сказал он русской женщине в старом, залатанном на локтях мужском пальто. – Когда кумалаки падают так, говорят: «Уже видна тропа, по которой идёт караван!»

– Это как же, значит – живой? – спросила женщина, недоверчиво разглядывая кумалаки. – Ты правду гадаешь?

Старик собрал бороду в кулак, укоризненно покачал головой.

– Женщина! – важно и немного обиженно сказал он. – Я пас стада, когда тебя ещё не было на свете. Я ходил толмачом с кызыл-аскерами, когда ты ещё держалась за подол матери. Спина моя давно превратилась в сухую арчу, но никто не слышал от старого Токатая слова неправды. «Ценность слова – в истине» – так говорил мой отец. У ай, женщина, пусть исчезнут с твоего лица морщины горя и отчаяния. Твой жигит жив! Победа стоит за его спиной, и в сердце твоего мужа пылает огонь мужества и смелости!

Женщина встала и протянула старику деньги, но старик отвёл её руку.

Он собрал кумалаки в горсть и снова бросил их на платок. Женщины слушали старика так, словно от него зависело всё. А главное – живы ли те, кого они ждали с войны.

Подошёл пассажирский поезд. Люди с мешками заметались по перрону. Женщины, окружавшие старика, всполошились, похватали свои кошёлки и замотанные тряпками вёдра.

Старик сидел неподвижно, задумчиво процеживая бороду между пальцами. Зорька переступила с ноги на ногу, кашлянула. Старик шевельнулся. Достал из-за пазухи кожаный мешочек, осторожно развязал шнурки, прихватил оттуда двумя пальцами щепотку какой-то зелёной травы и заложил её за щёку. Зорька изумлённо смотрела на него.

– Ты хочешь о чём-то спросить меня?

Зорька смущённо замялась.

– Разве в доме, где ты живёшь, тебя не учат уважать старших?

– Здравствуйте, – сказала Зорька и, осмелев, попросила: – Посмотрите, пожалуйста, мой папа живой?

Старик тронул шарики ладонью.

– Живой.

– А мама? – заторопилась Зорька. – И ещё брат, дядя Лёня, бабушка, Даша и потом… в каком госпитале Вася?

– Уай, девочка, я слышу, у тебя много родных людей. Это хорошо, значит, ты не одинока.

– Ну, что вы! – гордо сказала Зорька. – У меня ещё Саша есть… и Коля-Ваня, и Галка… только про них не надо гадать.

Старик усмехнулся, накрутил на палец конец бороды, другой рукой собрал шарики и бросил их.

– Все живые, – сказал он, – а Вася в самом лучшем госпитале. Его лечат самые лучшие врачи. Ты напиши ему письмо.

– У меня только военный адрес есть…

– Уай, хорошо! Напиши ему на войну. Такой жигит, как твой Вася, не будет долго болеть.

К ним подошёл милиционер, туго перепоясанный ремнем поверх синей шинели.

– Нехорошо, батя, старый человек, а обманываешь людей.

Старик собрал кумалаки и, завязав их в платок, сунул за пазуху.

– Обидел тебя аллах, сынок, – насмешливо сказал он, – в тело мужчины вложил короткий ум женщины.

– Попрошу без оскорблений! – Милиционер обиженно нахмурил редкие белёсые брови. – И иди отсюда по-хорошему.

Старик поднялся. Тонкие кривые ноги в белых штанах и галошах гнулись и дрожали. Он взял прислонённую к ящику сучковатую палку и опёрся на неё обеими руками.

– Зачем кричишь? – грустно спросил старик. – Разве ты не слышал: «У горластого колокола внутри пусто»? Я старый человек, мои руки больше не держат кетмень, а глаза потеряли зоркость. Мой сын, военный начальник, присылает деньги – аттестат. Я могу сидеть в моей кибитке и пить городской кумыс.

– Вот и сиди, – сказал милиционер, – живи, батя, и радуйся. А то нашёл занятие! Смотри, ещё раз увижу – составлю протокол.

Старик зацокал языком, покачивая головой.

– Уай, человек, сам себе на радость никто не живёт… Разве глоток надежды, влитый моими словами в сердце матери, не важнее твоего протокола?

