Текст книги "Зорькина песня"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 30. Никто им не поверит

Вера Ивановна пришла поздно. Девочки ещё не спали. Зорька сидела на своей кровати в той же позе, что и у госпиталя, и молчала. За это время она словно разучилась говорить. Воспитательница медленно, точно каждый шаг давался ей с трудом, подошла к столу и села, положив голову на согнутые локти.

– Это всё Крага наделал, – сказала Галка.

Воспитательница подняла голову.

– Галя Ляхова, – ровным, каким-то чересчур ровным голосом сказала она, – ты ещё слишком мала, чтобы судить поступки старших.

– А что, неправда, что ли? – не унималась Галка.

– Он со своей Щукой думает, что мы ничего не знаем…

– Прекрати! – крикнула Анка, и это было так неожиданно для спокойной и всегда такой выдержанной Чистовой, что Галка невольно замолчала.

Вера Ивановна пристально посмотрела на Ляхову.

– Что вы знаете, Галя?

– А всё! Мы с Зорькой своими ушами слышали, как Крага со Щукой на кухне ругались. Щука ему за нашу гречку полушубок дублёный купила, правда же, Зорька? И ещё нам хлеба давала, чтобы молчали, и грозилась!

– Что же вы раньше мне ничего не рассказали? – спросила Вера Ивановна. – Как же вы могли? Мы с Сашей… Да, да, одевайтесь, Галя и Зоря, надо сейчас же пойти и рассказать всё, сейчас же…

Анка вытащила из тумбочки миску с холодным картофельным пюре и кусочком селёдки и поставила на стол.

– Поешьте сначала, Верванна, вы же на ногах не стоите. – Анка смущённо замялась и стала настойчиво совать ложку в вялые пальцы воспитательницы.

Девчонки окружили их.

– Поешьте, Верванна, – хором упрашивали они.

Вера Ивановна встала. Глаза её странно заблестели.

– Спасибо! – дрогнувшим голосом сказала она.

– Я за чаем сбегаю, – неожиданно сказала Зорька и, как была – в трусах и майке, выбежала из спальни.

Кухня оказалась на замке. Зорька обежала вокруг столовой. Одно окно было незапертым. Она вскарабкалась на подоконник, влезла в столовую и через окно раздаточной пробралась в кухню. Чай в котле был ещё тёплый. Зорька взобралась на плиту, зачерпнула кружку. Прочно вмазанный в плиту котёл неожиданно зашатался и провис боком. Зорька испуганно спрыгнула с плиты. Что это с котлом? Но раздумывать было некогда, надо было принести Вере Ивановне чай, пока он не остыл совсем.

Во флигеле Кузьмина горел свет. «Интересно, что сейчас Крага делает?» – с ненавистью подумала Зорька. Она подошла ближе. Сквозь неплотно прикрытые рамы доносились приглушённые голоса.

– Ты, Стёпушка, ешь, – услышала Зорька ласковый голос Щуки, – мало ли что бывает… Оклемается мальчишка. А я тебе кашки рисовой наварила на молочке, с сахарком, маслице сливочное сегодня получили…

«Рисовая каша на молоке! – поразилась Зорька. – Надо же! И масло! Саша в больнице, а они кашу едят».

– Проклятие! – громко сказал Кузьмин. – Надо же такому случиться! Сто лет стояла – и ничего, собственно говоря, а, тут… И зачем вам понадобилось дом перестраивать? Втравили меня в эту историю, что? Теперь следствие начнут… вы, конечно, в стороне останетесь!

– Не пойму, Стёпушка, что ты виноватишь себя без вины? В кухне плита провалилась, нужно было кирпич поправить, не оставлять же деточек без горячего? Смекаешь?

– Какая плита? – не понял Кузьмин.

– Кухонная, – значительно сказала Щука, – не понимаешь? Эх, Стёпушка, Стёпушка, молодо-зелено, ко всякому делу надо ум приложить, тогда и толк станет. И что б ты без меня делал?