Старик ушёл, шаркая галошами. Милиционер обескураженно смотрел ему вслед, хмыкал. Взгляд его упал на Зорьку.

– А ты что здесь делаешь? Эвакуированная?

Зорька уклончиво посмотрела в сторону и ничего не ответила.

– Постой-постой, – продолжал милиционер, разглядывая Зорьку, – а ты случайно не из детского дома сбежала?

Всё так же молча, не сводя с милиционера испуганных глаз, Зорька попятилась и бросилась бежать.

– Стой! – раздался за её спиной сердитый возглас. – Кому говорю, стой!

Зорька прибавила прыти. Какая-то женщина поймала её за рукав, но Зорька вывернулась и помчалась дальше.

На улице уже совсем стемнело. Начал капать дождь. Ветер гнал по небу чёрные лохматые тучи. Зорька мчалась вперёд не разбирая дороги, позабыв обо всём на свете. Топот за спиной гнал её всё дальше и дальше от станции.

Она бежала до тех пор, пока не почувствовала: ещё один шаг – и она упадёт без сил. Зорька остановилась. Она была одна на степной дороге. Всё вокруг: и низкое лохматое небо с редкими просветами, и неразличимая в полной темени степь – точно окуталось толстым слоем сырой ваты, сквозь которую не проникал ни один живой звук.

Дождь всё усиливался. Зорька отдышалась, натянула на голову курточку и медленно поплелась вперёд. Где-то на краю степи мигали красноватые огни посёлка. Там было тепло, была еда и была постель…

Никогда в жизни Зорька не испытывала ещё такого мучительного чувства полной беспомощности и одиночества. Даже на станции вокруг неё всё-таки были люди. Пусть чужие, но люди…

«Девочки, наверное, давно уже спят, – думала Зорька, – им хорошо… Почему этот Крага всё время придирается? Если бы она не убежала, он бы, наверное, как Галке, стал ей уши крутить… Тоже нашёлся, никто ему права не дал… Неужели она теперь никогда не увидит Николая Ивановича? Сашу? Девочек? Папа и мама приедут, а её нет… Что же делать?

Тонкая суконная курточка промокла насквозь. Платье стало тяжёлым и липло к ногам.

Неожиданно слева от дороги показалось какое-то большое строение. Оно было такое тёмное, что мрак вокруг него уже не казался таким непроглядным. Зорька сошла с дороги и провела рукой по шершавой стенке. Пальцы натыкались на сухие остинки соломы. Видимо, стены были сложены из самана[1]1
  Солома, спрессованная с кизяком.


[Закрыть]. Зорька шла вдоль стены, пока рука не повисла в пустоте. Дверь! Изнутри пахнуло сеном и живым теплом, будто в строении кто-то был.

– Кто здесь? – шёпотом спросила Зорька.

Что-то мохнатое взвизгнуло и ткнулось ей в ноги. Зорька в страхе шарахнулась прочь, скользя ботинками по мокрой траве. За её спиной тявкнула собака, догнала Зорьку и снова прижалась к её ногам. Страх пропал.

– Собачкин, – радуясь, что не одна в этой ночи, прошептала Зорька, – бедненький, мокрый весь.

Сзади на дороге затормозила грузовая машина. Послышались мужские голоса. Яркий сноп света выхватил из темноты строение. Это был низкий глухой сарай, с чёрным проёмом вместо двери. Собака лизнула Зорьку в нос и скрылась в проёме.

В сарае было тепло. Обмазанная глиной крыша не пропускала дождя. Зорька протянула руку и нащупала сено. Собака вертелась рядом, повизгивала – видно, тоже была до смерти рада живой душе. Зорька разворошила сено, закопалась поглубже. Дремота властно захватила её, и, уже ни о чём не думая, Зорька провалилась в долгожданное сонное тепло.

Глава 23. Кара-джель

Побег Зорьки взбудоражил ребят. В спальне девочек поднялся такой крик, что из кухни прибежала Маря с поварёшкой в руках.

– Та вы что, сказились, бисовы дочки? Зорьку искать треба, а они митингуют!