– Да вы объясните толком, собственно говоря, что? – сердито сказал Кузьмин.

– Я кирпичики-то из плиты повытаскивала, побила, – Щука понизила голос до шёпота, и Зорька с большим трудом различала слова, – починка требуется, смекаешь?

– Так-так, – недоверчиво и в то же время радостно протянул Кузьмин, – смекаю, смекаю, собственно говоря… Чёрт возьми!

«Гадина, гадина, – чуть не плакала от злости Зорька, – так вот почему котёл провалился!»

– И не убивайся зазря, не в таких переделках бывали, – продолжала втолковывать Щука. – Люди на войне тыщами гибнут, и то ничего, а эти безродные кому нужны? И воспитательницу к рукам приберём. Время голодное, страдальное, подкинем ей хлебца, мясца, маслица… Свою выгоду только дурак не соблюдает, смекаешь? А детям одним кто веру даст?

Зорьку охватила слепая, безрассудная злоба. «Значит, никто нам веры не даст? А-а, сговорились!» Она соскочила с завалинки, поискала глазами камень и, не найдя его, швырнула в окно кружку с чаем.

Стекло разлетелось вдребезги.

Зорька кричала и топала ногами. Страха не было. Была только страшная, ослепляющая ненависть к этим двоим…

Внезапно Зорька почувствовала, как шершавая ладонь закрыла ей лицо.

– Замолчи! – Кузьмин схватил Зорьку за плечи.

Зорька дёрнулась, вырвалась и помчалась через двор к воротам, вихрем пронеслась мимо Щуки и выбежала на улицу.

Она неслась в темноте по улице, радуясь, что так ловко удрала от Краги, и бежала до тех пор, пока ноги сами не принесли её к дому старика Токатая.

Возле калитки она остановилась, перевела дыхание. Пот градом струился по лицу, щипал глаза.

«Сейчас всё, всё расскажу, – решила Зорька. – Может, он уже написал бумагу большому начальнику в город? Ничего, теперь ещё напишет и про Сашу тоже, и как Щука плиту в кухне нарочно разобрала».

В окнах мазанки было темно. Зорька долго стучала в двери. Никто не отзывался. Тогда она подошла к юрте и, откинув войлок, заменяющий дверь, позвала:

– Дедушка Токатай!

В тёмном проёме показалась Кульшат.

– Кто здесь?

– Это я, Зорька… мне дедушку Токатая надо… очень-очень надо!

– Какая Зорька? – удивилась Кульшат и вдруг заплакала. – Совсем плохо стало, Зорька, ой, плохо… Аллах прогневался на нас… Брат большой командир на войне… бумага пришёл… погиб! Горе пришло в наш дом, Зорька…

Зорька попятилась. Приготовленные слова о делах в детском доме застряли в горле. А Кульшат плакала, не вытирая слёз, и всё говорила, безвольно свесив вдоль тела руки. Длинные, распущенные волосы падали ей на плечи, как траурная шаль.

– А как же… бумагу… он хотел бумагу? – растерянно прошептала Зорька.

– Бумага пришла… брат погиб, – сказала Кульшат и закрыла лицо рукавом.

Зорька повернулась и медленно побрела к калитке. Что же теперь делать? Саша в больнице, а Крага и Щука в стороне, всё им сойдёт с рук?.. А что, если дедушка Токатай ещё не написал бумагу в город? Что же тогда делать? Покориться Краге?

«Ну нет! – решила Зорька. – Пойду в город, найду самого большого начальника и всё ему расскажу. Узнает тогда Щука, как нам никто не поверит!»

Было далеко за полночь, когда Зорька вышла из посёлка на широкую проезжую дорогу, ведущую в город. Выбегая из спальни за чаем, она впопыхах не надела платья и теперь дрожала от ночной прохлады.