Наташа гневно стучала кулаком по столу, пытаясь перекричать девчонок.

– Так только эгоисты поступают! Просто безобразие! Совсем распустились! Раз положено в третий класс, значит, надо идти, а не воображать из себя… Теперь бегай ищи её… Я снимаю с себя всякую ответственность за её поведение!

При последних словах Наташи Маря шагнула в комнату, устало опустилась на крайнюю кровать и потёрла лицо красными толстыми пальцами.

– Ой, не можу! – сказала она. – Да кто ж на тебя-то ответственность положил?

– Ну чисто Крага! – крикнул кто-то из девчонок.

– Как вам не стыдно! – возмутилась Наташа. – Я как староста заявляю: надо осудить Зорьку за побег, за то, что нагрубила Степану Фёдоровичу.

– Ты найди её сначала, потом осуждай, – сказала Анка, – от твоего Краги кто хочешь убежит.

Наташа подступила к ней, загородив выход из прохода между кроватями.

– Что ты сказала?!

Анка нахмурилась. Нинка взволнованно завертела головой.

– Каждую минуту бегаешь к Краге, всё доносишь! – пропищала она и юркнула за Анкину спину, точно спряталась в норку.

У Наташи лицо пошло красными пятнами. Она хотела что-то сказать, но в это время в комнату влетела Галка.

– Наташка! Там уже старшие искать собрались! Айда скорей!

– И не подумаю… Зорька будет дисциплину нарушать, а мы её бегай ищи по такой холодине.

– Да ты что?! – опешила Галка. Подошла ближе, покрутила пальцем у виска. – Свихнулась?

– Она с себя всякую ответственность уже сняла, – насмешливо сказала Маря, поднимаясь. – Эх ты, Наталья, бумажка из тебя вырастет, а не людына. Тьфу! – и ушла на кухню.

Галка сунула руки в карманы.

– Вы как хотите, можете слушать эту… – она кивком головы указала на Наташу, – я и одна пойду!

– Почему это одна? Вместе пойдём. – Анка поправила косынку и пошла на Наташу так, словно перед нею было пустое место. И Наташа невольно отступила, освобождая Анке дорогу.

…Саша и Петька ходили по посёлку, заглядывали в каждый закоулок, стучались в дома, расспрашивали местных жителей, не видал ли кто стриженую девчонку в белой марлевой косынке, зелёном байковом платье и чёрной суконной курточке.

Вместе с ними ходили Галка и Анка.

Зорьки нигде не было.

Начало темнеть. Небо плотно заволокло тучами. Мелкий дождик просеялся, затих на несколько минут и вдруг прошил воздух ледяными струями с такой силой, словно хотел пробить землю насквозь.

Ребята кинулись к ближайшему дому, забарабанили в калитку. Громко залаяла собака. Тревожно заблеяли в сарае овцы. Из калитки выглянула замотанная в белый платок женщина. Из-за её плеча показалась девочка в тюбетейке со множеством тонких косичек.

– О-бой! – удивлённо воскликнула девочка. – Галя, Аня!

– Ой-бой! – так же, как девочка, воскликнула женщина. – Совсем мокрые! Заходи, быстро, быстро.

Ребята вошли в дом и неловко столпились у порога. Следом за ними вбежала Рахия.

– Хорошо, что пришли! Проходите, почему стоите? Чай пить будем, зелёный, вку-усный!

Мать Рахии сняла платок и осталась в просторном цветастом платье. Круглая, улыбчатая. Две толстых, отливающих синевой косы вокруг головы. Хлопотала возле стола, расставляя пиалы.

Ребята не сводили глаз с янтарных, медовых ломтей варёной тыквы, которую внесла на круглом деревянном подносе Рахия. Саша посмотрел на бледное заострившееся лицо Петьки, на Галку и Анку, вздохнул и снял кепку.

– Извините нас… мы не можем… – В эту минуту Саша был зол на Зорьку, как никогда. – У нас девочка пропала… мы должны идти искать… Да вот из-за дождя забежали…

– Кто пропала? – встревожилась Рахия.

– Зорька, – в один голос сказали Галка и Анка.