Луна светила сбоку, и тень Зорьки, чёрная, странно укороченная, бежала рядом. Ровная, без единого деревца степь серебрилась, залитая лунным светом, и только по обоим бокам дороги узким частым забором росла лохматая трава. В её густой тёмно-синей тени что-то всё время звенело, потрескивало, точно невидимые портные рвали на части плотную материю и стрекотали на своих волшебных машинках.

На окраинных дворах посёлка лаяли собаки, протяжно, словно спросонья, прокричал ишак.

Зорьке было немного жутко в этом огромном, по-ночному незнакомом мире, и она, стараясь ступать твёрже, громко запела. Слежавшаяся дорожная пыль, шурша, порскала под ногами.

 
Пусть, пусть, пусть
Узнает эта Щука!
На свете правда есть!
Есть! Есть! Есть!
 

Зорька пела громко, размахивая в такт шагам руками, и в сердце её разливалась отвага.

Глава 31. Зорькина песня

В город Зорька пришла, когда уже совсем рассвело и улицы стали людными. Шатаясь от усталости, Зорька упрямо шла и шла от одного дома к другому, читая вывески. Ночью в степи ей казалось, что стоит только прийти в город, как она сразу увидит нужный дом, но больших домов в городе было много, и все они походили друг на друга.

Наконец на другой стороне улицы Зорька увидела красивое, не похожее на другие здание с голубым, блестящим на солнце куполом и двумя высокими круглыми резными башнями. Громадная арка над узорчатой дверью была выложена цветными стеклянными плитками. «Здесь!» – решила Зорька и из последних сил побежала через дорогу.

Внезапно рядом с её лицом мелькнули чёрные усы, кто-то больно схватил её за плечо, дёрнул в сторону. Зорька увидела разгневанного милиционера. Он крепко держал Зорьку за руку и тащил за собой к тротуару.

– Ты человек или машина? – сердито спрашивал он на ходу.

– Че… человек, – растерянно прошептала Зорька.

– Почему тогда, как машина, по мостовой ходишь? Для людей тротуар есть. Машина задавит, мамка плакать будет: зачем моя дочка такая глупая, под машину попала, а?

– Моя мама на войне…

Милиционер пошевелил усами.

– У такой героической мамки такая глупая дочка, – уже добродушно сказал он и подмигнул: – Давай ходи домой, лицо мой, руки мой, платье надевай. В трусах, понимаешь, только мальчишки ходят.

– Дяденька, пустите меня, мне в тот дом надо, к самому большому начальнику.

Милиционер нагнулся к Зорьке.

– К самому большому? – удивлённо переспросил он. – Зачем?

– Надо. Мне очень, очень надо…

– Тогда тебе другой дом надо. Это мечеть. За этой улицей другая, направо, будет, там ещё сад такой большой увидишь и красивый белый дом с красным флагом. Там начальник.

– Он там живёт?

– Там горсовет. Советская власть, понимаешь? Исполком.

– Ага, – Зорька кивнула и, забыв от радости поблагодарить, побежала в ту сторону, но милиционер догнал её, взял за руку.

– Вместе пойдём… ты где живёшь?

Зорька шла рядом с милиционером, еле успевая за его широкими шагами, и доверчиво рассказывала о своём житье в детском доме.

– Немножко неправильно идём, – сердито говорил милиционер. – Твоего Крагу в милицию надо. Давай к начальнику милиции пойдём?

– Нет, нет, – быстро сказала Зорька, – в горсовет надо.

В этом доме, как сказал милиционер, Советская власть, а Зорьке был нужен самый большой начальник.

В маленькой светлой комнате перед дверью в кабинет председателя исполкома сидела за письменным столом старушка в очках. Она куталась в серый пушистый платок и слушала военную сводку.

– Нам к Ивану Спиридоновичу, – сказал милиционер.

Старушка выключила радио и встала.