Рахия заметалась по комнате.

– Апа! Где большой чапан? На голову надену, искать пойду.

– Маленькая кызымка? – допытывалась хозяйка. – Ой-бой! Кара-джель дует и ещё дождь! Заболеет…

Рахия притащила из прихожей громадную коричневую накидку и закуталась с головой. Снаружи остался только нос и блестящие чёрные глаза.

– Сейчас Арсена, Бабатая позову – вместе пойдём!

И убежала.

– Кушайте, – сказала хозяйка, – курсак пустой, как искать будешь?

Ребята переглянулись и окружили стол. В комнате воцарилось молчание. Рты были забиты лепёшками, тыквой. Глаза сияли от удовольствия. Галка съела второй кусок тыквы, облизала твёрдую корку, потянулась за третьим.

– Здо́рово! – сказала она и подтолкнула Анку локтем. – Чего ты? Чего ты такая? Кончится дождик, и пойдём.

– Мы-то едим, а она… целый день без обеда, – сказала Анка.

Петька Заяц вытер рукавом рот, досадливо поскрёб макушку. Саша нахмурился и отошёл от стола. Снял с вешалки кепку, нахлобучил.

– Пошли, ребята. – Он повернулся к хозяйке. – Спасибо вам…

Ребята вышли на улицу. Дождь хлестал с прежней силой. Одинокий фонарь радужным дрожащим пятном светился далеко впереди. От его далёкого света ещё темнее казались улицы.

Ребята натянули на головы курточки и побежали, шлёпая в темноте по лужам.

«А вдруг ей придёт в голову сесть на поезд? – обеспокоенно думал Саша. – Пропадёт одна… Не верю Краге, Зорька не такая, чтобы просто так убежать… Сидит, верно, где-нибудь под дождём и плачет. Только бы найти… только бы найти…»

На одной из улиц им повстречался совершенно мокрый Генька. Над головой он держал кусок фанеры, которая хоть и не спасала его от дождя, но зато грохотала с такой силой, что никто из ребят не мог вначале расслышать ни слова.

– Во! Целых… два часа… бегаю… полоумный! – услышали ребята наконец. – Коля-Ваня пришёл, сказал – нашли, сказал – беги, там Сашка…

– Ур-ра! – не дослушав Геньку, радостно завопила Галка и понеслась к детскому дому. За нею ринулись остальные, далеко позади оставив Геньку.

– Погодите-е! – закричал он, размахивая фанерой. – Она же всё равно пропала-а-а!

Ребята остановились, Петька приблизился к Геньке, схватил его за воротник курточки и притянул к себе.

– Кто опять пропал?

– Да лягушонка же! Во, не дослушают и бегут… полоумные совсем! Да не тряси ты, что я – виноват?

Саша высвободил Геньку, оттащил с дороги и прислонил к забору.

– Говори толком, что там опять?

– А я, что ли, не говорю? – обиделся Генька. – Я всё время говорю, а вы не слушаете… Искал, искал вас, нашёл…

– Давай короче, – взмолился Петька.

– А я, что ли, не короче? На станции она нашлась, у начальника. Коля-Ваня только насчёт лошади договорился в колхозе, а она опять тю-тю! Ищи ветра в поле! Коля-Ваня сказал, чтоб я вас нашёл, сейчас он на станцию поедет.

Возле ворот детского дома под фонарём стоял Николай Иванович в брезентовом плаще с капюшоном.

– Саша, Петя, – сказал он, завидев ребят, – переоденьтесь и помогите Вере Ивановне. Проследите, чтобы все ребята легли спать.

– А вы?

– Сейчас мы со Степаном Фёдоровичем поедем на станцию. Будницкая где-то там.

– И я с вами, – сказал Саша.

– И мы! – в один голос заявили Галка и Анка.

– Нет. Никто не поедет. Идите в дом и быстро переоденьтесь.

– Николай Иванович, я должен поехать, – тихо и настойчиво сказал Саша.

В это время к детском дому подкатил грузовик. Открылась дверца, и на дорогу спрыгнули одна за другой две тёмные фигуры. Большая и маленькая.

– Саша! – крикнула Зорька и заплакала.

А милиционер шагнул к Николаю Ивановичу в светлый круг, очерченный фонарём, и поднёс руку к козырьку.

– Директор? Ваша беглянка? Пройдёмте, пожалуйста, составим протокол…

…Галка и Анка раздели Зорьку, уложили в кровать. Зорьку знобило, во всём её теле поселилась ноющая боль. Николай Иванович спрашивал её о чём-то, но она не слышала, хотя изо всех сил старалась уловить смысл его слов. И ещё почему-то Зорьке было жалко его. Лицо Николая Ивановича за этот день осунулось, пожелтело. Под глазами легли тёмные тени. И от этого седые волосы и брови стали ещё белее.

– Устроить такой номер! – негодовал Кузьмин. – Переполошить весь детский дом!

Бас Кузьмина катился по комнате, отдавался в висках Зорьки тупой болью. Она умоляюще посмотрела на Сашу.

– Скажи… ему… пусть не кричит…

– Подождите, Степан Фёдорович, – сказал Николай Иванович и нагнулся к Зорьке.

– Я… я не хотела… а оно само…

– Убежалось? – спросил Николай Иванович. Он провёл ладонью по голове Зорьки, задержал руку на лбу.

– Ага… я к Васе… на войну… хотела…

– Болит голова? – спросил Николай Иванович не отнимая руки от лба Зорьки.

Кузьмин постучал костяшками пальцев по столу.

– Само… Распустились окончательно, вот и само… собственно говоря. Врут на каждом шагу, хулиганят…

Зорька испуганно взглянула на него. Когда это она врала и хулиганила? Что он говорит?! Боль усилилась. Голову точно стиснул раскалённый обруч. Лицо Кузьмина расплылось в тёмное пятно. Пятна размножились, заполнили комнату, пошли кругами. Зорька в страхе повернулась к Саше, взяла его руку и прижалась к ней лицом.

– Неправда… – прошептала она, хотя ей казалось, что она кричит во весь голос, – неправда… никто не дал… вам права… уши крутить…

Саша осторожно высвободил руку и встал.

– Вы что, не видите?! Ей плохо! – сдавленным голосом крикнул он.

Зорька потеряла сознание. И уже беспамятную её закутали в одеяла и увезли на арбе за много километров от посёлка в районную больницу.

Глава 24. Берегите дружбу

Зорька сидела на узле с простынями возле окна и писала письмо. Она любила забираться в кладовую. Здесь было тепло. От стеллажей с бельём, чемоданами и грудами старой одежды терпко пахло сушёной полынью, которой Маря щедро пересыпала вещи, чтоб не заводилась моль. Здесь Зорька была одна, отрезанная от всего мира. Шум голосов из коридора и спален почти не проникал в кладовую.

«Добрый день или вечер, миленький Вася, – писала Зорька, – я живу ничего. А как ты живёшь? Как твоё здоровье? Сколько ты убил фашистов? Убивай их побольше, не бойся. Враг будет разбит – победа будет за нами! Миленький Вася, я болела воспалением лёгких и теперь уже выздоровела. В больнице было хорошо. Николай Иванович приезжал ко мне в больницу, и Саша тоже приезжал…»

Она обмакнула перо в чернильницу и посмотрела в тёмное, расписанное ледяными узорами окно. Третий день над посёлком метался и выл буран. Сметал со степи тонкий слой снега. Обнажённая земля промёрзла и звенела под ногами.

Зорька болела долго и тяжело. Почти два месяца. За это время она вытянулась, и Маря, притворно сердясь, говорила: если Зорька и дальше будет так расти, то у неё не хватит обрезков надставлять «бисовой дочке» платья.

«Я, когда болела, отстала от школы, и Саша теперь со мной занимается, и я догоню всех, – писала Зорька. – Миленький Вася, если ты увидишь на войне папу и маму, передай им привет, а я не знаю, куда им писать. Миленький Вася, ты за меня не бойся и бей фашистов и в хвост и в гриву, а мы здесь в глубоком тылу будем трудиться не покладая рук, чтобы ковать фронту победу! Миленький Вася, приезжай скорей с победой. Галка не верит, а ты всё равно напиши мне ответ, когда твоя рука отдохнёт от автомата. Очень тебя прошу, напиши мне скорей.