– Иван Спиридонович занят. Готовит доклад, – сказала она, удивлённо разглядывая Зорьку, её сиреневую грязную майку и длинные, до колен, трусы. – А вы по какому делу?

Милиционер что-то сказал старушке, открыл дверь и втолкнул туда Зорьку.

– Иди! Я здесь подожду.

Зорька вошла в кабинет. От усталости и волнения у неё подкосились ноги. Однорукий седой мужчина выбежал из-за стола и подхватил Зорьку.

– Что случилось? Откуда девочка?

– Я из детдома, – прошептала Зорька.

Председатель исполкома посадил её на чёрный кожаный диван и сел рядом. Налил в стакан воды из графина.

Зорька сконфуженно улыбнулась и торопливо, боясь, что слабость вернётся и она не успеет, начала рассказывать о Кузьмине, о Саше, о Щуке, обо всём, что произошло в детском доме с тех пор, как заболел Николай Иванович.

Иван Спиридонович слушал Зорьку молча, наклонив крупную, коротко стриженную голову.

А когда Зорька начала рассказывать о нечаянно подслушанном ею последнем разговоре Кузьмина со Щукой, Иван Спиридонович встал, поставил стакан на стол так, что вода в нём плеснула через край, и заходил по кабинету, кренясь на ту сторону, где пустой рукав гимнастёрки был заправлен под ремень. Потом он подошёл к двери, распахнул её и приказал:

– Машину! И начальника милиции быстро!

Через час Зорька, накормленная старушкой секретаршей, закутанная в тёплый пушистый платок, уютно устроилась на заднем сиденье исполкомовского газика с брезентовым верхом. Впереди, возле шофёра, сидел грузный начальник милиции, а рядом с Зорькой на заднем сиденье – хмурый, сосредоточенный Иван Спиридонович.

Машина неслась в посёлок по степной дороге, покачиваясь на ухабах. Люди в машине молчали. Зорька тоже молчала и смотрела в окно.

Куда ни кинь взгляд – шелковистая весенняя степь. Колышется по ветру ковыль. Ходят по степи волны. Переливаются разными красками. То серо-зелёные, то зеленовато-синие… А среди ковыля маки. Будто вся степь утыкана красными флажками. Чем дальше, тем чаще флажки, а у самого горизонта будто вся степь красным огнём полыхает.

«Как только приедем, нарву Саше маков, – подумала Зорька. – Вот обрадуется он, когда всё узнает… И Коля-Ваня, когда выздоровеет, тоже обрадуется».

В посёлок приехали неожиданно быстро. Так быстро, что Зорька даже удивилась. А она-то шла всю ночь!

Возле ворот детского дома шофёр затормозил. Ребята окружили машину, во все глаза разглядывая важную Зорьку в большом пуховом платке.

– Вот даёт! – сказал Генька. – Верванна тебя всю ночь искала… А утром пришёл какой-то старик, сказал, что ты к нему приходила.

– Дедушка Токатай? – удивилась Зорька.

– Точно! – подхватила вездесущая Галка. – Они с Верванной возле школы долго разговаривали, а потом старик сходил за подводой и они уехали в город.

– Тише вы! – быстро сказала Анка. – Крага!

В глубине двора показался Кузьмин. Увидев председателя исполкома и начальника милиции, Кузьмин приветливо ещё издали заулыбался и заспешил к ним. Высокий, загорелый, со сверкающими на груди значками, в начищенных скрипучих крагах. Хромал он сегодня больше обычного, опираясь на сучковатую резную палку.

Иван Спиридонович стоял возле машины не двигаясь и, наклонив голову, исподлобья смотрел на приближающегося Кузьмина. Рядом с председателем исполкома, расставив ноги, стоял, засунув руки в карманы, начальник милиции.

По мере приближения лицо Кузьмина теряло приветливое выражение, на нём появилась откровенная растерянность. Он заметно побледнел.

– Здравствуйте, Иван Спиридонович, – сказал Кузьмин дрогнувшим голосом.

– Здравствуйте, Степан Фёдорович, – неожиданно вежливо, даже приветливо ответил Иван Спиридонович.

Зорька с тревогой посмотрела на председателя исполкома.

«Что же это? Ведь так здороваются только с хорошими людьми…»

– Прошу в мой кабинет, – веселея, сказал Кузьмин и широким хозяйским жестом повёл рукой в сторону директорской, – дети, идите по своим делам.

– Сейчас пойдут, – сказал Иван Спиридонович и, окинув взглядом насторожившихся ребят, спросил улыбаясь: – Ну, смена, как живём? Растём, едим, дышим? Почему глаза хмурые?

– Растём, едим, дышим, – вежливо, в тон председателю исполкома, ответила Наташа.

И вдруг Галка громко сказала:

– Плохо живём!

Иван Спиридонович перестал улыбаться.

– Что же, ребята, сейчас всем трудно. Война. Придётся потерпеть до победы. Но, может, у вас что-нибудь особенное случилось? Тогда рассказывайте.

– А разве вам Зорька ничего не рассказала? – недоверчиво спросила Галка.

– Поэтому я и приехал, – Иван Спиридонович отошёл в сторону, сел на бревно у забора.

– А Коля… Николай Иванович к нам когда вернётся? – спросила Анка.

– Скоро, теперь уже совсем скоро. – Иван Спиридонович сделал приглашающий жест рукой. – Садитесь, ребята, побеседуем. Зорька мне всё рассказала, но я хотел бы ещё и вас послушать.

Кузьмин глубоко вздохнул и, опустив голову, пошёл к дому. Следом за ним неторопливо и грузно зашагал начальник милиции.

– А Щука ещё говорила, что нам никто не поверит, – сказала Зорька, усаживаясь на бревно рядом с председателем исполкома. – «Кому эти безродные нужны?»

– А ты сама как думала? – спросил Иван Спиридонович. – Есть правда на свете?

– А я не думала. Я просто знала, и всё. Зачем бы я тогда к вам пошла? – ответила Зорька, глядя на удаляющуюся фигуру Кузьмина.

Глава 32. Жизнь продолжается

К середине мая природа утратила все краски. Осталось всего две: синяя и жёлтая. Синее небо и жёлтая горячая пыль на дороге, жёлтые травы в степи, жёлтый песок, жёлтые дома, жёлтое солнце…

Пыль прожигала подошвы ботинок, точно Зорька бежала по раскалённой плите. Платье на спине взмокло от пота.

Окна в домах посёлка были закрыты от зноя ставнями. Даже собаки не лаяли; лежали бессильно в зыбкой тени под дувалами и тяжело дышали, вывалив розовые языки. Только серые ишачки, неторопливо отмахиваясь хвостами от слепней, тупо жевали сухую траву, росшую кустиками вдоль дороги и по краям арыков.

Двери госпиталя были закрыты. Во дворе и в саду ни души. Зорька побегала вокруг здания, пытаясь заглянуть в зашторенные окна. Потом уселась на завалинку с северной стороны, где была хоть какая-то тень.

Наверное, в госпитале тихий час, подумала она. Значит, придётся долго ждать. А Сашина палата на втором этаже, разве доберёшься? Эх, надо было раньше приходить… а как раньше, если из школы теперь не убежишь, пока не кончатся все уроки? Конечно, это ребята правильно решили – встретить Николая Ивановича так, чтоб ни одной плохой отметки, ни одного прогула не было. И чтоб Веру Ивановну не огорчать, раз она теперь за директора осталась. А Кузьмина скоро судить будут, и Щуку тоже. Петька с Верой Ивановной и Марей в город ездили к следователю, говорили, что Крага заявление подал, чтоб его на фронт отправили… Только ему всё равно не разрешили. И правильно… Теперь узнает, как ухи крутить! Безродные… Сам он безродный, если на то пошло!