Жду ответа, как соловей лета. Твоя навеки

Будницкая Зорька».

Зорька сложила листок треугольником и старательно печатными буквами выписала адрес. Потом сунула письмо в карман и достала из своего чемодана забинтованную куклу Елизавету. Единственную память о своей прошлой довоенной жизни. Зорька расправила кукле платье, перебинтовала покрепче оторванную руку. Кукла смотрела на неё стеклянными глазами и улыбалась. Будто спрашивала: «Ну, что же ты? Разве ты забыла, как играют в куклы?»

Дверь дёрнулась. Зорька поспешно сунула куклу в чемодан и откинула крючок.

В коридоре стоял запорошённый снегом Саша. Он молча прошёл в кладовую и встал возле окна.

– Что с тобой? – встревожилась Зорька.

– Плохо… с Колей-Ваней, – сказал Саша.

– Как плохо? Совсем?

– Крага за врачом поехал…

Зорька села. С минуту она сидела молча, глядя на Сашу испуганными глазами, потом вскочила, схватила его за руку и потянула к двери.

– Что же мы стоим? Идём… Надо что-то делать… Нельзя же так…

На крыльце директорской толпились ребята. Саша и Зорька прошли в комнату Николая Ивановича. Там были Вера Ивановна и Варя. Воспитательница сидела возле Николая Ивановича и вытирала влажным полотенцем его лицо. Варя наливала в грелку кипяток из чайника. Завидев ребят, Варя сердито вполголоса сказала:

– Вы ещё зачем? Идите, идите… нельзя.

– Кто там? – слабым голосом спросил Николай Иванович.

Он лежал на спине, укрытый до подбородка ватным одеялом.

– Саша?.. Ничего, Варя… мне уже лучше… Иди поближе, Саша, садись…

Николай Иванович выпростал из-под одеяла руку и погладил Веру Ивановну по плечу.

– А вы идите, Верочка… к ребятам… нельзя оставлять… одних…

Вера Ивановна встала, наклонилась к Николаю Ивановичу, поцеловала его в щёку и быстро, ни на кого не глядя, вышла из комнаты.

– Иди сюда… Зоря, расскажи… как твои успехи… в школе?

Зорька села на краешек табуретки и оглянулась на Сашу.

– Хорошо. Я уже почти всех догнала, правда! Мне Саша помогает…

– Задачу решишь… про пункт А?

– Ой, что вы… ещё нет!

Она вспомнила, как без всяких споров и уговоров Николай Иванович убедил её идти в третий класс, когда Зорька вернулась из больницы.

– Ну, Зоренька, – спросил он тогда, – в какой же ты класс пойдёшь?

– Я с Галей хочу, Николай Иванович. Я не хочу одна пропадать. Даша вернётся, тоже с нами будет.

– Вот и хорошо. Договорились. Пойдёшь в четвёртый. Только вот какое дело… надо проверить твою подготовку, чтобы ты не опозорилась перед всеми. Реши, пожалуйста, задачу: из пункта А вышел поезд. Через полчаса навстречу…

Конечно, Зорька не смогла решить эту несчастную задачу. Её и Анка-то потом два часа решала, а она в пятом… Николай Иванович тогда страшно огорчился.

– Что же делать будем? Не хочу, чтобы над тобой смеялись.

– Ладно уж, – сказала тогда Зорька, – поучусь пока немножко в третьем, а как научусь задачи решать, перейду.

Зорька поёрзала на табуретке, устраиваясь поудобнее. Надо же, совсем больной Коля-Ваня, а всё помнит…

Подошла Варя, переменила Николаю Ивановичу грелку и по бежала на кухню за новой порцией кипятку.

– Ничего, Зоренька, подрастёшь… научишься и посложнее задачи решать… – сказал Николай Иванович. Он посмотрел на Сашу долгим взглядом, улыбнулся. – Берегите вашу дружбу, дети… Никому не давайте её в обиду…

– Мы не дадим, правда, Саша? – уверенно сказала Зорька.