– Ты чего тут сидишь?

Перед Зорькой стояла Нюська с двумя пустыми вёдрами в одной руке, а другой она прижимала к боку жестяной таз с грязными бинтами.

– Жду, когда тихий час кончится. Мне Саша нужен.

Нюська сердито шмыгнула носом.

– Нарушитель злостный твой Дмитриев. Я так главному врачу и доложу. Пусть теперь сам к нему какие хочет меры принимает, а моих сил нет.

Зорька испуганно вскочила.

– Ч-что с ним?

– Ничего. Весь тихий час в кустах обретается.

Зорька чуть не бросилась Нюське на шею. А она-то было решила, что с Сашей новая беда приключилась.

Она пробралась сквозь пыльный серовато-зелёный частокол шиповника в дальнем углу сада, за сараями. Здесь, на маленькой тенистой полянке, укрытый сверху ветками, точно в шалаше, лежал Саша и читал книгу. Зорька уселась рядом, потирая расцарапанные в кровь ноги.

– Ничего себе, забрался…

Саша перевернулся на спину, положил здоровую руку под голову, улыбнулся. Больная рука, забинтованная до локтя, покоилась на животе.

– Зато Нюська не отыщет.

– Ну да, не отыщет… Она грозится самому главному врачу нажаловаться.

– А пусть… – Саша прикрыл глаза. Солнечные пятна упали ему на лоб, позолотили пушок на щеках. Он блаженно потянулся и сказал не открывая глаз: – Меня всё равно не сегодня, так завтра выпишут!

– Правда? – обрадовалась Зорька. – Попросись сегодня. Тут дела такие наступают, а ты всё лежишь и лежишь.

Саша тревожно взглянул на Зорьку.

– Какие ещё дела? Опять что-нибудь натворила?

Зорька обиженно надула губы. Сразу и натворила… Ну, просто никакого доверия к человеку, разве так можно жить?

– Я к тебе… я к тебе бежала, а ты… – горько прошептала она и отвернулась.

Саша сел, взял её руку и легонько сжал пальцы.

– Не сердись, малыш. Я всё время жду, что с тобой случится что-нибудь нехорошее…

Зорька тут же забыла свою обиду и удивлённо посмотрела на него.

– А почему со мной должно случиться нехорошее?

– Характер у тебя такой… неспокойный.

– Ну вот ещё! – Зорька польщённо улыбнулась. – И совсем мой характер тут ни при чём. Дело в том… дело в том, что Маря сегодня уезжает за Дашей! А завтра… – она хитро прищурилась, – угадай, что будет завтра? Ни за что не угадаешь!

Сзади затрещали ветки, и на полянку, чуть ли не на головы Саши и Зорьки, свалились горячие мокрые Петя Заяц, Генька и Галка.

– Ага, вот вы где!

– Хватай диверсантов!

– А Нюська нас из ведра окатила, – задыхаясь от смеха, объявила Галка. – Ох и вредная она… Прямо как Наташка! Всё из себя строит! Зорька…

– Да подожди ты, трещишь, как трещотка! – Петька уселся рядом с Сашей и осторожно потрогал забинтованную руку. – Здорово болит?

– Иногда… Так что у вас там происходит? Зорька тут такого тумана напустила, без компаса не пройдёшь.

Генька хотел было сказать, но Зорька быстро прикрыла ему рот ладошкой.

– Ой, не говорите ему, пусть сам угадает!

– И не стыдно больного человека мучить? – притворно сердясь, спросил Саша. Он повернулся к Геньке и схватил его здоровой рукой за горло. – А ну, выкладывай, презренный, а то прикажу Нюське сварить тебя живьём в молоке!

– Тю! – Галка засмеялась. – Придумал тоже! Да ты и вскипятить его не успеешь, как Генька всё молоко выпьет!

– Это точно, – серьёзно сказал Генька. – Мы с моим братаном Мишкой каждый день по два литра молока выпивали и бубликами закусывали. Я молоко уважаю.

– И Зорька уважает, – съехидничала Галка.

– Так я же не для себя, я для Даши…

Саша отпустил Геньку.

– Петро, друг, выручай. Эту мелюзгу до вечера не переговоришь.

– Ладно, хватит мучить человека, – сказал Петька, – завтра мы все поедем в город встречать Николая Ивановича. Председатель колхоза две подводы дал.

– Наконец-то! – обрадованно воскликнул Саша и тут же опечалился. – А я? Вы все поедете, а я здесь останусь? Ну, нет! Не отпустят – убегу!

– Правильно! – в один голос подхватили ребята. – Иди прямо сейчас к главному, пусть выписывает, и всё!

Зорька решительно поднялась, одёрнула платье.

– Я с тобой, – сказала она, – пусть только попробует не выписать!

На следующее утро возле детского дома остановились две подводы с высокими бортами из серых щелястых досок. Девочки украсили подводы цветами. В гривы лошадей вплели бумажные красные ленты. Для этого Анка и Нина Лапина весь вечер накануне красили акварелью газетные полоски. Мальчишки натащили в подводы сухой травы, чтобы Николаю Ивановичу было мягко сидеть. Возчики в широких войлочных шапках с загнутыми полями невозмутимо сидели на передках, поглядывая на суетливых ребят тёмными узкими глазами.

Наконец все уселись. И сразу же запели. Так и ехали через весь посёлок с песнями. А когда выехали в степь, примолкли. Вера Ивановна приказала девочкам повязать головы косынками, а мальчикам надеть шапки. Чтобы не напекло солнцем головы.

Зорька сидела на передней подводе рядом с Сашей, привалившись головой к его плечу, и сквозь прижмуренные ресницы смотрела на степь.

Ещё несколько дней назад она была праздничной; цвела красными маками, голубела ковылём, а сейчас пожухла и сникла. Песчаные гряды перемежались глиняными, растрескавшимися от жары площадками – такырами. Пыль хрустела на зубах. Высоко-высоко в синем небе одиноко парил орёл.

В город приехали за полдень. Ребята, убаюканные долгой дорогой, сонно потягивались. От жары всем страшно хотелось пить. Возле чайханы Вера Ивановна велела остановиться. Здесь, у глиняного забора, стояла водопроводная колонка, а под колонкой длинное деревянное корыто – поить скот.

– Всем умыться и привести себя в порядок, – скомандовала воспитательница.

Петька Заяц принялся качать ручку колонки, а девчонки с хохотом поливали друг друга водой. Саша опасливо отошёл в сторону, прикрывая забинтованную руку от брызг.

Галка залезла прямо в корыто, вымокла с ног до головы и, хватая за ноги девчонок, тащила их в воду.

– Лях хватит, – взмолился Петька. – Вылезай, поросёнок несчастный!

Галка улеглась в корыте и с блаженной улыбкой стала бить ногами по воде. Брызги фонтаном летели в стороны.

Вера Ивановна, смеясь, вытерла заслезившиеся глаза, протёрла стёкла очков, на которые попали брызги воды.

– Посмотри, на кого ты стала похожа, Галя! А ну-ка вылезай! Иди покачай воду, пусть Петя тоже умоется.

Но Галка уже затащила в корыто Зорьку, и теперь они вместе барахтались в воде, визжа от радости на всю улицу.

– Ляхова, ты не слышала, что Вера Ивановна сказала? – возмущённо спросила Наташа. – Иди сейчас же качать воду.

Галка вылезла из корыта, пошлёпала ладонями себя по мокрым бокам.

– Ух, и хорошо же! Сейчас подкачаю, только платье отожму.

– Вера Ивановна приказала, чтоб скорее, – не унималась Наташа.