Она приободрилась. Раз Николай Иванович улыбается, значит, всё не так плохо. Зорька встала и прошлась по комнате, разглядывая корешки книг на грубых деревянных полках вдоль стены.

– Сколько у вас книг! Смотрите… Пушкин!

– Ты читала Пушкина? – спросил Николай Иванович.

– Ага. Мне ещё мама читала сказки. И в школе уже проходили. Учительница говорила, что Пушкин был из бедной дворянской семьи. Его родители всё время ездили по театрам и балам, и Пушкин был предоставлен сам себе… Жалко, правда?

Саша изумлённо взглянул на Зорьку и, не выдержав, засмеялся. Николай Иванович тихо охнул и прикрыл глаза.

– Николай Иванович, а почему мне «Пиковую даму» нельзя читать? Я взяла в библиотеке, а Кра… Степан Фёдорович отнял. Как закричит: «Кто тебе позволил такие книги читать?» Только я всё равно прочла, потихоньку. Совсем неинтересная.

– Вот видишь… тебе можно всё читать… Только есть такие… книги, которые ты ещё просто не сможешь… понять. Прочтёшь, книга… покажется тебе неинтересной… и ты потеряешь для себя… прекрасную книгу… Понимаешь?

Николай Иванович замолчал. Губы его плотно сжались. Лоб покрылся испариной.

Саша схватил полотенце и стал осторожно вытирать ему лицо. Зорька на цыпочках подошла к кровати.

– Саш, может, Верванну позвать? – шёпотом спросила она.

– Не надо… – сказал Николай Иванович.

– Николай Иванович… а если вас в больницу заберут, – испуганно спросила Зорька, – как же мы… без вас…

Саша сердито взглянул на неё.

– Ничего, – с трудом сказал Николай Иванович и попытался улыбнуться, – будем живы, не умрём…

В комнату быстро вошёл Кузьмин с двумя женщинами в белых халатах.

Саша и Зорька вышли во двор. У крыльца стояла арба, устланная сеном. На костлявой спине лошади лежала снежная нашлёпка. А чуть подальше, у двери в корпус, окружив Веру Ивановну, стояли ребята.

Николая Ивановича увезли в больницу.

В спальнях девчонки ревели в голос. Зорька забралась в кладовую. Саша уговаривал её идти спать, но она не слушала его, заливаясь слезами.

– Успокойся, малыш, всё обойдётся… Сделают Коле-Ване операцию, он поправится и вернётся к нам… Коля-Ваня не такой, он не бросит нас…

– А если… если… Крага…

– Ну, перестань реветь… Нас же с тобой двое, малыш… Вдвоём нам никто не страшен, верно?

– Ага, – сказала Зорька, успокаиваясь.

Саша обнял её, прижал к себе и погладил по голове.

– Скоро Даша твоя приедет.

– Правда? А ты откуда знаешь?

– Коля-Ваня сказал. Дашу после больницы в другой детский дом отправили, а Коля-Ваня написал, чтобы её к нам опять перевели. Как только получат разрешение, так Вера Ивановна или Маря поедут за нею.

– Ой, Саша! Как здорово! Ты ещё не знаешь, какая Даша хорошая… Она просто ужас какая справедливая!

– Ну вот, а теперь иди спать. Уроки все сделала?

– Ага…

Дверь в кладовую распахнулась. На пороге стоял Кузьмин.

– Дмитриев? Будницкая? – удивлённо, словно не веря своим глазам, спросил он.

Саша стоял всё так же, прижимая Зорьку к себе, и смотрел на Кузьмина.

– Так-так, Дмитриев… – вертя трубку в пальцах, насмешливо сказал Кузьмин.

Саша вспыхнул, отстранил от себя Зорьку.

– Беги…

Зорька опрометью, со всех ног бросилась в спальню. Щёки её горели. Она не могла понять, отчего ей вдруг стало так стыдно, точно в их дружбе с Сашей было что-то нехорошее.

Сзади неё слышался гневный бас Кузьмина и заикающийся от волнения возмущённый голос Саши.

Не раздеваясь, Зорька забралась в постель и укрылась с головой.