– Опять командуешь? – насмешливо спросила Анка. – Сами слышали, не глухие. Иди сама и подкачай. Не больная.

Наташа вспыхнула и повернулась к воспитательнице: дескать, видите, Вера Ивановна, какие они? Разве с ними можно по-хорошему?

– И в самом деле, Наташа, – сказала Вера Ивановна, – покачай сама.

Ребята мгновенно перестали плескаться и обступили Наташу и воспитательницу. Наташа вскинула голову, голубые глаза её гневно сузились и потемнели. Она, видимо, ждала, что ребята начнут сейчас кричать ей обидные слова, и приготовилась дать отпор. Поставить их на место. Но ребята молчали, и от этого их упорного неприязненного молчания Наташа вдруг как-то сникла и побледнела.

Зорька смотрела на Наташу с удивлением и жалостью. Куда подевалась хвалёная красота старосты? А Вера Ивановна словно не видела растерянности Наташи, не замечала молчавших рядом с нею ребят. Привычным движением заложила короткие волосы за уши, полезла зачем-то в карман платья, поискала там что-то и, не найдя, словно случайно взглянула на Наташу и спросила будничным голосом:

– Ну, что же ты стоишь, Наташа? Разве это так трудно?

Наташа подняла голову, оглянулась и медленно пошла к колонке. Ребята также молча расступились, пропуская её.

Зорька тронула воспитательницу за руку.

– Вера Ивановна, как же мы такие мокрые приедем к Николаю Ивановичу?

– Ничего, Зоря, пока доедем, высохнем.

– А я уже весь начисто обсох, – сказал Генька.

– Эх, искупаться, что ли, напоследок! – крикнула Галка. – А ну, Наташка, качай живее, всё равно сохнуть!

И верно, когда подъехали к больнице, все успели высохнуть. Николай Иванович уже ждал их на крыльце больницы. Похудевший, с желтоватым обострившимся лицом. Но глаза его под белыми нависшими бровями светились радостью.

Ребята кинулись к нему.

– Осторожнее, – забеспокоилась Вера Ивановна. – Николай Иванович ещё не совсем здоров… Не затолкайте его.

– Ничего, ничего, Веруша…

Держась за плечи ребят, Николай Иванович прошёл через двор и взобрался на подводу.

– Ну, вот я и дома…

– Ещё не дома! – закричали ребята. – Приедем, тогда дома!

– Тогда… в путь!

А путь предстоял долгий. Зорька уселась между Николаем Ивановичем и Сашей и подумала о том, что скоро настанет лето. Девочки поедут в колхоз на прополку риса, а мальчишки на сенокос, и соберутся все вместе только осенью, перед началом занятий в школе. А осенью, может, и война кончится. Приедут с фронта папа, мама, Толястик, Вася, и поедут они все вместе домой, к бабушке…

Саша пощекотал Зорьке за ухом сухой травинкой.

– Спишь?

– Не, – не открывая глаз, Зорька блаженно улыбалась, – думаю.

– О чём? Или секрет?

Какой же это секрет, подумала Зорька, если они и Дашу с собой возьмут, и Сашу и станут жить все вместе, одной семьёй? Ах, как же хорошо они будут жить после войны! Вот только… Как же быть с Галей? Оставить её здесь? И Анку оставить? И Марго, и Колю-Ваню, и Верванну? Но ведь это же просто невозможно – оставить их здесь и уехать!

Зорька заёрзала, толкнула задремавшего Сашу. Он пробурчал что-то невразумительное сонным голосом. Зорька притихла, страшась задеть Сашину больную руку. И снова принялась думать. Думала она долго, пока не уснула. Голова её упала на колени Николая Ивановича, и уже во сне она окончательно запуталась и никак не могла разобраться, где папа, а где Николай Иванович… где Толястик, а где Саша. И где теперь её настоящая семья?